По-человечески

«Человек — это смертный Бог»

Трисмегист

— Разве не в радость вам были те шесть лет? Демон, что отравлял вашу жизнь, более своим видом не оскорблял вас, так о чём сожалеть? Ло Бинхэ спрашивает со злой искренностью. Это Императору было плохо, это он шесть лет не видел змею, что унижала его. Это он маялся, не имея возможности ни избавиться от Шэнь Цинцю, ни разделить с ним разговор. Это он за шесть лет так и не разлюбил дрянь, что не была человеком. А Шэнь Цинцю что? Ему о чём сожалеть? Шэнь Цзю опускает взгляд, вспоминая годы, проведённые в безмолвии. Годы, в течение которых он видел лишь прислуживающего ему евнуха с вырванным языком. Мастер Сюя и сам едва ли говорить не разучился, едва рассудком не повредился в одиночестве и тишине. Со дня торжества, начавшегося искрами фейерверков на небе и окончившегося осколками нефрита на земле, Шэнь Цинцю ни обмолвился ни с кем и словом, не видел ничего, кроме стен своей хижины и зелени бамбука за окном. Так что, кроме сожалений, ему оставалось? *** Шэнь Цзю надменно фыркнул: — Никчемно. Ло Бинхэ весь побледнел. Даже на розовых, по-девичьи пухлых губах и то красок не осталось. Мин Фань гордо поднял голову, глядя сверху вниз на побежденного шиди. — Ты б хоть вид делал, будто на что-то годен. Притворствуй, если таланта не хватает силой побеждать, — смакует Шэнь Цзю, любуясь пристыженным видом будущего Повелителя. — И в самом деле. Мастеру Сюя с трудом далось не вздрогнуть, когда у самого его плеча раздался голос. Неотесанный Бог мог быть тихим, когда хотел. — Притворствуй, — продолжил соглашаться Лю Цингэ. — Бери пример со своего учителя. Он в юности тоже только избытком спеси лицо и держал. Таланта же не хватало. Вот и притворялся, будто на что-то годен. Шэнь Цинцю невыразительно кашлянул, поперхнувшись. Он так и не понял: то ли чай не в то горло пошёл от сего заявления, то ли желчь наружу ненароком вырвалась да язык обожгла. Какое-то недоразумение, обделённое манерами и музыкальным образованием, смеётся над этим мастером? Ну виданное ли дело? — Ло Бинхэ, — строго позвал глава Байчжань. — Долго ты ещё будешь там валяться? Ло Бинхэ беспомощно захлопал своими огромными глазами, показывая, что если он сейчас встанет, то рискует оказаться нанизанным на меч шисюна. — Мин Фань, подними челюсть, — приказал Шэнь Цзю, явно недовольный тем, что его старший ученик стоит истуканом, вслушиваясь в сплетни осла Лю. — И дай подняться нашему Лотосу. А то его снежная чистота грязью земли замаралась. Мин Фань усмехнулся и меч убрал, в нарочито показной манере вытерев лезвие от пыли. Чистота, что тут скажешь. Лю Цингэ аж зубами скрипнул на выходку старшего ученика. Растёт ещё один змеёныш под стать учителю. Унижать без слов уже приноровился. Ло Бинхэ сконфуженно поднялся, пытаясь отряхнуться, на деле размазывая пыль на ладонях по одежде. Шэнь Цзю прикрыл улыбку веером и, напоследок изящно им взмахнув, удалился. Лю Цингэ тяжёлыми шагами пошёл следом за ним. Неуклюжему Богу было неловко за тот случай в борделе. Он не понимал: в чем был не прав, но что-то в выражении лица Шэнь Цинцю, в его словах, заставило главу Байчжань чувствовать себя гнусно. Извиняться, разумеется, он не собирался, но в потребности сгладить углы нуждался. — Шэнь Цинцю… — тише обычного позвал он. Не в своей уверенной и зачастую обвиняющей манере. — Я с тобой поговорить хотел. — Ты что, увидел здесь сумасшедшего, готового говорить с ослом? И весь из себя такой паскудно-элегантный учёный муж, не чета всяким там необразованным