Kuro no Chikai // Тёмная клятва

      День свадьбы не вызывает в душе Аякса нужных чувств вроде трепета, волнения или радости, лишь холодный расчёт, который движет им беспрестанно, сковывает нутро неприступной коркой льда. Его невеста — трогательная в своём юном очаровании представительница старейшего клана Гуннхильдр из соседнего города — в отличие от него, сейчас с неким раздражением разглядывающего своё отражение в зеркале пустой комнаты, с первой их встречи грезила о слиянии двух сердец. Её родители не слишком-то одобряли выбор дочери, ещё бы — едва выученная деревенщина, пусть и лучший стражник с внушительным послужным списком и знаками отличия, но не более того. Совсем не партия. Понимали ли они умом, что их собственная строгость сыграла против них, когда Аяксу хватило лишь пары красивых слов и галантных поцелуев ручки, чтобы она, натура романтичная в оковах долга, влюбилась без памяти?       Было ли ему стыдно? Пожалуй, нет.       Если бы Аякс начал испытывать стыд, то пришлось бы наложить на себя руки под грузом вины. Он вновь оглядывает свой идеальный чёрный костюм, купленный ему невестой, поправляет манжеты, приглаживает растрепавшиеся рыжие космы, которые ничто не способно привести в приличный вид, легонько щёлкает указательным пальцем по серёжке в ухе — за первую пролитую кровь.       Руки его непроизвольно вздрагивают от воспоминаний о том, кого всеми силами пытается выжечь из мыслей последний месяц. Настолько сам себя измучил, что ему даже начинает казаться, будто Итэр и не существовал вовсе, а был только его сумасшедшей фантазией. С момента, как тот исчез после их непростого разговора, Аякс больше ни разу его не встретил, как сквозь землю провалился. Пальцы ещё помнили мягкость белоснежных перьев, тепло крыльев, совсем как настоящих. Тогда, в моменте, он поверил, что перед ним ангел. Итэр был похож на ангела своей чистотой взгляда широко раскрытых янтарных глаз, наивной добротой, умилительной манерой удивляться всякой ерунде, звонким переливающимся музыкой смехом и способностью приносить спокойствие одним лишь своим присутствием.       Аякс вдруг отмечает, глядя себе в глаза, что ему не хватает тех беззаботных чувств, и тут же отметает непотребные мысли. Кем бы ни был Итэр, его здесь больше нет, как бы Аякс ни пытался найти — никто не слышал о мальчишке с пшеничной косой и бесовскими жёлтыми глазами, каких у людей, наверное, действительно и быть не может. В итоге он принимает решение считать пропавшего без вести погибшим, и порой с содроганием представляет, как юноша убивает себя из-за жестокого отказа, но иначе Аякс ответить не мог. С неудовольствием он одёргивает свой брачный наряд и отворачивается от насмешливого отражения, вскидывает подбородок, готовый принять свою участь.       Никакие чувства, особенно к миражу, не могут изменить того единственного, из чего состоит весь он, — желания выжить в суровом мире. Любой ценой. Даже если ценой клятвы перед нелюбимой женщиной, чтобы спасти материальное положение своей семьи. Так тому и быть.       Путь от дома к храму, где должно свершиться венчание, кажется Аяксу одновременно бесконечным и коротким, каждый шаг отзывается в нём сопротивлением, потому как душа, свободная и неистовая, не хочет надевать ошейник покорности. Он фыркает в попытках усмирить самого себя же, напоминает своему внутреннему непослушному ребёнку, что они давали обещания и клялись ещё до алтаря в своей чистоте и незапятнанности перед невестой и её семьёй, долгие месяцы шли к своей цели, так что ноги не могут повернуть назад. Пути назад и быть не может, Аякс не оборачивается всю дорогу и перед самым храмом преисполняется уверенности, что весь город позади него исчез, отрезая возможность побега.       