Две стороны одной медали

      День Кацуки не задался с самого начала. У него никогда в жизни не было хорошего дня как минимум по той причине, что перед его глазами всегда маячил Деку. Могло ли быть что-нибудь, что могло по-настоящему испортить день ещё больше?       Ну, как оказалось, могло. Очень-очень даже.       «Еще один неудачник. Глупый, слабый, громкий. Просто замечательно.» — это первое, что подумал Кацуки, когда в класс очень громко ввалился какой-то придурок. Дверь издала настолько жалобный и противный скрип, что Кацуки захотелось с особым старанием разбить о нее это тупое лицо. Даже если он никогда не обращал должного внимания на статистов, какими бы громкими и бесполезными они не были, Кацуки не мог не обдумывать эту идею с особой задумчивостью, граничащей с раздражением. Исключение составлял Деку, который притягивал взгляд даже если он был самым тихим.       До Кацуки медленно начало доходить что, возможно, существовал кто-то, кто был более бесячим, чем Деку. Вызвать раздражение в первые 10 секунд, никак не взаимодействуя с Кацуки?       Потрясающе. Кацуки в ебанном восторге.       — Фух! Чуть не опоздал! — облегченный, громкий вздох разнесся по ошеломленой тишине класса. Грохот входной двери не мог быть проигнорирован — мягкие перешептывания одноклассников мигом замолкли в ту же секунду.       Айзава-сенсей прервал свою речь и кинул кислый взгляд на опоздавшего, одним лишь взглядом выражая свое отношение. Бровь Кацуки солидарно дернулась.       Убедившись, что опоздания не случилось, — читай: не засчиталось, поскольку Айзава-сенсей решил проигнорировать это и даже пробормотал что-то себе под нос — статист заметно успокоился. Лениво, в развалочку пройдя дальше в класс, парень не потрудился спросить разрешения войти или извиниться за почти-опоздание. В этом пренебрежительном жесте Кацуки с клубящимся внизу живота раздражением узнал себя. Очкарик возмущённо булькнул, поправив очки, которые сверкнули. О, конечно, блять. Кацуки уже проходил этот этап ранее и знал что сейчас будет через пару мгновений. Очкарик, взмахнув руками, протестующе завоет о "слишком наглом и неподобающем поведении для ученика столь престижного заведения как UA".       Статист остановился возле статиста №2. Наклонил голову в сторону, будто увидел впервые в жизни. Ухмыльнулся. Расслабленно, почти по-доброму, но с лёгкой издёвкой. Статист №2 смотрит в ответ пусто, будто привык к такому. Будто он видит это каждое гребанное утро.       Кацуки захотелось схватить рукой его затылок и приложить раздражающую морду о ближайшую парту. Чей именно затылок — не знал. Но руки у него две. И пользоваться он будет ими по назначению.       — Доброе утро, Шото. — полные губы растянулись в широкой улыбке, от которой Кацуки ослеп бы, если бы не иммунитет (скажите спасибо гребанному Деку) к подобного рода вещам. Но зубы у него все равно свело от сходства.       Перемена была незаметна, но Кацуки всегда имел такую черту, как внимательность и наблюдательность — особенно если это касалось других людей. Двумордый был очевиден, когда думал что никто за ним не наблюдает. Уголок его рта опустился, явно в выражении лёгкого недовольства — и Кацуки внезапно понял.       Нет, не то, что они близнецы. Он понял это сразу, сходство было слишком очевидным. А то, что статист и Двумордый были в не очень хороших отношениях. Даже отвратительных, посмел предположить Кацуки. Лёгкая издёвка в словах, во взгляде, в манере поведения статиста (так похожая на самого Кацуки, что это свело низ его живота горячей судорогой). Напряжённые плечи, опущенная линия губ и сжатые кулаки Двумордого.       Не то, что можно увидеть, если отношения в семье прекрасные. Кацуки знал это, поскольку у его ведьмы и старика всегда было все насколько радужно-блевотно, что он научился определять по маленьким значкам, ебанным любовным флюидам, когда семья любила друг друга.       Статист лишь широко улыбнулся на отсутствие ответа и плюхнулся на место рядом, расслабленно развалившись на стуле и зазвенев серьгой колокольчиком в одном ухе, звук которого Кацуки заметил только сейчас. Это быстро и эффективно прояснило его разум, вытянув из своеобразного транса — и он понял что делал.       