Итэр
6 мая 2023 г., 11:54
В жизни каждого человека бывают минуты, когда для него как будто бы рушится мир. Это называется отчаянием. Душа в этот час полна падающих звезд.
Виктор Гюго «Человек, который смеётся»
Днём оживлённая и шумная торговая улица неизменно затихает к вечеру: расходятся по домам продавшие весь товар, ещё голосят те, кому хочется сбагрить остатки, на которые фыркают опоздавшие покупатели, а из переулков и тупиков уже выглядывают голодные беспризорники, надеющиеся на чужую милость, но не обладающие храбростью просить или дерзостью воровать. Между овощной и фруктовой лавками, чьи владельцы, брызжа слюной, привлекают внимание идущих мимо, на пыльной земле сидит некто, завернувшись в оборванный плащ с капюшоном. Его легко принять за попрошайку или отчаявшегося бродяжку, но в отличие от них человек запахивается в грязную ткань сильнее, прячет лицо и не смотрит ни на кого, перед ним нет ни кружки, ни шапки, чтобы кинуть мелочь. В действительности ему не нужны материальные блага, душа забитого и несчастного просит другого — любви, потому что не человек он, в жизни которого есть чувства, а ангел — лишённый права чувствовать и созданный служить. Сжимая тряпьё на груди в области сердца, он давит в себе жалобные отчаянные всхлипы, даже сквозь преграду царапает изнеженную кожу. Если нельзя, то почему сердце изнывает? Почему просит, почему мечется в клетке рёбер, желая и желая? Неужели он бракованный, с ошибкой в лекале, из-за которой обречён хотеть любить и быть любимым? Или то в нём говорит его юность? Какая мука! Уткнувшись лбом в притянутые к себе коленки, он рвано дышит, будто лёгкие сжались в размере, и надеется, что про него забудут на Небесах, не заметят сбежавшего и не призовут обратно. Здесь, среди людей, безопасно и пока он у них на виду — им нет до него дела. Что-то ударяется о пальцы ног, прикрытых плащом, вырывая из пучины жалости к себе, ангел вздрагивает и впервые за долгое время неподвижного сидения поднимает голову, находит взглядом упавший с лавки фрукт. Яблоко с тёмно-красной начищенной кожурой в вечернем закатном свете кажется налитым багряной кровью. Ангел наблюдает завораживающий блеск и вновь дёргается, когда раздаются гулкие шаги, а затем чья-то рука подхватывает яблоко — оно взлетает вверх, легко приземляется всё в ту же раскрытую ладонь перед его лицом. — Нашлось, — весёлый голос, такой инородный в гомоне криков, плача и грубого смеха вокруг, заставляет ангела посмотреть на человека. Посмотреть и провалиться в бездну неба его глаз. За свою недолгую жизнь ангел видел множество земных чудес: тропических бабочек с тонкими кобальтовыми крыльями в чёрной кайме, лазурные озёра с прозрачной водой, голубые безоблачные небеса в ясный день, драгоценные огранённые сапфиры и нежные цветы с лепестками, отливающими синевой. Ничто, ничто из увиденного не могло сравниться с глубиной синего цвета глаз человека перед ним. Теперь не было сомнений, почему океаны бурлили штормом, а небеса прятались за серыми тучами и рыдали — невозможность сравниться с красотой заставляет неистовствовать. Теперь очевидно, почему так короток век бабочки, а цветы неизбежно вянут — природа пытается повторить и не может. Обрамлённые угольными ресницами синие глаза разглядывают ангела с любопытством, человек садится перед ним на корточки и ловит широко раскрытый взгляд. — Ты тут один? — вертит головой, высматривая других оборвышей или хозяина, с доброжелательной улыбкой протягивает руку: — Голодный? Хочешь яблоко? Ангел молчит, не в силах вымолвить ни слова. Яблоко? Он хочет не яблоко, он хочет коснуться губами век, скрывающих от мира красоту, способную уничтожить всё созданное Небесами. Человека не устраивает отсутствие ответа, он пробует по-другому: — Как тебя зовут? Потрескавшиеся губы с трудом раскрываются, пересохший язык подчиняется не сразу, чтобы хрипло выплюнуть своё имя, данное при создании: — Итэр. — Итэр, — о, его устами оно звучит музыкой, высеченной из небесной лиры, пусть