Тяжёлые расписные двери раскрыты настежь, внутри гудит улей собравшихся гостей со стороны невесты — родные Аякса не смогли присутствовать, чему он малодушно рад, так как не выдержал бы держать перед ними лицо. Они для него что-то значили, с ними невозможно было бы быть кем-то другим, а не собой. Его успокаивает лишь мысль, что будущая жена легко согласилась навестить их для знакомства после бракосочетания. В пух и прах разряженные люди шумят, обсуждают событие небывалой важности, толпятся в проходах и не замечают прибывшего жениха, поскольку ничем он для них неинтересен. Все ждут невесту, знатную даму, тогда можно будет обсудить и платье, и фату, и отношение к свадьбе её родителей, и многое другое, волновавшее умы горожан.       Аякс так и замирает у входа, в напряжении ожидая, когда попутный ветер толкнёт его к алтарю, один вид которого заставляет кривиться. Нет, не так он представлял свою жизнь, не так хотел бы провести её остаток. В очередной раз, совсем неуместно, укоряет себя мысленно за то, что протянул тогда руку несчастному бродяжке на торговой улице, потому что чувства, испытанные рядом с ним, заставили вкусить плод жизни, яркой и полной света. На контрасте же с тех пор всё казалось мрачным и убогим. Он не замечает, как накручивает себя в раздражении, как учащается дыхание и сжимаются кулаки, как в голову начинают лезть совсем уж безумные картинки прошлого с острыми коленками, изящными кистями с музыкальными пальцами, тонким станом и взором, полным самого чистого чувства, с каким на Аякса не смотрела даже возлюбленная. Какой позор, не мочь вытравить мысли о другом в день собственной свадьбы!       Всего-то исчезновение, покрытое тайной, а забыть его отныне невозможно.       Равнодушный взгляд Аякса скользит по собравшимся, он разворачивается к дверям, чтобы в последний раз выйти на свободу и вдохнуть свежего воздуха, а потом занять своё место у алтаря, как неожиданно глаза его встречаются с чужими. Аякс давится воздухом, поначалу думает, что сбылось сокровенное желание, по-детски загаданное на падающую звезду в ту ночь, когда исчез Итэр, потому что фигурка в проходе до мельчайших деталей напоминает ему ангела, даже солнечный свет, очерчивающий снаружи силуэт, подчёркивает сходство. Но стоит видению сделать шаг внутрь храма под свечение свечей, как магия растворяется, являя Аяксу девушку в чёрном платье.       Они неотрывно смотрят друг на друга и наваждение, охватившее его, захлёстывает вновь. Нет, она, безусловно, не Итэр, у неё совсем короткие светлые волосы, словно нарочно обрезанные неровно, две симметричные длинные прядки у лица, которым, видимо, суждено напоминать о прошлой длине, а чёрное платье в пол с плащом в тон своей тяжестью заставляют невысокую худую девушку казаться ещё более хрупкой. И всё же не внешний вид привлекает его внимание, а глаза — янтарь, мёд, солнце и цветок одуванчика, любимого цветка невесты, пролезшей в голову не вовремя, но Аякс забывает о ней мгновенно — глаза незнакомки, смотрящие на него с тихой надеждой, подбивают опору под ногами.       Она так похожа на Итэра и при том совсем иная, что сердце заходится в быстрых резких ударах по грудной клетке изнутри. Очнись, дурак, она не он! Аякс часто моргает, пытаясь избавиться от накладывающихся друг на друга образов, но их не прогнать. Быть может, сестра? Потерянная близняшка? Или наказание Аякса за греховный поиск выгоды в бракосочетании с чистой душой той, кто доверилась ему? Ангел мщения?       — Здравствуй, — произносят губы незнакомки, подошедшей к нему почти вплотную.       — Мы знакомы? — едва слышно спрашивает Аякс вместо ответного приветствия, требуемого этикетом, и глядит на неё сверху вниз в самом искреннем недоумении, замечая главное отличие девушки от Итэра — взгляд. В нём столько усталости, как в его собственном. Будто погас внутренний свет.       — Нет, — она отвечает с улыбкой, которая своим серпом вспарывает сомнения Аякса. Не может быть такого! Только голова у него кружится, сердце колотится и потеют ладони от вида ангела в человеческом обличии, по крайней мере так сильна их схожесть. — Меня зовут Люмин.       — Люмин… — повторяет Аякс севшим голосом, не в силах принять чужое имя, но всё же обретает над собой контроль и представляется в ответ, на что Люмин, хитро прищурившись, бросает лёгкое:       — Я знаю, кто ты.       И слова, сказанные с непринуждённой простотой, срабатывают для Аякса спусковым крючком. Воровато оглянувшись на гостей, не заметил ли кто их близкого знакомства, он снова всматривается в неверии в такие знакомые и чужие глаза со всполохами пламени, вздрагивает, когда тёплая ладонь оглаживает запястье, сковывает на нём пальцы и Люмин непринуждённо тянет его за собой, пятясь спиной и не позволяя отвести от себя завороженного взгляда. Она кажется Аяксу плодом его измученных бесплотных ожиданий, неужто он окончательно выжил из ума?       Они уходят из храма, где его ждёт священный обряд у алтаря, она ведёт за угол и дальше почти к концу каменной стены; их руки всё ещё соединены и Аяксу жарко от её прикосновения.       — Кто ты такая? — спрашивает в спину, на что плечи Люмин заметно передёргивает, но она оборачивается со всё той же загадочной улыбкой.       — Просто человек, — её глаза сверкают, ловя редкий солнечный луч хмурой осени. Больше ни слова, но Аякс чувствует, как разливается в груди порочный жар, а голову мутят знакомые и незнакомые эмоции.       Когда Люмин вжимает его в стену так близко к гостям бракосочетания и, обхватив ладонями в перчатках лицо, целует, ему кажется, он ждал её всю жизнь. Руки сами ложатся на тонкую талию над пышной юбкой, стискивают под рёбрами до сдавленного выдоха, их жар сливается в единое пекло. Нет, она совсем не Итэр, тот был невинен, нежен, Аяксу было страшно испачкать его грязью взятых на душу грехов, он только и мог, что исподтишка восхищаться широко раскрытыми янтарными глазами, смотревшими на мир восторженно. Смотревшими восторженно на самого Аякса, как на какое-то божество. Люмин же, отстранившись после пылких поцелуев, скрывает яркую радужку под полуприкрытыми веками, отчего взгляд её приобретает нотку порочности и рождает желание, разгорающееся вспышкой.       — Ты всё равно не любишь её, — тёплые ладони всё ещё на его щеках, тихий голос рассыпается мурашками по телу, к которому липнет на спине рубашка. — Если бы любил, не ушёл бы со мной так легко.       — Не всё в мире измеряется любовью, — Аякс хмыкает, думает, что сможет задеть сумасбродную незнакомку, но Люмин вдруг усмехается, от чего знакомое лицо будто искажается в кривом зеркале.       — Ты не прав, — она прижимается к нему всем телом, впивается в губы и шепчет между поцелуями: — Ты так не прав, Аякс. Уйдём же отсюда.       Он подпадает под её чары, хотя встретил всего лишь мгновение назад, но сердце тянется, отзывается, пальцы зарываются в короткие волосы, по мягкости которых он страшно скучал, перебирая десятки раз когда-то длинные пряди. Нет, Люмин не Итэр, но Аяксу его так не хватает…       — Куда? — спрашивает, сжимая худые плечи ладонями, которые кажутся преступно широкими для такой хрупкости.       — Куда скажешь, — ресницы Люмин дрожат, взгляд ласкает его лицо. — На край света.       — Я тебя совсем не знаю, — остатки разума пытаются привести его в чувство, острыми иглами впиваются в мозг, но эмоции сильнее, Аякс всегда был перед ними слаб.       Она смотрит ему прямо в душу, берёт за руку и кладёт его ладонь выше своей груди, где под тканью и кожей можно ощутить волны биения отчаянного сердца. В олове её глаз он плавится.       — Но ты ведь тоже чувствуешь это?       Чувствует, чёрт бы побрал его возможность чувствовать, но он чувствует. Выдохнув сквозь зубы, Аякс сдаётся, принимает поражение перед неизвестным, хотя вместо горечи тело его наполняет небывалая лёгкость. Он находит её маленькую ладонь и уводит всё дальше и дальше от храма, чьи колокола наполняют осенний день своим оглушительным звоном, сообщая о прибывшей невесте, о которой Аякс уже не помнит. Он ни о чём не помнит, ни о долге, ни о чести, ни о верности, пока за ним неслышной поступью следует новообретённая тень, которая дарит ему крылья.       