Кацуки Бакуго серьезно сейчас наблюдал за этими двумя неудачниками — а конкретно за одним из — размышляя об отношениях близнецов? На полном серьёзе? С любопытством строя предположения, желая подслушать и увидеть больше о каком-то...! Каком-то...! Бесячем ублюдке?!       Какого. Черта.       Какого черта?!       Злость всколыхнулась в Кацуки, направленная больше на самого себя, чем на кого-то ещё. Он всегда был самый первый, на кого распространялась его злость, потом уже — остальные. Она растекалась кислотой по его внутренностям, разъедая остатки самообладания так быстро, как ветер распалял своими порывами бушующий огонь. Ядовитая, разрушающая, но такая привычная в своем проявлении, что Кацуки не знал, как бы обходился без нее.       Кацуки крепко сжал кулаки, шумно втянув воздух так, что у него заболели зубы. Ведьма говорила, что это признак того, что у него истончена эмаль. Он посылал ее нахер, а потом тер затылок, который больно ныл.       Через пару секунд послушался стук подошвы — статист закинул ноги на парту, звонко хрустнув коленями, и откинулся на спинку стула, закрыв глаза.       Класс продолжал шокированно молчать. Даже Очкарик переключил свое внимание от спора с Кацуки — одностороннего, потому что с приходом нового лица Кацуки просто перестал обращать на него внимание — и возмущённо открыл рот, не зная, как реагировать на такое.       Переплюнуть наглость Кацуки — достижение вне всяких похвал. Не был бы Кацуки взбешен, то пожал бы руку.       Итак, первое впечатление об этом Уродце: цирк забыл своего главного клоуна.       Что-то с грохотом упало. Судя по матам — тот самый дегенерат. Затем послышалась ругань двух голосов. Отлично, Очкастый нашел себе новую цель, более проблемную, чем Бакуго Кацуки. Он мигом набросился на Уродца, как акула, прочухавшая кровь.       Или цирк уехал специально. От безысходности.       Кацуки склоняется к последнему. Он отвернулся, громко цыкнув, и сгорбился, чувствуя, как дёргаются его пальцы.

***

      Юмаки не планировал опаздывать на занятия. Хотя, технически, он не опоздал, но в любом случае ему следовало бы придти на две минуты раньше.       Он в целом не любит что-то планировать. Действовать по наитию — его любимый подход к вещам.       Проснулся Юмаки не поздно. Занятия были в восемь утра, встал он за тридцать минут до.       Всего пара часов сна, но ничего страшного, Юмаки привык к такому. Чтобы испортить его внешний вид уставшим выражением или синяками под глазами требовались две недели такого режима. Чтобы испортить его эмоциональную составляющую — достаточно просто жить.       Академия была большой, но не вызывала никакого трепета. Юмаки пообещал себе после занятий прогуляться по коридорам и заглянуть в каждый класс и подсобку. И помахать Незу в камеру видеонаблюдения.       Это не остановило его от того, что он случайно сорвал пару уроков у класса поддержки, класса менеджмента и класса журналистики, заглянув три раза не туда (огромные буквы на двери, которые не были буквами 1-А, не попали в поле его восприятия).       «Наверное, нужно было идти за Шото» — лениво думает Юмаки, припоминая тот факт, что его братец ушел задолго до того, как он встал. Зевок, вылетевший из рта Юмаки, заставил его челюсть звонко хрустнуть, отчего несколько одноклассников покосились на него — особенно очкарик, который, к своему возмущению, заметил лежачий вид Юмаки на парте.       В свою защиту Юмаки утверждал бы, что он очень внимательно слушал учителя — в том числе схватив нужную информацию про предстоящий тест причуд. Также, как и чей-то шепот. Возбуждённый шепот и тихий, но не злой смешок. Юмаки сравнил его с крысиным писком.       — ...и даже не слушает. Чувак, почему когда я так делаю, мне всегда прилетает замечание, а ему — нет? Это несправедливо!       — Ты громкий, вот почему, балда. Уйми свою задницу.       Юмаки повернулся в сторону шума, ловя взгляд одноклассника, и широко улыбнулся, приветливо помахав рукой.       — Не хорошо сплетничать о людях. Ты же герой. — одними губами шепнул Юмаки и сразу же отвернулся, когда ответное приветствие другого замерло на полпути.       После этого шепот сзади смолк окончательно.       «Этот парень какой-то жуткий...» — подумал Каминари и встряхнулся, вспомнив пустой взгляд одноклассника и милую улыбку.

