А мне нормально.

Хисын. Между нами всё происходило будто бы быстро, но обоим – в чём уверен на все сто – хотелось успеть многое, использовать это время полностью.  И сегодня мы, наконец, идём гулять с самого утра. Проснувшись сразу от будильника, я начал будить Сонхуна, что лежал рядом и тихо сопел. Он выглядел слишком мило, и я даже было подумал не будить его, но мы всё-таки собирались, поэтому, поцеловав его в уголок губ, вновь легонько потряс его за плечо. Спустя несколько попыток он всё же приоткрыл глаза и улыбнулся. Затем потянулся в кровати, сомкнув сильно глаза. Сел и потянулся ко мне за утренним поцелуем. Выглядел он действительно восхитительно : заспанные глаза, немного отёкшее лицо, волосы, что растрепались во время сна. И каждое утро я поверить не мог, что позже не буду видеть сиё зрелище в первой половине дня. Казалось, что жизнь без утреннего Сонхуна невозможна. Немного посидев в обнимку, мы всё же засобирались и уже хотели двигаться к выходу из двора, как Пак остановил меня : — Подожди, я кое-что возьму. Ждать пришлось совсем ничего, поэтому через минут пять уже были за пределами двора и шли к морю, дорога куда сопровождалась множеством светлячков. Они были везде, и мой глаз постоянно цеплялся за них. И я в который раз подошёл к ним, и насекомых было настолько много, что казалось, их свет отдавал мне на лицо в окутавшей меня темноте. Сбоку послышался звук щелчка, и я повернул в ту сторону голову, увидев Сонхуна с фотоаппаратом в руках. Я смущённо отвёл глаза, поворачиваясь опять к нему боком. Снова щелчок, но на этот раз вспышка осветила меня на секунду. — Мы уже давно не пользовались плёночным, а тут я недавно просто подумал, что можно наделать таких нам. Как на память, знаешь? — говорил блондин, когда мы шли дальше, уже подходя к берегу. Я кивнул, осознавая, как же ужасно в нашем случае звучит «на память». — Очень атмосферные выходят, и я умею хорошо их делать, — улыбается он, и я понимаю, что тогда уж точно должен запечатлеть её, его улыбку. Так мы доходим до моря, где ещё никого почти нет. Ну конечно, кому бы вздумалось идти купаться в четыре часа утра? Мы расстилаем покрывало на песке и кладём на него все вещи, что взяли с собой. Поднимаю глаза на Сонхуна, когда замечаю, что он сидит неподвижно. Щелчок. Выжидал. Ясно. Разговариваем, завтракаем, а перед нашими глазами рассвет в нежно-розовых оттенках, что уже дремлет на плёнке. Дальше мы идём по берегу, где прохладные волны касаются наших ступней, пальцев ног, а брызги попадают на икры. Выхватив фотоаппарат у парня, я делаю снимки. Всего вокруг и самого Сонхуна. Да, его улыбка, родинки, глаза теперь будут на фотографиях. Когда фотик оказывается снова в руках Пака, он переворачивает его, становясь совсем рядом со мной, вытягивает руку вперёд, перед нами, и нажимает на кнопку, когда мы смотрим в одном направлении. Подносит к себе, прокручивает какое-то колёсико, как уже делал раннее, и вновь вытягивает руку, но на этот раз в последний момент поворачивается ко мне и целует в щёку, а я всё так и остался с улыбкой на фотографии. Мы делаем ещё несколько снимков, и Сонхун меняет первую катушку, убрав её сразу в рюкзак. Вставляет новую, и я с интересом наблюдаю за этим. Тут я был словно вне цивилизации. И мне это даже нравилось. Когда вернусь домой, наверное, придётся снова ко всему привыкать. Да, у Сонхуна был дорогой телефон последней модели, в доме всё современно обустроено, но чувствовалась в округе простота, что меня манила. И было видно, что парню это наоборот нравится. Он никогда не залипал в телефоне, да и я последний месяц, кажется, тоже перестал это делать. Я будто бы вообще забыл о его существовании. И – повторюсь – мне это только нравилось. Паки вообще оказались очень интересными : сами они очень простые, хоть и на самом деле были более, чем среднестатистической семьёй. Хотя им и досталась работа со сдачей домиков в аренду для туристов от родителей Йохана. И Сонхун вырос не избалованным, а, скорее, даже совсем наоборот. Сидя на покрывале, мы впервые целуемся в общественном месте, хоть из людей здесь только изредка проходящие пожилые женщины. Всё равно я чувствовал лёгкий страх перед всем этим. Но во время поцелуя меня немного отпускает, и я зарываюсь ладонью в волосы Сонхуна, уже почти и не думая о ком-то другом, кроме него. Отстранившись, мы переводим дыхание, оставляем ещё лёгкие и беспорядочные поцелуи на губах друг друга и просто сидим обнимаемся, встречая солнце, что постепенно поднималось всё выше и выше. Пляж начал с большой скоростью заполняться людьми, и мы решили уйти