повторит ещё раз и ещё. — Меня зовут Аякс. — Аякс, — повторяет за ним ангел, не отрывая глаз и надеясь, что хотя бы на крупицу смог прозвучать также прекрасно, как было произнесено его собственное имя. — Так что, ты тут один? — Да. С минуту оба молчат, приглядываясь друг к другу. Итэр жадно впитывает каждую деталь: пламенные волосы, соперничающие по глубине оттенка с синими глазами, чёрное облачение, подчёркивающее яркие черты, и серёжку в ухе, раскачивающуюся застывшей каплей крови. Чем дольше Итэр смотрит на Аякса, тем отчётливее понимает, что пропал, если только вернётся на Небеса — столкнут назад, окрестят падшим. — Что же с тобой делать, — вздыхает человек, поднимаясь на ноги и стряхивая с колен невидимые пылинки. — Пойдём. Дам тебе кров, хотя бы на эту ночь. Аякс протягивает ему руку, чтобы помочь подняться, Итэр, медля, боясь коснуться, всё же вкладывает свою ладонь в его. От ощущения тёплой кожи, крепкого рукопожатия, заставляющего встать, сердце ангела ускоряет своё неугомонное биение. Как он прекрасен, как добр, как внимателен… — Идём-идём, — не отпуская руки Итэра, Аякс ведёт его за собой мимо редких торговцев, отчаявшихся продать уставший на солнце товар. — У меня дома найдётся что-то посытнее яблока. Хотя ты и от него отказался, — будто ненароком бросает взгляд через плечо. — Давно не ел? Еле на ногах стоишь. Если бы Итэр смог сказать правду, то непременно сообщил бы, что на ногах его не держит тяжелейший груз, придавивший грудную клетку, когда их взгляды встретились, что он не может толком думать, ведь разум путается в сетях горячего чувства. Но он не признаётся даже самому себе, потому продолжает молчать до самого дома, куда Аякс радушно открывает дверь гостю, не подозревая, кого приглашает. Ангелу не нужна человеческая еда и всё же Итэр хлебает миску супа, лишь бы провести больше времени с Аяксом, который сидит напротив за обеденным столом и рассматривает, прищурившись, от чего в уголках глаз у него собираются лучистые морщинки. — Ты живёшь на улице? — интересуется осторожно и Итэр, оторвавшись от еды, замечает, куда смотрит Аякс. На его волосы, больше не скрытые капюшоном, а он и не помнит, когда тот сполз. Внимательный взгляд проходится по коротким светлым прядям у лица, скользит по шее за спину к толстой косе, собранной из длинных волос. Всё тело покрывается мурашками, словно взгляд может касаться осязаемо. — Да, — почти не врёт Итэр, ведь Небеса для людей сойдут за улицу, и Аякс вздёргивает в неверии одну бровь. Конечно, его волосы в слишком хорошем состоянии для бродяжки, ещё и целая коса, которую отрезали бы первой, если не сам за гроши, так охотники за товаром для подполий. Знай они, что длинные волосы у ангелов знак принадлежности к небесной расе, охота велась бы за целой головой. Неожиданно Аякс переводит тему, как ни в чём не бывало заговаривает о чём-то незначительном, о благоприятной для торговых судов погоде, о новых заморских специях на рынке, о том, как важна для него работа городским стражем, так как надо помогать младшим братьям и сёстрам, ведь он из многодетной семьи, которая живёт в другом городе, где меньше возможностей заработать, а они, старшие дети, разъехались за лучшей жизнью, чтобы облегчить долю своих родителей. Итэр слушает, иногда задаёт вопросы, ловит внимательный взгляд синих глаз и чувствует, как от него розовеют кончики ушей, удачно прикрытых волосами. Ему всё хочется услышать от Аякса что-то ужасное, греховное, что заставит ангела забыть о чувствах, вспомнить о долге, но с каждым новым словом человека его сердце трепещет всё больше. Сон ему также не нужен, как и еда, но Итэр принимает предложение о ночлеге в пустующей комнате, где Аякс часто селит своих родных, когда они навещают его. Замерев у постели, ангел оборачивается, чтобы встретиться глазами с синим морем, в котором немедленно тонет. — Спокойной ночи, Итэр, — едва слышно роняет Аякс за мгновение до того, как уйти, и Итэр шепчет в закрытую дверь одними губами: — Спокойной ночи… Он