***

      Юмаки пробуждался резко. Это никогда не было плавно, так, чтобы он нежился в кровати, плавая в дымке остатков сна. Сердце всегда мгновенно начинало стучать как стрелка метронома в тепме prestissimo, оглушительно грохоча в ушах, да так сильно, что это почти вызывало боль. Живот сводило судорогой и чем-то липким, но тошноты не было. А потом разум сразу становился кристально чистым. Щелчок — и он в строю, как солдат. Бодрость, сказал бы Юмаки, но он знал, что она ощущается не так (со слов других). Его предположения — это что-то нервное. И сила привычки.       (Юмаки думает о собаках. О дрессировках, в частности. О том, как они пугаются и атакуют, если их резко разбудить. О том, что сна в этих животных немного.)       Никого нет. Он один, наедине с тикающими часами в будильнике. Модель старомодная, но чертовски красивая, Юмаки любит красивые , а главное полезные вещи. И старые. Есть свой вайб в таких вещах. Своя история. В комнате действительно никого нет и быть не может, кроме самого Юмаки — братья и сестра не заходили к нему никогда, а Старатель перестал это делать как только он перешел в среднюю школу.       Он рывком садится, скинув одеяло с потного и липкого тела. Опыт не пропьешь, даже если Юмаки не пьет, поэтому он знал, что ему надо сейчас делать — идти в ванну, отмокать в кипятке, кушать, чистить зубы, хватать помятую одежду и пиздовать на учебу. Закинуть тетрадку в портфель, почти закончившуюся ручку, бутылку тухлой воды (которую он не в первый раз обещает обновить, но так и не делает) и на прощанье чмокнуть Фуюми в щеку.       (Каждый раз Юмаки хочет подарить ей не поцелуй, а звонкую пощечину, которая бы отрезвила ее, но он всегда сдерживается. Его сестра старается же. Ей и так больно. Он единственный кто отвечает ей теплом на тепло, даже если это всегда заставляет что-то внутри Юмаки уродливо сжиматься, деформируясь в отвратительное кипящее варево раздражения и желания ебнуть ее.)       Юмаки единственный, кому она готовит бенто — благодарность и искренняя забота.       (Но не выражение любви, поскольку любить никто из них не умеет, это больше похоже на раковую опухоль, которую нужно вырезать, но ее игнорируют, предпочитая делать вид, что ее нет — потому что она внутри, а не снаружи. И Юмаки знает, что Фуюми любит не их, а свои представления о том, какой должна быть нормальная, идеальная семья.       Говоря о Юмаки, он может быть только идеальным отражением желаний отца — не ее.)       Иногда он забывает бенто дома, особенно когда там есть морепродукты, но никогда не отказывается.       Юмаки никогда не думает о причино-следственных связях, потому что — зачем усложнять себе жизнь, зачем докапываться до ненужной сути? Поэтому он оставляет все как есть, никогда не отталкивая Фуюми, никогда не позволяя желанной желчи срываться с языка.       Юмаки проходит на кухню, тяжело вздохнув, и тянется к стакану, чтобы набрать воды. Он уже должен выходить, но когда его беспокоили такие незначительные вещи, как придти пораньше? И плевать, что папаша будет недоволен.       "Пунктуальность — важная часть имиджа. За это уважают. Я никогда не позволяю себе опоздывать, Юмаки, и тебе не советую."       Пунктуальность — важная часть имиджа. За это уважают.       