мечникам. Вот и иди, достопочтенный глава Байчжань, в библиотеку, напиши каллиграфическим почерком повинную и тогда, быть может, до разговора с таким ослом, как ты, снизойдут. Лю Цингэ плюнул на это дело прежде, чем плюнули на его попытки унизиться. — Нет. Я вижу лишь идиота-мечника, пытающегося говорить со змеёй. И был таков прекрасный Бог. А Шэнь Цинцю только и осталось, что вслед смотреть удивленно. И слегка сердито. — Ишь, язык распускать стал, — фыркнул Шэнь Цзю. Уже и поязвить нельзя, сразу разобиделся божок. — Не орден, а цветник: куда ни плюнь, так то белые лотосы, то нежные фиалочки. Слово не скажи — так сразу своими лепесточками вертят. И неприметно улыбаясь, мастер Сюя покачал головой. — Ну вот, — одобрительно гудит Мэнмо и между делом новое воспоминание ткёт, — мог же вести себя по-божески, когда хотел. Пример, поди, со своего небожителя брал. А вот после его смертушки совсем ты ссучился. Шэнь Цинцю на это лениво обмахнулся веером. — Да что ж такое… — едва улыбаясь, пробормотал Шэнь Цзю, когда дверь в снимаемые им комнаты выбили. Лю Цингэ, видимо, вместе с дверью выбил из себя дух, ибо как стоял мешком со своими принципами на пороге, так чуть там и не рухнул. Благо один заклинатель своими насмешками призвал-таки дух Бога обратно. — Ты не налюбовался, шиди Лю? Али ещё какие подробности не разглядел? — со всем участием интересуется Шэнь Цзю, так и не потрудившись выйти из чужого тела. Тем самым любезно предоставив непорочному Богу возможность насладиться всеми подробностями. — Мужчина… — тупо прошептал Лю Цингэ в немом ужасе. — Неужто ты знаешь разницу между мужчиной и женщиной? — притворно изумляется мастер Сюя. Молодой любовник, деливший с ним постель, тихо посмеивается и откидывается спиной на грудь Шэнь Цинцю, демонстрируя своё тело во всей красе спереди. Смазка и соки стекают между его разведённых бёдер, юноша слегка приподнимается на члене и тут же опускается с пошлым звуком. Тоже специально для Бога Войны. — Откуда такие познания? — продолжает глумиться Шэнь Цинцю. — Неужто нашёлся глупец, покусившийся на твой цветок? Хотя в твоём букете не так уж и густо, тут разве что любители хризантем заинтересуется. — Шэнь Цинцю! — вспыхнул Лю Цингэ и в праведном намерении или удавиться от позора, или удавить одного нелюдя сжал рукоять Ченлуаня. Но обстоятельства не располагали ни к тому, ни к другому. Какой воин вызывает на поединок человека, у которого меч сейчас далеко не в тех ножнах? А какой порядочный муж, скажите на милость, покончит с собой в борделе да ещё под звуки утёх? Громко хлопнула дверь. И не менее громко за ней раздались проклятия. — Идиот, — коротко констатировал Шэнь Цинцю. А потом как-то совсем глупо рассмеялся в услужливо подставленное плечо любовника. — Господин, — ласково позвал юноша. — Мне кажется, что этот бессмертный положил глаз на тебя. — Он может положить глаз только в том случае, если выколет его и преподнесёт в качестве трофея, — справившись со смехом, ответил Шэнь Цзю. Ну в самом деле и смех, и грех. Не такой уж и частый гость этот мастер в борделях, да и выбирает разные, но который раз его застаёт в таком свете именно Лю Цингэ. Да этот дурак не знает, что у женщины между ног. А о том, что трахаться можно с мужчиной, так и вряд ли задумывался. И именно его хрупкое душевное равновесие проверяет на прочность Шэнь Цзю своим блядством. Ну не забавно ли? Забавиться Шэнь Цинцю прекращает резко, стоит лишь краем уха услышать, как за окном на смачную брань Бога раздаётся неуверенный, но такой