сидит у окна, высматривая звёзды в чёрном небе, думает об улыбке, о лёгком смехе, о протянутой руке и предложенной помощи. Вспоминает и вспоминает синеву его глаз, рыжее пламя волос, в которые хочется запустить пальцы, и последние слова тихим голосом шелестят в ушах всю пролетевшую мгновением ночь. А ведь Итэр так и не снял своего плаща, под которым помимо косы прячутся мелкие белые крылья, не раскрыл правды, отдавая представление о себе на откуп человеческой фантазии. С рассветом он уходит, не смея пользоваться гостеприимством, хотя больше всего хочет остаться. На прощание Аякс говорит, что будет рад пересечься ещё раз, и Итэр кивает слишком быстро, оглушённый своим сердцебиением. Ещё раз! У него едва хватило выдержки провести рядом один единственный вечер, ангельская душа не сможет, не выдержит ни одного больше взгляда, будто морская волна ласкает протянутые к ней руки. Впрочем, на Небеса Итэр не возвращается: скитается по городу, сидит на крыше заброшенного вдали от людей храма, когда ждёт очередной встречи, перебирает волосы в косу и бесцельно наблюдает за гуляющим по небосводу солнцем, очерчивая кончиками пальцев пыльную черепицу. И его даже не раздражает мысль о смелости людей оставить храм, построенный для связи с Богом, чью волю ангел, хочет или нет, представляет на Земле. Его душа, его мысли принадлежат лишь одному человеку — Аяксу. Когда они проводят время вместе, то Итэру кажется, он воспаряет без крыльев, когда расходятся — гаснет и чувствует внутри изводящую пустоту. Аякс читает ему книги, полагая, что бродяжка не научен письму, Итэр не возражает, заслушиваясь мелодией его голоса; они часто гуляют вдоль пристани и смотрят, как голубое небо встречается на горизонте с отражающим его морем, и даже такому зрелищу не сравниться с глубиной цвета глаз Аякса, когда тот, щурясь от солнца, наблюдает за смеющимся Итэром, который бросает камни в воду и, замечая взгляд, становится до ужаса неловким. Ему нечего дать в ответ кроме своей компании, но одинокому Аяксу достаточно его присутствия. Проходит неделя, несколько недель. Месяцев. Поздняя весна сменяется сухим холодным летом, стремится к осени, Итэр всё также спешит в то самое место на торговой улице, зная, что после сложной долгой службы его там ждут. С каждым днём дружба их крепнет, с каждой непростой, порой жестокой историей из жизни Аякса сердце Итэра обливается кровью, руки сами тянутся, чтобы сочувственно сжать его ладонь, но на вопросы о себе он увиливает, закрывается и так и не снимает плаща дальше капюшона. Аякс не настаивает, хотя синие глаза тускнеют всё сильнее с каждым отказом и Итэру однажды становится страшно. Чувства к человеку настолько сильны, что одна мысль о возможности лишиться их заставляет горло сжаться до невозможности говорить, а сердце крошиться, стираться в порошок. В последний день лета они выходят с торговой улицы к пирсу привычным маршрутом, купаются в оранжевых лучах закатного солнца и тихо перекидываются фразами, больше предпочитая уютное молчание. Итэр любуется Аяксом, который и в жаркий день надевает чёрные одежды, так как не выносит яркого после пёстрой формы стражника, исподтишка рассматривает под полами своего плаща собственные голые ноги в коротких белых шортах и синяках, вспоминая сияющую белизну ангельских одеяний на Небесах, вновь возвращается к мыслям, которые мучают его последние дни, — не может решиться сказать Аяксу правду о себе, а если не о себе, то о сковывающих душу чувствах. Людей ведь нельзя любить, в них нельзя влюбляться. Они опасны, непредсказуемы, безумны. Они зараза, отравляющая разум. И синие бездонные глаза, и широкая тёплая улыбка, и огненные мягкие волосы, и горячие крепкие ладони, и красота его тела — всё это грех. Аякс был для ангела воплощением греха. Он был запретным плодом, из которого сочится сладость, сосудом, полным грешной страсти, которую Итэр жаждал испить, которой хотел бы упиться. Он соблазн, он наваждение. Он — порочный морок, заманивший своей добродетелью