Окрылённый, Аякс не замечает, как Люмин входит к нему словно не впервые, не замечает, как она жадно изучает взглядом обстановку, выискивая новое и старое, как медлит, прежде чем переступить порог спальни. В прохладной комнате пустого дома они замирают друг напротив друга — протяни руку, чтобы ощутить под пальцами чужой жар, соединить со своим и разрушительным пламенем сжечь дотла прошлое, настоящее и будущее. И Аякс протягивает.       Люмин вздрагивает, когда он развязывает шнурок её чёрного плаща, вынуждая тяжёлую ткань грузно свалиться на пол, сама тянется к нему, чтобы высвободить пуговицы из тугих петель. С каждым движением они становятся всё несдержаннее, всё резче срывается одежда, всё меньше кислорода, будто выпущенный огонь выжигает вокруг кислород, от чего в лёгких не хватает воздуха, пока их губы не встречаются, чтобы, расставшись, научиться дышать заново.       Мир падает вместе с ними на простыни, Аякс ловит взгляд Люмин, из которого высекаются искры, колющие кожу, и перед тем, как окончательно потерять голову, понимает, что она мотыльком прилетела на его огонь, в котором гореть им обоим после свершившегося. Мысли растекаются, растворяются и гаснут под поцелуями, их охватывает дрожь немыслимой страсти, безумной и голодной, такой греховной, что сводит скулы от сладости её вкуса. И наконец между ними остаются лишь голые чувства, обнажающие истинное наслаждение в соединении двух душ и сердец, пока руки скользят по телу, ногти царапают широкую спину и всё естество вибрирует вместе с воздухом вокруг них.       — Аякс… — его имя срывается с губ Люмин хриплым стоном, оглушает и наполняет грудь неведомым доселе теплом.       После они лежат с трудом переводя дыхание в нагретой постели, комфортная тишина вновь напоминает Аяксу Итэра и ему становится противно от самого себя за малодушие. Повестись на не слишком-то похожую копию, испортить все скрупулёзно выстроенные планы из-за вдруг нахлынувших чувств, теперь с испорченной репутацией придётся уезжать в другой город и начинать всё сначала. Он тяжко вздыхает, закидывая руку за голову, и Люмин немедленно прижимается к нему, льнёт котёнком и, проводя пальцем по его груди, говорит тихо:       — Спасибо.       — За что?       — За всё, — её выдох опаляет кожу и заставляет поёжиться, она кладёт голову ему на плечо, прикрывает глаза, — это стоило всего…       — Милая, о чём ты?       Но ответа не следует — Люмин мгновенно засыпает у него на груди и Аякс проваливается в сон вслед за ней, оставив все свои проблемы себе завтрашнему.       К его несчастью, проблемы не рассеиваются с дымкой раннего утра, а напротив придавливают плитой грудную клетку. Ему приходится встречаться с невестой, точнее бывшей невестой, и объясняться, видеть её глаза, напоминающие ему голубые озёра, полными обиженных слёз.       — Ты клялся! Ты обещал! Ты! Ты! Да я тебя ненавижу!       Аякс только вздыхает, не испытывая ничего кроме раздражения, — такие слова ему слышать не впервой; расставание проходит совсем не мирно и он уже мысленно прикидывает, куда податься дальше прочь из несчастливого города. Хотя стоит увидеть Люмин у зеркала, пальцами расчёсывающую свои волосы, поймать её золотой взгляд в отражении, как не покидает мысль, что счастье всё же есть. Не такое, как он себе представлял, загадочное и окутанное тайной, к которой так хочется подобрать ключ. Так даже интереснее.       Он обнимает Люмин со спины, чувствует, как она будто инстинктивно хочет отстраниться, а затем расслабляется, тает в его руках, разворачивается, чтобы одарить своей светлой улыбкой и смягчить чёрствое сердце нежностью. Свалилась, как снег на голову, незнакомка, заставляющая отречься от всего, — Аякс не мог отвести от неё восхищённого взгляда.       