упрямый голос. Шэнь Цинцю вылезает из тела и из постели юноши, и худо-бедно прикрывшись, распахивает окно. — Что ты здесь делаешь? Ло Бинхэ поднимает испуганный взгляд на своего учителя, и отвести уже не может. Его учитель так бесстыдно красив. Шэнь Цинцю ещё не научился бояться своего ученика, всё ему заменяет злость и гордыня. Но отчего-то, стоя в дешевом борделе едва ли не обнаженным перед хилым юнцом, Шэнь Цзю испытывает желание спрятаться за одеждами главы Цинцзин. А ещё Шэнь Цзю желает содрать его кожу заживо. *** Веер ломается, его пластины оставляют ужасный алый цвет на щеке юноши. Тот сжимает кулаки, стараясь сдержать слёзы. И Шэнь Цзю уверен: щенок плачет не от боли. Обида его изъела. — Как ты оказался в Шуанху? Ло Бинхэ бы и рад ответить, да в горле пересохло. Его Учитель ныне одет, плотно запахнут ворот его ханьфу, а из-за краешка всё равно проступают царапины чужих ногтей, а волосы по-прежнему в беспорядке, хоть в хвост и собраны, а губы припухли. Чьего же тела на сей раз эти губы касались? Чьи руки зарывались в волосы шицзуня, сжимая их в удовольствии? И кто посмел оставить следы на его теле? — Отвечай, — шипит мастер Сюя в гневе. — Кожедел, — едва слышно шепчет Ло Бинхэ, возвращаясь мыслями в действительность. — Этот ученик слышал, что в городе демон сдирает плоть с красивых дев, а учитель отправился сюда один и этот ученик…— под конец совсем смешался юноша. Да и что ему сказать? Что он, никчёмный, ещё даже не получивший меч, решил последовать за шицзунем? Спасти его? Курам на смех. — И? Я похож на деву? — Нет! — в испуге вскрикивает Ло Бинхэ, и безмолвно добавляет: «вы в стократ краше». — А Лю Цингэ? Как он здесь оказался? — Глава школы послал шишу Лю избавиться от демона. А этот ученик увязался за ним. Шэнь Цинцю вопросами мается. Веры словам юноши не имеет. Слишком уж складно и удобно всё получается. Но дело не меняет. В который раз с подачи этого щенка отношения Шэнь Цзю с Лю Цингэ из худого мира становятся недоброй ссорой. Неужели мальчишка нарочно поганит и без того нечистое имя учителя? Глава Цинцзин ловит взгляд своего ученика. В нём смущение и обожание, и ещё какая-то неведомая дрянь. Шэнь Цзю хмурится. Впервые с тех пор, как он поверил в ложь Ци-гэ, его словам «я вернусь за тобой», мастер Сюя не мог отличить: слышит ли он правду или обман. И это пугает. — Всё твои вечные страхи, — лыбится Мэнмо, довольно разглядывая свою работу. Испуганное и мечущееся в сомнениях лицо Шэнь Цинцю ему тут удалось особенно хорошо. — И твоя душонка гнилая. Вот привык ты, что в его годы как только не оговаривал дворовых мальчишек, лишь бы Ци-гэ только тебе внимание и заботу дарил, и оттого тогда в поступках Ло Бинхэ злой умысел видел. А нечего по собственной паскудности других судить. — Работа — дрянь, — заключил Шэнь Цзю, пропустив мимо ушей проповеднический трёп демона. — Что? — не понял Мэнмо. — Моё лицо здесь выглядит так, будто у одной из наложниц демона в первую брачную ночь. Вид делает, что размеров боится, а ноги раздвигает шире в предвкушении. — Ну тебе, конечно, виднее, что там за размеры и стоит ли их боятся, — ядовито откликнулся Мэнмо, а сам нет-нет, а вглядываться внимательнее стал. Он, конечно, художник и он так видит, но критикой главы пика искусств тоже пренебрегать не стоит. В следующем воспоминании-сне доработать детали надо. Лю Цингэ глубоко дышит. Он зол и пристыжен. Он пару дней назад при виде красного следа на щеке Ло Бинхэ, наговорил Шэнь Цинцю с три короба. Он парой минут ранее видел, как Шэнь Цинцю