Пальцы ловко цепляют неправильно завязанный галстук — и зачем, собственно, он его вообще надел, если все равно не собирается носить — и с трудом стаскивает с шеи, выбрасывая в мусорку. Юмаки открывает окно. Холодный, утренний ветер вихрем прокатывается по помещению, освежая душный и застарелый воздух. Почему в его семье никто не одобряет того, чтобы открывать окно на ночь Юмаки не понимает, но мирится с этим, вместо этого не закрывая окно в своей спальне.       В порыве какого-то вспыльчивого импульса Юмаки хочется выкинуть и пиджак вслед за галстуком. Он этого не делает, лишь только охлаждает температуру своего тела. Старатель сзади подпирает стену, как удав перед кроликом.       «Нужно купить по дороге бутылку воды», — через мгновение мелкает другая мысль: — «Зубы не почистил»       Юмаки молчит. Молчит и Старатель. Они никогда не говорят сверх необходимого, уж тем более не разговаривают.       Знал бы Юмаки, что для Энджи тишина была некомфортная, тягучая и напряженная или что про-герой успешно подавлял слабый импульс начать инициировать диалог, как обычный отец — ядовито улыбнулся бы.       Юмаки чувствует себя как обычно. Он ходит по кухне с комфортом.       (Он не напрягается от присутствия отца, как Шото; не наблюдает боковым зрением, как Фуюми; не боится встать к тирану спиной, как Нацуо — Юмаки не думает о нем вообще. Отец не нападает из-за спины, не делает обманные маневры — всегда лицом к лицу.)       Он в целом не замечает и того, что в воздухе веет каким-то затяжным ожиданием. Юмаки знает, что его уже не должно быть дома; это знает и отец.       — Ты снова это делаешь, Юмаки. Объяснись.       Оба знают, что будет дальше — никаких оправданий. Энджи это знает лучше, чем кто-либо другой. Бросаемые обвинения Юмаки схватывает как собака кость и не отдает.       Юмаки молчит и тихо жует еду, обсасывая грязные пальцы. Открывает дверцу холодильника шире, хватает сок и закрывает обратно.       Энджи недовольно хмурится, проходя мимо и заглядывает в холодильник, осматривая содержимое. Там есть и другая, хорошая еда, сбалансированная по рекомендации их семейного диетолога, действительно вкусная, но его сын предпочитает взять все что угодно, но не это. Кексы, судя по всему, и сладкий сок.       — Тебе не надоедает играть в молчанку и делать всякие глупости?       — Я до сих пор так и не понял, чем тебе не угодили эти кексы, которые я ем по утрам.       — Юмаки!       — Дай мне спокойно поесть.       — Где ты был ночью? Ты тратишь свое драгоценное время на бесполезные, опасные занятия, и вместо того чтобы спать — шляешься непонятно где. Все знают моих детей в лицо. Не думай, что если произойдет стычка со злодеем, тебе сойдёт это с рук.       Энджи уже не требует ответа, потому что знает, по какому сценарию пойдет дальнейший разговор, который повторяется стабильно раз в неделю. Раньше это было чаще, но с течением времени они всё сокращались и сокращались до минимума — пропорционально увеличивалось понимание бесполезности всего этого занятия. Допрос не очень хорошая форма для сотрудничества, особенно если речь идет про Юмаки.       Юмаки моет руки, полощет рот, закидывает мятный леденец и вылетает из кухни, не удостоив отца и взглядом. Фуюми сегодня утром не вышла, чтобы проводить его, поэтому он с приятным умиротворением уходит из дома.       Энджи в гневе вспыхивает, подпалив шторку, что заставляет срабатывать пожарную сигнализацию. Он вытирает мокрое лицо, игнорируя воду, которая начала хлестать прямо на героя, и грохочет во всю мощь легких:       — ЮМА-А-АКИ!!!