По-человечески

«Помните: у человека нет выбора – он должен оставаться человеком!»

Лец

— Не отмалчивайтесь, учитель, — спокойно, неторопливо тянет Ло Бинхэ. Добром сговориться хочет. Вид делает, что добром. Шэнь Цинцю научился понимать, когда мнимое спокойствие Императора страшнее открытых угроз. — По ком ваши сожаления? Прямо спрашивает Император. Имя ждёт. Как же ждёт и как же не желает его слышать. — Сожалею, что больше не могу презирать Юэ Цинъюаня, — и улыбка едва гнётся на губах, гневен мастер Сюя. Гневен на главу Юэ, гневен и на своего ученика, заставляющего его говорить. — А хочется. Ло Бинхэ удивлён. Не это имя он ждал. Не этим именем гнев свой насытить желал. Шэнь Цинцю полностью поворачивается к стоящему у него за спиной Повелителю. Слегка откидывает голову назад, с вызовом и насмешкой глядит. Хотел имя? Довольствуйся. Не в одиночестве же этому мастеру тут от злости с ума сходить. — Сожалею, что он вновь оказался достойным человеком, — говорит, а губы едва размыкает. Сжимаются они в бессильной злости: — которому не повезло иметь такого брата, как я. Ло Бинхэ улыбается уголком губ. Смешон его учитель. Столько лет обиды баюкал, упивался чувством одиночества, наслаждался своей горькой судьбой, а тут на тебе. Не бросал его благородный Ци-гэ, неустанно думал о нём и ради него душу свою с мечом связал, летами жизни пожертвовал. Всё сделал, чтобы сдержать обещание. А когда и этого стало мало, так за оправданиями глава Юэ не спрятался. Терпеливо сносил упрёки неблагодарного шиди. Шэнь Цзю было милее оставаться брошенным, чем должным. Да где теперь тот долг вернуть? Он вновь не чета своему брату. А ведь казалось, что они наконец стоят вровень. Девятый Шэнь и предавший его Ци-гэ стоили друг друга, а теперь мастеру Сюя и смотреть ему вслед не дано. Да, смешон учитель. Смешон и жалок. — Ты всё припоминаешь мне сгинувшего шишу. С особой интонацией говорит, насмехается особо низко. Над памятью собственного Бога насмехается. Ло Бинхэ в лице не меняется, да только пальцы под широким рукавом в кулак сжимаются. Хрустят мелкие косточки кисти. Пергамент кожи порвать норовят. А на губах учителя расплывается яд. Повелитель может простить учителю сожаления о живом главе Юэ, но не простит скорби по мёртвому Богу. — И чего он тебе так покоя не даёт? Вот уж чья кончина ни печали не вызывает, ни сожалений. Голова Лю Цингэ была пустой и смерть пустой вышла. Пальцы разжимаются, оставляя неровные заеды от впившихся в ладонь ногтей. Нашёл покой Император в обмане. Любопытно, надолго ли хватило б того покоя, узнай Повелитель, что его драгоценный учитель о смерти шиди не сожалеет — то правда. Вот только Шэнь Цинцю жаль, что он больше светло улыбаться не может. Ведь глупость и доброта Бога на его чистых небесах так смешили змею, что ползла по грязной земле. — А больше всего сожалел о том, что ты оказался непохожим на меня, — и взгляд, в котором тусклым стало небо и зелень травы иссохла, на миг становится прежним. До помешательства озлобленным. — Оказался лучше меня. Маленький принц гневно отфыркивается. Проклятый бамбук убрать не успеваешь, чтоб путь себе освободить, а стебли его уже на место становятся. Оттого и бьют больно. И какой помешанный высадил тут эти кусты? Позади раздались встревоженные голоса нянек. Ло Цзинъянь поморщился и продолжил пробираться дальше. Наверняка сюда не сунутся, если голова дорога. Не то чтоб принц свою дёшево оценивал, но кто посмеет сказать хоть слово единственному сыну главы Байчжань? Единственный сын своей дорогой головой недовольно качает, когда замечает человека. И человек человеком же. А где обещанное чудовище, из-за которого запрещалось сюда ходить? Не ради ж этого старика, в самом деле, демоны и по сей день бамбук здесь насаживают? А человек человеком поднимает взгляд. И избалованный принц, не ведающий ни страха, ни покоя, поневоле пятится. Он боится. Ло Бинхэ уже и забыл, что его учитель может так смотреть. Мгновения не проходит, а шицзунь взгляд свой отводит. И вновь тускнеет цвет цин в смирении, совсем ему не подходящем. В смирении задушенном и в окно глядит, хмурится недовольно. Повелитель насмешливо приподнимает бровь. Так прежде люб был шицзуню бамбук, так радовались его глаза зелени стеблей, а ныне зрелище то претит. Ещё