помехи

Он лихорадочно захлопнул дверь, проскользнув в проход раньше моего, и через черноту перекрытого со всех комнат коридора ввалился в ванную. Островок свежих полотенец и отельного мыла омрачился грязью, слетевшей с классических туфель и бордовыми отпечатками рук на раковине, в которую он упирался. —Тео, — говорю, — повернись. Никакой реакции. Слова проваливались в голубоватой плитке на стенах, не отскакивали, а тонули, наслаиваясь на вдохи, которые он забыл сделать и выдохи, которые застряли в горле. Я повернул его за плечи к себе, в противоположную от зеркала сторону — в глазах отражались мои, но он не видел. Зрачки, расширенные в тусклом освещении, направлены мимо, в них ничего. Взгляд упал на руку, он потянулся к мокрому рваному рукаву и нахмурился: —Тебе больно. Он отстирывал пятна с кипельной рубашки и долго отжимал, снова бесцельно мочил и натирал мылом пальто — ворс скатывался, на темной от влаги ткани не было видно следов, но он двигался машинально. Я открыл горячую воду, она хлынула белым от силы напора потоком, и быстро заполнив днище, весь остальной объем набирала бесконечно долго. Не то чтобы Тео замечал прошедшее время. Он стоял на голом кафеле, напрягая пальцы, мышцы ног, царапая пол ногтями. Я вытянул из его рук вязкое тяжелое пальто и отнес на стул в комнату — его пугал вид мокрой тени. -Тео, —почти шепотом, —садись. От воды шел пар и оседал каплями на плитке — такими же каплями, как на его очках — он плакал? -Залезай, — громче и настойчивее, — в ванну, Поттер. Залез. И почему эта кличка всегда была доходчивее? Он согнул ноги в коленях и обхватил их руками — что с ним делать? Я сел напротив, стараясь не опускать руку в воду, не добавлять красноты к той, что только начала сходить с него. —Покажи, — Тео, — дай посмотрю. Протягиваю, тяжелую, с запекшейся смолью вокруг раны, прилипшей тканью. Я вижу, как проясняется его голова, как в ней появляется рациональная мысль, одна за другой. Он опускает мою руку под воду, сжимаю зубы и жмурюсь, щиплет глаза. Волосы липнут к лицу, свободной рукой заправляю их за уши, комната становится просторнее от этого, или от того, с какой живостью он рассуждает о перекиси. —Как будто спиртом не обработаешь, — успокаиваю. Он снял очки, на чистой механике выскребает из-под ногтей остатки крови. Рука — на бортике — уже без грязи, чистая, с открытой, теперь заметно лучше видной алой дырой. —Я схожу за водкой. Он вылез из ванны, вылил вместе с собой красноватую лужу, и через тот же черный коридор наследил до минибара. Тут стало холоднее. Вернулся, надел мутные очки, пока открывал бутылек, сосредоточенно и серьезно смотрел на то, с чем придется работать. —Ты там останешься? —Тео, садись, пожалуйста. Снова напротив меня, голени пересекаются. Он сделал глоток и протянул горлышко мне. Я сделал чуть больше, но он и не останавливал — кажется, будет больно. Тео подвинулся ближе: «Давай сюда», — двигаю предплечье. Он обхватывает руку выше — там след от недавнего жгута, второй льет водку — в голове у меня дребезжит телек, который мы смотрели вместе — сейчас это канал, потерявший связь, все становится слишком ярким, бьющим по всем органам чувств белым светом. Шумно выдыхаю, падаю на стенку ванной. —Спасаешь меня дважды за вечер, — опять шепот, — спасибо, — по русски. Мы сидим еще один неизмеримый отрезок времени, вода остыла, по-хорошему надо помыться заново, окончательно стереть зримый и незримый розовый. —Дай еще глоток, — Тео тянется за бутылкой на полу, протягивает мне, — для смелости. Я запрокидываю голову, пропускаю последние несколько капель, горьких и обжигающих, но слишком маленьких, и снова задерживаю дыхание. Смотрю в его протрезвевшие глаза — раз, два, три — и еще раз: «Поттер». Резким движением поднимаю воду и инстинктивно накрываю его горячие щеки ладонями. «Тео, Тео, Тео», — начинает кричать телевизор в голове, и я понимаю это, когда он делает все за меня: когда он целует меня, когда он сжимает и тут же расслабляет руки на моих висках, когда тянет за шею, наклоняет еще ближе, протягивая пальцами след от плечей к затылку. Когда делает вдох — терпкий, жаркий и близкий — крадет его прямо с моих губ. И я знаю, что это заслуженно, и я знаю, что не буду против, укради он каждый из моих вдохов. —Опять убежишь? — отстранившись. Он улыбается, впервые за ночь расслабляя лицо, но говорит серьезно. —Сам знаешь, — говорю я, не зная ответ.