отсюда в наше ещё одно излюбленное место. Оно и вправду наше. Когда зашли под кроны деревьев, меня и Сонхуна окутала прохлада, и мы улыбнулись от привычных ощущений. Лес будто бы и вправду уже принадлежал нам, он каждый раз встречал нас с распростёртыми объятиями. За всё время мы никого не встречали здесь из людей, нам никто не мешал, так что, ходили сюда достаточно часто, ведь и погодные условия здесь были приятнее, чем дома. Проходя мимо поваленного дерева, мы увидели на нём кота, переглянулись и улыбнулись. Подошли ближе и начали гладить, а ему – или ей – это очень нравилось. Проведя в очередной раз по густой и пушистой шерсти, мы услышали громкое мурлыканье. Ласку он очень любил, и при виде этого хотелось только больше и больше её отдавать. Чуть отойдя назад, я сфотографировал Сонхуна, который сидел на поваленном стволе дерева, что покрылся ярко-зелёным мхом, и гладил это серое создание с жёлтыми глазами. Чувствую, с такими темпами все имеющиеся катушки заполнятся слишком быстро. Я делал подобные снимки впервые, и было странно не видеть получившееся сразу, результат. И надеюсь, что меня порадует итог, когда всё проявится. Но мне до жути нравился процесс фотографирования на такую камеру. А ещё, наверное, при просмотре фотографий будут незабываемые эмоции. По крайней мере, такое я видел в фильмах. Оставив кота всё-таки в покое, мы двинулись дальше по тропинке. На этот раз пение птиц было намного громче, чем обычно. Утреннее пение, хоть и самое главное мы уже пропустили, будучи на море. Своими лицами и ладонями мы ловили маленькие лучи солнца, что проникали меж листвы, и один такой лежал у Сонхуна на щеке. И я поцеловал его, этот луч. А парень улыбнулся. — А откуда у тебя фотоаппарат? Сейчас же почти никто такими не пользуется. — В этом и есть его шарм, Хисын, — улыбается мне Пак. — Ему уже очень-очень много лет, он у меня с детства самого. Папа ставил катушку и давал мне со словами «Фотографируй, что хочешь». Конечно, сначала выходило совсем плохо, я ведь был совсем ребёнком. Да и фотографировал всякое ненужное вообще, какие-то ужасные фотографии, и катушки тратились впустую. А со временем начало получаться, у меня висят в комнате пару снимков с этого фотика нескольколетней давности. И, в общем, вспомнил про него недавно, сказал папе. Мы его нашли, он купил катушки. Мне просто очень хотелось, чтобы ты был рядом со мной на таких фотографиях. Они для меня живые, ощущаются, как нечто физическое, материальное. Чтобы мне не было столь грустно, особенно поначалу, — печально улыбается Сонхун, а я обнимаю его, встав впереди, касаюсь щекой уха, немного склоняюсь и целую в шею. Я уже так люблю его. И я чувствую, сколько всего хочу сказать ему, что обязательно сделаю. Но не сейчас. Сейчас мне хочется растворяться в его близости и прикосновениях. И как я только жил без него раньше? Мы снова наполняем лес воспоминаниями и ассоциациями. Поэтому, когда мы идём к выходу, я смотрю по сторонам и думаю : Вот здесь мы целовались вчера; там, возле уже старого дерева, что начало потихоньку засыхать, Сонхун обнял меня со спины, и я резко ощутил свои чувства к нему; а тут ели шелковницу, и наши руки и подошва обуви перепачкались сине-фиолетовыми пятнами. Ещё тогда я заметил синеву в уголке губ Пака, подошёл вплотную и поцеловал в краешек рта. Шли до дома, держась за руки и не размыкая их даже перед родителями, которые уже были в курсе всего между нами. Отец Сонхуна более чем : во всех красках, ничего не стесняясь, блондин рассказывал всё своему папе при первой же возможности. Мне из-за этого было как-то странно находиться рядом с ним. И он иногда так поглядывал на меня, что щёки краснели, хоть взгляд я и не поднимал. Я был рад, что у моего парня есть человек, с которым он мог поделиться всем, что и делал, но мне было до невозможного неловко. Вот и сегодня мы с Сонхуном сидели рядом друг с другом, на соседних стульях. Я касался своим коленом его бедра, а пальцы иногда цеплялись за ладонь под столом. Но перед родителями в этом мы всё же предпочитали сдерживаться. Они ничего нам не говорили на наши редкие действия – наверное, делали вид, что не замечают. Как относился к нам мой отчим, я так точно и не знал. То ли нейтрально, то ли с неприязнью, но склоняюсь ко второму варианту. Свою гомофобию он, скорее всего, не показывал только из-за мамы, как и в тот раз. И тоже не знаю, попросила ли его мама насчёт чего-то, касаясь этой темы, или же он понял всё сам. Закончив с ужином, мы пошли ко мне в домик и, как обычно, залезли на кровать под одеяло. И разговаривали. Целовались. Любили.