б. Столько лет, кроме этой рощи, ничего и не видел. И столько лет на уме такие глупости держал. И слово ж какое пакостное для этих глупостей подобрал — сожаления. Ло Бинхэ брезгливо кривится. Учитель не жалеет Бога, чьего общества искал, но жалеет о благородстве главы Юэ, которого презирал. Не жалеет о разбитом ядре, но жалеет об ученике, выросшем не таким чудовищем, как ему полагалось. Это не сожаления, это гордыня. Не по нраву спесивому главе Цинцзин, поднявшемуся из низов, что люди вокруг него не такие мелочные, не такие падкие на власть и силу. — Было б понятно, если б ты из злобы вредил мне. Но ты оказался совсем не похожим на меня. Почему? Ло Бинхэ думал над словами учителя с полмгновения, а после тихо и безобразно рассмеялся. Что он мог ответить? Нет в мастере Сюя доброты, потому нет в нём понимания, что юный Ло Бинхэ всеми силами пытался заслужить признание своего учителя. Пытался выгородить его перед другими и оправдать его жестокость перед собой. Прежде всего перед собой. Ведь каждый видит в другом лишь то, что есть в нём самом. Наверное, потому в юности Ло Бинхэ видел в своём шицзуне небожителя, пожалевшего безродного щенка. — Старик, ты слышишь? Шэнь Цзю нос свой, высоко задранный, воротит от несмышлёныша. Сил нет на него смотреть. Увидел только — и чуть окончательно с рассудком не попрощался. Растрёпанный, хилый щенок вновь стоит перед своим учителем. Вновь глядит своими невыносимыми, упрямыми глазами. И плевать, что это не тот щенок. Шэнь Цзю в злобе различий не видит, до того похож мальчишка на своего... Мастер Сюя отряхнулся. И от мыслей, и от ему одному ведомой грязи. — Ты немой или глухой? Отвечай, когда с тобой говорит…! И ещё что-то там бубнит. Высоко задранный нос нехорошо дёрнулся за веером. Благо, как мальчишка рот открывает, так сразу ясно, что сходств с демоном у него немного. Вот только Шэнь Цзю бы предпочёл, чтоб невоспитанное создание молчало. А то что ни слово — то повод прибить наглеца. — Мне сказали, что ты убил моего дядю. Шэнь Цзю замирает. И верно. Мальчонка ведь из семьи Лю. Стоило ему тогда сказать, что он сын главы Байчжань, и мастер Сюя совсем беспомощным себя почувствовал. Не о том главе подумал, и сразу землю из-под ног упустил. И это ему не понравилось. — И сказали, что ты истязал моего отца в юности. Веер складывается с громким хлопком. Шэнь Цзю оборачивается, сверху вниз смотрит на сына Императора, приценивается. Больно доволен такими обвинениями, сразу силу чувствует. Прежним себя чувствует. Оттого и улыбается. Всё равно что скалится. — Пришёл спросить у этого мастера за его дела? Напуган мальчишка. Видно. И упёрт. Совсем как... — Нет. Пришёл проситься в ученики. Шэнь Цзю свою кожу ещё ни разу так быстро не терял. И вот только с оголенным нутром перед каким-то мальчишкой стоит. И во все глаза на него глядит. Будто на второй шанс исправить свою жизнь глядит. От сожалений избавиться норовит. — Я пришёл просится в ученики к человеку, убившего главу Байчжань и воспитавшего Повелителя демонов. Я четвёртый принц. И я будущий Император. Шэнь Цзю смеётся впервые за много лет. Уж давно чужие глупость и гордость его так не веселили. — Вот и думал, годы думал, — лишний раз так и норовит шицзунь упомянуть, сколько лет прошло. Всё делает, чтоб укусить побольнее. Ло Бинхэ таким не пронять. Жалеть учителя — себя не уважать. — Будь я к тебе снисходительнее в своё время, вышло бы лучше? Мы бы разошлись по разным уголкам мира и не виделись бы? А обращайся я с тобой хуже, так обошлось бы лишь моей смертью? Да пусть хоть и пытками, лишь бы не так. Ло Бинхэ и вроде бы смеётся над учителем, а за глаза восхищается им. Милее этому человеку лишиться плоти и костей, чем жить взаперти немощным и всеми позабытым. Зависимым от воли ученика, которого презирал. Гордыня этого человека меры не знает. Спустя столько лет он пусть и выучился смирению, а вместе с тем пришло и отвращение к себе такому. Ло Бинхэ и в самом деле смешно, да вместо улыбки он из себя выдавливает лишь ироничное и злое: — Бессмысленные сожаления. Обращайся ты ко мне мягче, так я б и на пядь земли от тебя не отошёл, а обидь меня сильнее, так не только своей плотью бы расплатился. Я бы твой Цанцюн дотла сжёг. Удивление и совершенно не правильная радость застывают в