вспорол живот юноше, с которым делил постель. А плоть того юноши носил Кожедел. И он пару секунд видит, как Шэнь Цинцю замаранной в крови ладонью слегка хлопает Ло Бинхэ по ещё не зажившей щеке, пытаясь привести в чувство. Шэнь Цинцю спас своего ученика. А едва тот открыл глаза, так мастер Сюя отдёрнул руку, будто одно прикосновение к Ло Бинхэ запятнало его больше, чем кровь убитого нелюдя. — Ты узнал, что он Кожедел до того, как взял его в постели или после? — Лю Цингэ и не со зла это сказал. Ему лишь обидно из-за Ло Бинхэ. И он лишь не понимает Шэнь Цинцю. Если не брезгуешь спать с демоном, чего нос воротишь от простого прикосновения к своему ученику? И если так противен тебе твой ученик, то чего ж ты, не раздумывая, спас его? — А есть разница: иметь человека, демона или бога? — и паршивая ухмылка. Лю Цингэ ей подавился. Рассердился и только потом сообразил: что бы ни говорил грязный рот Шэнь Цинцю — дела это не меняет. Он спас Ло Бинхэ. Честный Бог Войны весь извёлся от стыда за свои же слова. Но он извинится позже. А сейчас уходит. — Значит, нет разницы… — слабым голосом бормочет Ло Бинхэ и тут же язык прикусывает. До того потрясли, взбудоражили мысли эти слова, что совсем будущий Повелитель за ртом своим не следит. На его счастье сам шицзунь слишком пристально следит за пустотой, оставленной уходом Бога Войны. — Шицзунь, — зовёт неуверенно, но так упрямо. — Чего тебе? — резко спрашивает мастер Сюя. И смотрит так же резко, въедливо. Ло Бинхэ не может вспомнить, как давно учитель смотрит на него так. Будто боится. — Шишу Лю не со зла. Думаю, он захочет извиниться. На лице Шэнь Цинцю на мгновение проступает растерянность, почти благодарность за эти слова, после сменившаяся обычной надменностью. — Поднимайся. И почему именно ты всегда доставляешь столько проблем? Ло Бинхэ едва приметно пожимает плечами. И тут же резво вскакивает. На нём любые раны заживают как на собаке. Шэнь Цзю как-то иронично хмурится. — Извинится он. Как же. *** Лю Цингэ шёл извиниться. Не поговорить, не сгладить недопонимание — извиниться. За все те слова, что сказаны были и сказаны не были. Лю Цингэ сегодня скрестил меч с Шэнь Цзю и позволил ему выйти в ничью. Тоже своеобразные извинения, пусть и дикарские какие-то. Теперь же пришёл извиниться по-человечески. — Ты из зависти издеваешься над ним или свою гнилую душу мне назло пытаешься потешить? Лю Цингэ с отвращением наблюдает, как дорогие шелка цвета цин ложатся на плечи мастера Сюя. Испачкался край одеяний на тренировочном поединке и сразу побежала змея кожу менять. Благопристойность внешнюю соблюдать. Шэнь Цинцю даже не оборачивается, ловит в отражении зеркала взгляд своего шиди и тем довольствуется. Бешенством его тешится. — Завидую безродному щенку или тешусь дуростью Бога, чья неудовлетворенность… — останавливает речи свои ядовитые, на кончике языке похабство пробует. — … поединком видна каждому? Как мелко твоё представление о моих радостях. Лю Цингэ сдержаться больше не может. Подходит вплотную к Шэнь Цинцю, хватает за запястье, разворачивает к себе лицом. Не поддерживаемое поясом ханьфу сползает с плеч, обнажая нижние одежды. — Ты дал ему это руководство. Ты ведь знаешь, что от неправильных техник ци может повредить меридианы. И боль от их разрушения будет страшной. Как же не знать? Его учитель, У Яньцзы, позаботился о том, чтобы этот мастер на собственной шкуре испытал боль от израненных меридианов. — И что с того? Потерпит, ничего с ним не станется. Кости трещат. Бог Войны сжимает запястье