в сети, и за одно лишь чувство (чувство!) ангелу не искупить свою запятнанную душу. — Это тебе, — Аякс, до того занятый вплетением цветов в косу Итэра, протягивает из-за спины неудачно сорванный цветок с коротким стеблем и тонкие белые лепестки качаются на ветру. Сердце наполняется нежностью, она льётся через край. — Спасибо. Итэр оборачивается к Аяксу, кружа в его руках, замирает при виде мягкой улыбки, подаренной ему вместе с цветком. Если человек — его испытание, то ангел проиграл. Он отдаст всё ради него, всё, что дорого, всё, что ценно, всего себя. Не колеблясь больше ни секунды, отвергая доводы разума, Итэр привстаёт на носочки, чтобы дотянуться до приоткрытых на выдохе губ и с трепетом коснуться их своими. Поцелуй полон солнечного тепла, невесом, как крылья бабочки, и, несмотря на свою обманчивую лёгкость, способен изменить всё. И он меняет. Улыбка Итэра меркнет, когда он отстраняется и смотрит в потемневшие глаза, будто синее небо поглотила ночь. Но не их цвет пугает его, а взгляд — тяжёлый, мрачный. Пугающий. Таким Аякса Итэр ещё не видел, ослеплённый своими чувствами, и удивление захлёстывает его, стягивает железным прутом грудную клетку, мешая нормально дышать. — П-Почему ты так смотришь? — с трудом произносит, когда их глаза встречаются. — Что это значит? Его голос чужой, под стать взгляду, и Итэру, ещё минуту назад мечтавшему о слиянии их душ, хочется вдруг сбежать. — Потому что я… я… — мир рушится, исчезает даже солнце за серыми облаками, поднимается холодный ветер, — я думал, что… Аякс грубо хватает за запястье, не давая сделать шаг назад, неприкрыто рассматривает виднеющееся под плащом тело. — Кто ты такой? Чистые руки, лицо, — он ловит выбившуюся из плохо заплетённой косы прядь волос, наматывает на кулак, переводя прищуренный взгляд на Итэра, лишившегося дара речи. — Волосы ухоженные. Всегда, каждый день. На улицах такие не живут, уж мне ли не знать. Я считал, что ты сын лорда, если не кого повыше, сбегаешь от безделья и шатаешься по городу. Не хотел, чтобы ты попал в передрягу, нам же потом хуже. — Нам?.. — шепчет Итэр, с опозданием понимая, что Аякс говорит о страже. Пальцы на затёкшем запястье разжимаются и ему кажется, что земля уходит из-под ног, заставляет оступиться. — Я и в няньки не нанимался, не то что… — Аякс хмурится, отводит смущённый взгляд и не заканчивает предложения, за что Итэр ему благодарен, потому что каждое слово вспарывает его ножом и под конец мысли он бы точно безоговорочно умер. Его озаряет слабая надежда и дрожащей рукой он отводит край плаща в сторону так, чтобы Аякс смог увидеть трепещущее белое крыло. Синие глаза распахиваются, заставляя сердце Итэра напротив сжаться в крошечный комок. Людям нельзя знать о них. — Я твой ангел-хранитель. Итэр впервые лжёт и ощущает, как вяжет от неправды нутро. Теперь он точно нарушил все заветы Небес и будто в наказание ветер бьёт его по лицу. — Это крылья?.. — в неверии произносит Аякс и беспрепятственно касается кончиками пальцев белоснежных перьев, вызывая у Итэра дрожь, заводит руку ему за спину, чтобы нащупать основания. Его грубые прикосновения, о которых мечталось, отчего-то ранят. — Но… как?.. — Я не должен был… — с мукой в голосе отвечает ангел, отступает и ошарашенный человек остаётся с протянутой в воздух рукой. — Но я хочу быть с тобой и… — Быть со мной? — удивлённо повторяет за ним Аякс и трясёт головой, сбрасывая наваждение; последний луч солнца, почти исчезнувшего на горизонте, путается в рыжих волосах. — Я конечно допускал, что вера не напрасна… Но если ты… Если это правда… Как… Ты же не человек. Разве это возможно? Закусив от обиды нижнюю губу, Итэр молчит, пока Аякс буравит его нечитаемым взглядом в ожидании. Он хочет солгать, — вкус лжи ещё колет сладостью язык, — но не может, потому что радость будет лишь в моменте. В коротком мгновении, а потом жизнь продолжится. Поднимая полные боли глаза, Итэр собирается ответить и давится вздохом, когда Аякс вдруг перебивает: — Глупый