глазах цвета цин. Пусть бы и прожил мастер Сюя второй раз свою жизнь, пусть бы и заботился лучше о своём ученике или вовсе пренебрегал им — ничего бы не изменилось. Для врагов и возлюбленных всякая дорога узка, вот и им с Ло Бинхэ не разойтись на ней. Никак это не исправить, потому не о чем и сожалеть. Шэнь Цзю украдкой из-под полуопущенных ресниц на Ло Бинхэ глядит. Спасибо одними губами говорит. И пальцев одной руки было б много, чтоб пересчитать подобные моменты. Повелитель интереса ради смотрит на свою ладонь. Считать начинает. И один палец загибает. Однажды Ло Бинхэ пообещал шицзуню извинения Бога Войны, которые тот так и не успел принести. Второй согнут. Избавил учителя от одного из сожалений, сеющего смуту в его сердце. Ну вот, и двух пальцев хватило. Два раза в жизни учитель был человеком. Ло Бинхэ с удивлением фаланги третьего гнёт. Третий раз человечности учителя гнёт. За то, что Повелитель позволил одному наглому мальчишке стать его учеником. — Да кому нужно твоё сельское хозяйство, — разворчался маленький принц. — Можно подумать, будущий император такими незначительными вещами будет заниматься. Лучше о военном деле поговорим. — Говорить? — жеманно пожал плечами Шэнь Цинцю. — Разве этот мастер безумен, чтоб с самим собой разговор вести? А более достойных собеседников он здесь не видит. Ло Цзинъянь второй день как учителем обзавёлся, второй день как жизнь свою клянёт. Этого человека не за стеблями бамбука спрятать надобно было. Скинуть бы в Бездну, да и там все демоны разбегутся от его скотства. — Обучись речи по-человечески вести, — тянет приторно шицзунь, у принца аж челюсть сводит от такого сладкого тона: — а не на горло да на гонор брать, вот тогда и поговорим. И улыбается. И весь такой довольный. Гадость сказал, так прям карму себе почистил, не иначе. — По-человечески, — передразнивает Ло Цзинъянь, карикатурничает совсем по-детски. — Как же. Поговоришь с тобой. Уходит весь в расстроенных чувствах. Чтобы завтра вернуться. Шэнь Цзю ему вслед наблюдает. И сам себе улыбается. Дождь начинается. Сезон нынче. Почва вся мягкая, ступи — и в грязь провалишься. Кто ж по доброй воле захочет мараться? Марается мастер Сюя. По доброй воле край одежд цвета цин марается. Шэнь Цзю медленно идёт, но находит Ло Бинхэ быстро. Шумно капли о раскрытый зонт бьются, и совсем тихо на чёрном шёлке разводы оставляют. Шэнь Цинцю слегка вытягивает руку и зонт накрывает сидящего на сырой земле Повелителя. Хотя и бессмысленный труд. На императорской одежде ни одной сухой нитки не осталось. Шэнь Цзю меньше мгновения постоял в молчании и тут же ему это надоело. Глазами стал искать, где бы пристроить зонт, да уйти подобру-поздорову. — Либо держи этот проклятый зонт сам, либо убирайся вместе с ним. Шэнь Цзю слегка приподнимает брови. Вот тебе и приветствие почтительного ученика. Мастер Сюя даже повеселел, забавно ему. Демон, у которого прежде каждое слово что патока, и вдруг так грубит. Ещё и приказывает. Воистину, годы пошли ему на пользу. Из угодливого щенка стал-таки Императором. Но даже перед Императором этот уважаемый учитель стоять не намерен. Шэнь Цзю покривился-покривился, но одежд своих не пожалел. Сел совсем-совсем близко. И гордость свою в кои-то веке не пожалел — зонт держать продолжил. Шум капель в молчании чужого гнева громче становится. — Что тебе надо от моего сына? Шэнь Цзю с трудом удерживается, чтобы не закатить глаза. Вот так и бери всяких проходимцев в ученики. Мальчишка ему натурально кровь мутит своим невоспитанным ртом, а этот мастер ещё и виноват остался в том, что на подобное согласился. И то согласие было сомнительным. Но в глазах Императора этот мастер не иначе, как смену власти готовит. Видимо, с годами чрезмерная уверенность и хитрость щенка сменились подозрительностью и настороженностью. А ведь раньше так легко верил в милосердие этого мастера. Поумнел, что ли? — Он лишь учится литературе и каллиграфии. Ничего больше. Ло Бинхэ резко повернулся, разозлившись на наглость слов. Видел он, чему его сын учится. Далеко то учение от каллиграфии и литературы. И Шэнь Цинцю хорошо знает, что Ло Бинхэ от него взгляд не отводит. И тем не менее так нагло врёт в лицо. Звереют черты Повелителя, гнев совсем мысли помутит. Да только выхода тот гнев не