В тот же день, когда всё решено и прошлое забыто, они выходят на прогулку, по привычке Аякса сворачивают к пристани и перебираются в её конце за невысокий перевал, где почти никогда не бывает людей, зато есть щемящий душу вид бескрайнего моря, в дрожащем отражении которого к закату клонится солнце. Песок холодный, осенью он едва ли нагревается за целый день, так что они уходят выше к траве, по которой уже стелются слабые клубы вечернего тумана, забредают вглубь к лесу.       — Ой, это яблоня? — удивлённая Люмин, забрав руку из ладони Аякса, подскакивает к чернеющему стволу, чью больную кору видно ещё издалека, и разочарованно вздыхает, пиная носком туфельки мёртвый плод на земле. — Всё гнилое.       — Странно, это дерево ещё летом выглядело нормально, — задумчиво отвечает Аякс, подходя ближе и разглядывая понурые ветки. — Лучше отойдём от него, выглядит так, как будто может развалиться от дуновения ветра.       Наконец им удаётся найти пустынную часть пляжа, где кромка объятого огнём осени леса встречается с серым песком, исчезающим в тёмно-зелёных водах. Здесь так тихо, что собственное дыхание кажется до неприличия громким.       — Это моё любимое место, — Аякс смотрит на открывшийся пейзаж, словно нарисованный для них двоих, переводит мечтательный взгляд на Люмин, — ты здесь бывала?       Она оборачивается к нему со своей загадочной улыбкой.       — Нет.       — Ты отсюда?       — Нет.       — Откуда же?       — Там уже не ждут, — пожав плечиками, Люмин наклоняется к траве, легко срывает последнюю ромашку, ещё не успевшую завять к зимнему сезону. Цветочек совсем мелкий с тонюсенькими белыми лепестками, которые испуганно трясутся под холодным ветром. — Это тебе.       Усмехнувшись, Аякс принимает цветок и крутит стебель в пальцах. Чем больше она юлит в разговорах, тем отчаяннее ему хочется докопаться до правды. Путь к сердцу женщины же лежит через романтику, так что он подхватывает ручку Люмин и вдевает ромашку между её средним и безымянным пальцами — скромный размером цветок напоминает теперь причудливое кольцо. Она поднимает на него широко раскрытый взгляд, из-за чего струна в душе Аякса странно вздрагивает, рождая в мелодии счастья кривую ноту.       — Тебе идёт больше, — с улыбкой он заправляет прядь волос ей за ухо, делает шаг ближе, чтобы оставить нежный поцелуй на виске.       — Аякс, я… — её голос дрожит, Люмин находит его свободную ладонь и переплетает их пальцы в замок, сжимая до терпимой боли. В расплавленном золоте глаз плещутся неведомые Аяксу эмоции. — Спасибо.       — Тебе спасибо, — слова срываются сами собой, Аякс не успевает их обдумать, но видит, как загораются искры в глубине её радужек.       Кажется, горячие чувства, заполнившие собой всю грудь, всю голову, из которых оба они теперь состоят, не могут кончиться, что ярчайшая звезда влюблённости будет греть их вечно. Люмин привстаёт на носочки, чтобы поцеловать его улыбку, он прижимает её к себе, кладя руки на поясницу, ощущая жар её тела даже сквозь корсет, платье и накидку. Или горит сам Аякс, но даже строгому ветру не пробраться до костей. Оторвавшись от поцелуя, Люмин со смехом отбегает от него ближе к лесу, машет рукой с зажатым цветочком и показывает на него пальцем другой руки, намекая, что хочет найти ещё цветов. Аякс же садится на холодный песок и всматривается в алеющий горизонт, где кровавый диск солнца неотвратимо тонет в море — он всегда ассоциировал себя с закатами. Люмин напоминает ему рассвет и уголки губ сами тянутся вверх.       Если бы он не задумался о них, заметил бы шелест за спиной? Если бы не гаркнула птица неподалёку, услышал бы взведённый курок? И в какой момент надо было обернуться, чтобы успеть посмотреть в глаза своему убийце?       