вопрос. Невозможно, ведь так? — он не смотрит на ангела, бросает быстрый взгляд исподлобья, чтобы увидеть короткий молчаливый кивок, и горько усмехается. — Тогда к чему всё это? — Потому что я… — рот не слушается, язык липнет к сухому нёбу; Итэр чувствует себя совсем пустым и оттого отрешённым. — Не человек, — заканчивает Аякс с кривой ухмылкой, непривычно рассекающей его лицо. Его рука снова тянется под плащ — к крыльям, но Итэр инстинктивно отшатывается и глухо спрашивает, смотря в любимые глаза: — А если бы был человеком… это бы что-то изменило? Удивлённо моргнув, Аякс молчит и молчит так долго, что начинает казаться, будто время остановилось и даже бабочка замерла в полёте, раскрыв крылья. Итэр замечает, что не дышит, лишь когда лёгкие обжигает нехватка воздуха. В конце концов человек опускает глаза в землю и качает головой. — Не знаю. Уж точно не мужчиной. Ты же ангел, вы диктуете нам, что правильно, а что нет, — он переводит взгляд на тёмное небо и давно исчезнувшее за горизонтом солнце, скорбно произносит слова, которые Итэр понимает не сразу: — Вообще-то перед тем, как ты… мы… в общем, я собирался сказать, что меня скоро ждёт свадьба. — Ч-что?.. — вслед за словами его сбивает с ног сочувственный взгляд Аякса. — Она из хорошего рода. И я смогу помочь своей семье. Для меня это только сделка, — его глаза вновь устремляются к чёрным волнам моря, отражая ночь. — Сделка?.. — повторяет за ним Итэр, не веря своим ушам. Ещё мгновение назад замерший мир обрушивается на него тысячью ножей, рвёт душу в клочья и ангел пятится от Аякса, смотрящего в своё предопределённое будущее. — Прости меня, Итэр… — слетают слова с его губ, но услышать их некому. — Итэр? Обернувшись, Аякс оглядывается и понимает, что друг, ставший для него кем-то большим, чем собеседник и компаньон, исчез. Он печально улыбается темноте, в которой тот растворился. — Что ж, надеюсь, я не останусь без ангела-хранителя. И ангел, с колотящимся сердцем прижавшийся к стволу дерева неподалёку, вздрагивает, когда ветер бережно приносит ему тихо сказанную просьбу. Он срывается с места и ноги несут его, не разбирая дороги, пока глаза застилает слёзная пелена. Его одолевает слишком много чувств, каждое новое затмевает предыдущее, они яркие и болезненные, от них хочется избавиться, вырвать из груди и выбросить, но ногти только бездумно царапают грудь — они с ним навечно. Внезапно силы заканчиваются и Итэр подстреленной птицей падает на колени, упирается ладонями в землю и глубоко дышит. В нём столько отчаяния, что встать физически трудно, оно давит на плечи, хочет впечатать в грязь. Он поднимает замутнённый взгляд, чтобы увидеть увитые плющом стены заброшенного храма, на крыше которого провёл столько дней в ожидании Аякса, и безумная мысль озаряет истерзанный разум. Не только люди совершают бездушные сделки. — Падший… Доносится скрежещущий шёпот из покосившейся двери, некто зовёт его, полного низших чувств, в свою обитель. Итэр всё ещё дышит как загнанный зверь, но с каждым рваным вздохом его тело наполняется странной решимостью. Остатки ангельского кричат в голове: Мы не можем, это путь в один конец, это смерть. Уж лучше смерть, чем мучения души. Поднявшись на дрожащие ноги, он делает шаг ко входу. Ещё один. Люди оставляют заброшенные храмы, но те, однажды наполненные светлой энергией, никогда не стоят в действительности пустыми. Откуда уходит свет, там зарождается тьма. Там живут демоны, там дьявол ждёт отчаявшихся. Там ждут его. Занесённая над дверной ручкой ладонь вздрагивает, когда ветер ударяет Итэра в спину, зачарованный он отрывает взгляд от двери и в последний раз смотрит на чёрное полотно неба, полное сияющих звёзд. Одна из них, будто оторвавшись, рассекает небосклон, оставляя за собой бледную черту. Помнится, Аякс говорил ему, что на падающую звезду они, люди, по обычаю загадывают желание. Когда дьявол вырывает ему крылья, сквозь невообразимую боль Итэр думает, не срываются ли звёзды каждый раз, когда ангелы предают Небеса?