находит, обращается слегка болезненно поджатыми губами. Одно плечо учителя вместе с широким рукавом насквозь промокло. Зато ни капли дождя более не коснулось Повелителя. Шицзунь зонт наклонил в сторону своего ученика. И этот ученик теперь укрыт, а его учитель дрожит от сырости. А ведь смертные так легко мёрзнут и так тяжело болеют. Ло Бинхэ отворачивается, забывая, что хотел сказать. Нельзя ему было так близко смотреть на этого человека. Сердцем слабым становится. — Не накажешь его? — спрашивает с показным равнодушием Шэнь Цзю, показное и спокойствие его. — Я не срываю злость на детях. Я ведь не вы. Показное сменяется искренним. Шэнь Цзю выдыхает так, будто до этого в груди держал пары, что отравляли его лёгкие, и только теперь, избавившись от них, может дышать ровно. — Точно. Ты совсем на меня не похож. Ло Бинхэ вновь поворачивается и в удивлении замирает. В лице своего учителя он видит что-то человеческое. Благодарность. Ло Бинхэ тихо и немного беспомощно выдыхает. За всю жизнь учитель лишь трижды был человеком. А сколько раз требовал от него человеческих поступков этот Повелитель? Но разве можно силой или мольбой заставить сгнившее дерево цвести? — Годы идут, а я с вами сладу не нахожу, учитель. Неосторожный шелест стеблей. И беспомощность на лице Императора сменяется лёгким раздражением. — С ним я тоже сладить не могу, — ворчит немного Повелитель. — Он думает, что самый умный? Или что мы глупцы? Сказано было: уйди, нет же, — Ло Бинхэ недовольно прищурился. — Весело тебе, да, учитель? Меня за любое непослушание наказывал, а над строптивостью этого мальчишки смеёшься. Балуешь его. — Сравнил, — фыркнул Шэнь Цзю, не прекращая смеяться глазами. — Ты был безродной бродяжкой, а он — сын Императора. Ло Бинхэ на секунду замер, а после совершенно невозможно рассмеялся. А когда на этот смех бамбук заволновался ещё настойчивее, Ло Бинхэ спрятал лицо в ладонях, ужасно покраснев. В этом ребёнке нет ничего от его дяди и матери. Он полная копия своего отца. Даже стыдно, что этот Император поступал так же в юности, да и титул получив, таскался все шесть лет сюда и из бамбука наблюдал за своим учителем. И наглядеться не мог. — Два месяца, — отсмеявшись, сказал он. И вновь сел у ног своего учителя. Страшно устал этот Император сегодня. — Даю тебе два месяца, чтобы навестить Цанцюн. — Ты в своём уме! — вместо благодарности рассердился Шэнь Цзю. — Я больше не могу пользоваться духовной силой, мне придётся добираться как простому человеку! А за два месяца я едва ли дойду до таблички, указывающей путь на Цанцюн! — Вот как запел, — слегка наклонив голову набок, разулыбался Ло Бинхэ. — Не торгуйся со мной, Шэнь Цинцю. Я и так проявил неслыханную милость. Да и ты уже столько лет не бессмертный мастер, пора бы научиться и передвигаться, и жить по-человечески. — Не научусь. Улыбается мастер Сюя, ох как недобро улыбается, а сам ближе клонится, и спадает черниль его волос, убранная за плечи, вперёд. Касается застывшего лица Повелителя. Близко-близко к своему ученику мастер Сюя. И от этой близости кружилась голова и сушило в горле. Ло Бинхэ хотел было взгляд опустить, чтоб разума совсем не лишиться, но край сложённого веера коснулся его подбородка, слегка приподнимая. И где уж тут разум сохранить? Дыхание и то покинуло. — Ты — единственное человеческое что есть во мне. И уголки губ вверх тянутся, да в полуулыбке-полуухмылке застывают. Смеётся мастер Сюя над человечностью своего ученика. Над его растерянным и таким беспомощным видом смеясь, и уйти хочет. Да только хватают за край рукава, плоти не касаясь, только ткани, и тянут на себя. Шэнь Цзю, чуть брови приподняв, выжидает. Столько лет прошло, а порой смотрит на него этот Повелитель так, как в юности. С робостью и упрямством. — В таком случае, Шэнь Цинцю, в этой жизни или в следующей — выбирай меня. Я буду человеком за нас двоих. Глаза мастера Сюя чуть приметно распахнулись в непонятном страхе и смятении, и тут же привычно сощурились. «Тебе нужен учитель, который сможет дать тебе что-то, кроме сожалений». — Договорились, — мастер Сюя легко даёт обещание, которого никогда не сдержит. «Ло Бинхэ, кто бы ни встретился тебе в будущей жизни, кто бы ни стал твоим учителем — это буду не я. И это моё к тебе человеческое отношение».