Потому что Аякс инстинктивно поворачивается слишком поздно, видит направленное на него дуло и в следующий миг пуля из священного оружия простреливает его сердце насквозь.       Сила инерции заставляет завалиться назад, зрение размывается мгновенно, уши заполняет трескучий шум. Аякс хрипит, пока душа покидает тело, он даже не успевает понять, что умер, когда сознание безвозвратно гаснет. Если бы он знал, что мысль «я кажется люблю её» закончит его жизнь так…       — Аякс!       Голос Люмин разрезает сгустившийся воздух, собранные цветы рассыпаются ковром под ноги, когда она срывается с места к отныне безжизненному телу. У неё трясутся руки при попытке поднять Аякса к себе на колени, когда прижимает его к груди, как будто объятие способно заставить сердце снова биться. Люмин откидывает рыжие пряди со лба, оглаживает пальцами бледное лицо, размывающееся из-за застилающих взор слёз.       — Это твоя расплата, — спокойный голос ударяет её в спину молнией, разбегается под кожей мурашками. — Забыл, что такое гнев Небес?       — Убирайся, Дайн, — огрызается Люмин, даже не обернувшись, но всё же не выдерживает, когда не получает ответа, и повторяет громче: — Убирайся!       Архангел подкрадывается сзади, накрывая их с Аяксом тенью, и ещё горячее дуло касается её плеча.       — Я всё не мог поверить, что ты добровольно лишился крыльев, — Дайнслейф присаживается на корточки, подтягивая белоснежные брюки, заставляет Люмин оторваться от Аякса, поднимая её лицо к себе пистолетом. — И ради кого? Человека? Мало своего греха, утянул ещё и его.       — Пошёл ты, — Люмин ударяет его по руке с оружием, чтобы оно не касалось её лица.       — Итэр-Итэр, — вздыхает Дайнслейф и усмехается с неизменной ноткой разочарования. — Падший ангел человеком никогда не будет. Хоть крылья срежь, хоть пол поменяй.       — Что тебе надо? — она вновь отворачивается от него, потому что невыносимо видеть его живые голубые глаза, пока помутневшие синие смотрят невидяще в небо. — Ты сделал своё дело, так уходи!       — Я лишь хотел напомнить. По старой дружбе.       Он всё же встаёт, отряхивает полы своего белого ангельского одеяния, которое кажется Люмин нелепым и кричащим, преступно нарушающим темноту вечера. Хотя на нём, убей она сейчас Дайна, была бы видна кровь в отличие от чёрной рубашки Аякса и такого же платья на ней.       — Дружбе? — повторяет Люмин и голос её дрожит от плохо сдерживаемой ярости. — Ты растоптал мои чувства!       — Потому что ангелам они не положены! — жёстко отрезает Дайнслейф, утомлённый их беседой, потому как бывший напарник явно не намерен его понимать.       — Но они у меня есть! — она смотрит на него снизу вверх, качая человеческое тело на руках, смотрит с такой ненавистью, что архангелу хочется сделать шаг назад. Он сжимает крепче рукоять пистолета.       — Мне жаль.       — Уходи, Дайн, — последнее слово вырывается из её груди сдавленно, униженно и несчастно: — пожалуйста.       Несколько мгновений Дайнслейф молчит, выдерживая презрительный взгляд золотых глаз, которые когда-то светились при виде него.       — Мне жаль, Итэр, что когда я говорил тебе, что мы должны бороться с демонами, ты решил к ним примкнуть. Человек был грешником, убийцей и предателем. Хотя… подобное к подобному.       Люмин непроизвольно всхлипывает, когда Дайнслейф исчезает, уничтожив её своей речью, но тут же забывает о нём, когда в мире остаются только она и бездыханный Аякс.       — Аякс…       Бледная кожа ещё тёплая, когда пальцы касаются скул. Ей невыносимо видеть свою любовь безжизненной, как будто и огненные волосы потухли, превратившись в медь, и море в глазах высохло, обратившись в пустоту. Слёзы текут безостановочно, не давая ей толком рассмотреть его, Люмин целует Аякса в лоб и прижимается к нему своим. Неужели он больше не улыбнётся ей, не посмотрит с хитрым прищуром, напоминая лиса, не скажет добрых слов, не защитит её от безжалостной несправедливости проклятого мира?       