с такой силой, что след его ладони оседает на коже мастера Сюя наручем из размозженных сосудов. Пальцы свободной руки главы Цинцзин едва приметно вздрогнули и Лю Цингэ ощутил холод стали между позвонками. Клинок упирался ему в шею, пожелай Шэнь Цинцю надавить сильнее — и пробьёт хребет насквозь. — Ты бы поосторожнее, шиди Лю. Не к таким следам на своём теле привык этот мастер. Лю Цингэ выпустил руку резко, и так же резко обернулся, не боясь порвать своё горло о клинок. Сюя встаёт у ног своего владельца. А тот знай себе синяк новый рассматривать с недовольством да одеждами его и так, и сяк прикрыть стараясь. Лю Цингэ это показное любование собой опротивело, как и опротивела собственная глупость. И чего ради он к этой змее на поклон шёл? — Можешь сколько угодно рядиться в дорогие ткани. Нищету рода шёлком прикрыть можно, нищету души и императорские одежды не скроют. Шэнь Цинцю на это только фыркает. Такие, как Лю Цингэ, рождённые с золотой ложкой в глотке, цены вещам не знают. Потому могут себе позволить роскошь — знать ценность людей. Шэнь Цзю в очередной раз провожает взглядом белые одежды. И едва их край скрывается, как боль обиды сменяется злобой. Отродье вновь своим поганым носом роет землю для трупа своего учителя. Да только в вырытой яме оказывается труп глупого Бога. «Учитель… шишу Лю ушел в пещеры Линси, но, кажется, с ним было что-то не так». Шэнь Цзю смотрит на вновь испорченные одежды, смотрит на новые синяки на своём теле, смотрит на стены пещер Линси, разукрашенные чьим-то безумием. Шэнь Цзю смотрит куда угодно, лишь бы не видеть остывающее тело Лю Цингэ. Шэнь Цзю стоит у озёр Цюндин. Смотрит на зеркальное их спокойствие, смотрит на отражение небес в их водах, смотрит на боль утраты, что так уродуют его лицо. Шэнь Цзю смотрит куда угодно, но видит лишь Ло Бинхэ. Криво усмехается мастер Сюя. И в самом деле, талантливый щенок. Лю Цингэ мертв, а Шэнь Цинцю негласно обвинён в его смерти. И даже сжигать целое поместье не понадобилось. Действительно, неплохо. — И? — с той же скукой спрашивает Шэнь Цзю, когда ошмётки сна ложатся к его ногам цветным ковром. Он уже признал, что демон оказался человечнее своего учителя. Шэнь Цзю даже не противится мелочным попыткам Мэнмо показать, в скольких ситуация мастер Сюя был предвзят. Как там сказал старый демон в порыве вдохновения? Повелитель не был чудовищем. Чудовище из него сделал сам Шэнь Цинцю? Пусть так, и что с того? — Никаких замечаний? Проповедей не будет? — Было одно, — Мэнмо хмыкает, разглядывая надменный вид калеки. Даже сейчас, лишенный ядра, с трудом уснувший в яви посреди беспорядка, оставленного гневом Повелителем, и то изображает из себя благородного главу Цинцзин. — Но я передумал. Шэнь Цинцю слегка приподнимает бровь, показывая удивление. — Сегодня Повелитель отдал приказ. Каждый, кто ступит в бамбуковую рощу, будет обезглавлен. Мне тоже негоже идти наперекор его воле. Я лишь зашёл попрощаться. И ты, наконец, получишь покой, которого так желал, — сон стал мешаниной из красок картины, размытой дождем. Стекают они к ногам, а после себя лишь черноту оставляют. — Вот и посмотрим, что было милосерднее: умереть под пытками, как тебе должно было изначально, или жить, словно зверь, в четырёх стенах. В ту ночь Шэнь Цзю перестал видеть воспоминания во снах и людей в яви. Ни слово кому сказать, ни взгляд другим видом потешить. Всюду немота и опостылевшая зелень. Только и остаётся, что собственную жизнь через сито сожалений цедить. И нерассказанный Мэнмо сон тоже остаётся. — Ты больше не останешься на этом пике. Собирайся. Ло Бинхэ как там стоял, так и упал, неловко уронив деревянный меч. — Шишу Лю, — жалобно пропищал он. Ну куда уж тигру с Байчжань писк услышать? Ходит он да рычит себе под нос. И мех его дыбом встал, и хвост туда-сюда раскачивается в раздражении. — Шишу Лю, а учитель… — Замолчи, — рявкнул Лю Цингэ. И почувствовал, как дурная кровь скапливается в сосудах шеи, наполняет их и душит, не хуже удавки. — Я не хочу ничего слышать о твоём учителе. — А я не хочу никуда идти с шишу. Лю Цингэ на секунду подумал, что человеческую речь понимать разучился. Даже для верности посмотрел на лицо мальчишки, пытаясь уразуметь ответ. А там вместо ответа упрямство и решимость. И как такое лицо может быть у слабого ребёнка? — А что ты хочешь? Остаться и продолжить дальше вредить себе неправильными техниками? — Почему неправиль… Нет-нет! — Ло Бинхэ так замахал руками, что стал походить на какую-то несуразную птицу. Лю Цингэ даже на шаг отошёл, чтобы не быть задетым. — Техники правильные, это я неправильный, — Ло Бинхэ немного смутился в конце. Не говорить же, что демонам по обычным руководством заниматься нельзя. — У этого ученика есть проблемы с совершенствованием, по этому пособию мне проще. — Что за чушь ты несёшь? Снова покрываешь своего учителя? — Лю Цингэ белыми пятнами весь изошёл, будто измазался в муке. — То он у тебя в бордель случайно зашёл, потому что других мест для ночлега не было, то в бордель зашёл намеренно, но ради высокой цели! Демона выслеживать! То ты в синяках ходишь, потому что упал. И, видимо, упал несколько раз и под ноги Мин Фаня. Этого змеёныша. Вот уж подрастает достойная замена на пост главы Цинцзин! Ло Бинхэ в покаянии опустил голову, уткнувшись взглядом в землю. Хотя и было ему скорее смешно, чем страшно смотреть на гнев шишу. Ло Бинхэ вообще мало чего боялся. Разве что своего учителя. — И когда ты приучился так врать? Ло Бинхэ с какой-то обидой поднял взгляд на Бога Войны. Лю Цингэ раздраженно выдохнул. Такой чистый сердцем ребёнок и достался… Бог Войны с силой пнул лежащий на земле деревянный меч. Воистину, на скверную душу мастера Сюя праведные заклинатели слетаются как мошкара на свет. Ещё б этот свет шёл не от поминального фонаря. И меч этот ещё. Глаз мозолит. В возрасте Ло Бинхэ уже полагается настоящим владеть, а не игрушками баловаться. — Шишу Лю? — зовёт взволнованно. Лю Цингэ свёл брови и на пару секунд прикрыл глаза. Проклятый Шэнь Цинцю. Из-за него сейчас гнев мешает потокам ци течь в нужном направлении, из-за чувства вины перед ним травятся меридианы в теле. Лю Цингэ вновь оказался предвзят. Вновь вместо того, чтобы извиниться, судил сгоряча. И вновь чувствует себя так, будто не прочь кости свои в пыль раскрошить, но хоть немного поговорить с Шэнь Цинцю, рядом с ним побыть. Бог Войны открывает глаза, и всё одно ничего не видит. Вокруг темнота. Нужно уходить, пока не поздно. — Отдай своему учителю. Ло Бинхэ с непониманием принимает протянутый веер. — Почему сами не отдадите? — Я слишком много извинений задолжал твоему учителю, боюсь, одним веером не отделаюсь. Лично передам что-то более стоящее, когда вернусь из медитации, — Лю Цингэ попытался улыбнуться, но вместо этого лишь сильнее сжал губы. А то кровь, скопившаяся в горле ненароком проступит. Ему сейчас увидеть Шэнь Цинцю смерти подобно. Слишком неопределённые чувства из гнева и вины испытывает честный Бог. То-то и оно, что Бог. Лю Цингэ бы многое отдал, чтобы быть слабым человеком рядом со спесивой змеёй.