Какая же она жалкая. Отдать крылья, чтобы стать человеком ради того, кто лишён жизни за связь с ней. Люмин никак не могла вспомнить, знала ли об этом, предупреждал ли её Дайнслейф на Небесах во время обучения или, быть может, обронил дьявол, когда она срезала свои волосы.       — Так не должно быть, — её тихий шёпот сливается с шумом ветра и бьющихся о берег волн. — Ты должен жить, Аякс. Должен. Небо отпустило мне время, но оно без тебя мне не нужно…       Тьма сгущается, предчувствуя, и Люмин продолжает, зажмурившись, шептать в ночь, хотя рыдания разрывают её грудь, мешая говорить, но она выдавливает слово за словом однажды выученное наизусть, то, что свяжет их души вместе и разведёт навеки порознь:       — Я даю клятву против воли Бога, что готова оставить всю жизнь тебе. Возьми же её, Аякс, она твоя.       В районе сердца собирается обжигающий ком, она морщится от неприятных ощущений, повторяет твёрже, сжимая Аякса в объятиях, зарываясь носом в его волосы, пахнущие солью:       — Твоя. Забирай…       Боль в груди становится всё сильнее, напоминая ту, что пришлось пережить, когда дьявол вырвал крылья. Она шепчет уже почти в беспамятстве, заливая слезами его плечо:       — Дайн был прав, за все наши прегрешения мы обязаны заплатить своей душой и я заплачу, я за всё заплачу, поэтому я умру ради тебя, Аякс… Я верю, это мой долг…       Тело в её руках мелко вздрагивает и Люмин поднимает голову, чтобы убедиться, чтобы увидеть жизнь в любимых глазах и поймать их последний взгляд. За дрожью следует слабый вдох и Аякс едва приоткрывает глаза, ещё не в силах рассмотреть, кто перед ним. Его дыхание тяжёлое, будто лёгкие пытаются восполнить нехватку кислорода за прошедшее время смерти, Люмин же напротив выдыхает с облегчением, понимая — жив. Он жив и большего ей было не нужно. Аякс приходит в себя с каждым новым вздохом всё быстрее и, поморгав, смотрит осознаннее, напряжённо щурясь.       — Итэр?..       Его устами её имя, пусть даже прошлое, звучит всё также прекрасно. Люмин счастливо улыбается, от чего горячие слёзы срываются из уголков глаз, падающими звёздами расчерчивают щёки. Аякс садится на месте, выскальзывая из тепла её рук, наконец признаёт в сидящей рядом девушке Люмин и успевает подумать только, что назвал её чужим именем, когда она, ловя его растерянный взгляд, произносит с трепетом:       — Однажды мы снова встретимся. Я люблю тебя.       И за вспышкой исчезает.       — Люмин? — Аякс понимает не сразу и нервно повторяет, оглядываясь: — Люмин?!       Вокруг ни души, сквозь шум в ушах не слышно моря, ветра, уханья лесных сов или стрекота сверчков, одно только стучащее в груди сердце, ещё минуту назад истёкшее кровью на песок, окрасив его в бурый цвет. Аякс вздрагивает, когда краем глаза замечает движение, мотает головой, чтобы выцепить у окружившей его ночной тьмы планирующее на колени перо. Перо? Он хватает его ещё в воздухе — чёрный глянец ловит лунный отблеск.       — Нет…       Осознание доходит до него постепенно, обнимает цепко за плечи, тяжко опускаясь на них, пока пальцы прокручивают перед собой перо, позволяя свету танцевать на мягком чёрном полотне. Её перо. Его. Может, Аякс не стал бы даже допускать такой абсурдной мысли, если бы не воскрес и если бы Люмин не исчезла у него на глазах. Люмин, которая не была просто похожа на Итэра. Она и есть Итэр, влюблённость в которого Аякс так упорно отрицал, которого для себя окрестил пропавшим без вести, мёртвым. Чьи шрамы на спине от вырванных крыльев накануне чувствовал под пальцами. Чья жизнь запустила его сердце и теперь позволяет ему свободно дышать, вставать на ноги, видеть море, наполнять лёгкие солёным воздухом, ощущать звенящую внутри него пустоту.       Глаза обжигают горькие слёзы невосполнимой утраты.       — Как же мне жить без тебя?       И в этот раз во всём огромном мире его некому услышать.