Две стороны одной медали

      С усилием потирая глаза рукой, мягко надавливая и массируя глазные яблоки под закрытыми веками, Юмаки не желал ничего более, чем выпить энергетик. Сладкий, его любимый персиковый или клубничный. Хотелось бы кофе, но сейчас выпить такую роскошь не было возможным. Юмаки в сотый раз пожалел, что не купил себе что-нибудь. Мало чем поможет, как он выяснил на своем опыте бодрости эти напитки никогда не давали, но по крайней мере он их любил.       Задерживаться Юмаки не стал, переодевшись так быстро, как он мог. Поскольку его разум был покрыт дымкой сонливости, все, что ему хотелось — просто уснуть. Пара часов гребанного сна — и Юмаки будет самым счастливым человеком в своей семье. Его взгляд блуждал по полу, пыли на нем, маленьких соринках там, и он не думал ни о чем, усилием воли заставляя себя не поддаться соблазну отключиться прямо тут, присев на жёсткую скамейку.       Выйдя из душной раздевалки, Юмаки встал напротив учителя. Разум его был совершенно не тут. Между ними образовалась тишина, разбавляемая тихими чавкающими звуками от учителя. Айзава по-первости окинул Юмаки взглядом, но ничего ему не сказал, мельком взглянув на часы, и продолжил медленно посасывать пакетик желе, только уже более медленно и задумчиво. К тому времени, как Айзава-сенсей выпил остатки, подоспели и остальные.       И — началось. Недовольные вздохи, обречённые стоны и перешептывания одноклассников слились в общий шумовой фон.       Юмаки умеет справляться с тем, что даже если он готов отрубиться от усталости и недосыпа, он может работать с максимальной эффективностью. То ли опыт, то ли хроническая бессонница — фиг знает, откуда взялась устойчивость к тому, чтобы не спать так долго и не поехать кукухой. Поэтому когда наступает его очередь, делает что требуется и — все. Пару раз он встречался взглядом с блондином, который почему-то прожигал его суровым взглядом, но Юмаки разрывал зрительный контакт прежде, чем происходило что-то большее.       Юмаки очевидно был слишком невнимателен, чтобы заметить, как его переодические зевки подмечались одноклассниками. Они косились на него, думая о Старателе, думая о другом близнеце, так непохожего на Юмаки, думали о том, что братья за все это время больше и не общались. Не замечал он и взгляда, который становился все более и более свирепым с каждым проявлением усталости и сонливости.       Не знал Юмаки и того, что Бакуго принял поведение Юмаки за то, что он отлынивал и не воспринимал никого всерьез.       Ох, как же у Бакуго чесались кулаки проехаться по этой унылой роже.       Пока не произошел инцидент. Не особо серьезный, на взгляд Юмаки, но довольно интересный. Он не понял с чего это началось, поскольку проворонил все события из вне, но предисторию все же смог уловить. Началось это с банального подслушивания короткого разговора между очкастым и блондинчиком. Развилось довольно бурно, с криками, орами, дракой и утверждением власти со стороны их учителя путем задержания блондинчика. Закончилось довольно предсказуемо — остальные студенты затихли почти сразу после демонстрации силы.       Юмаки не мог не находить забавным то, что Айзава не произвел никакого впечатления на Шото. Холодное, никакущее лицо не дрогнет — и ожидания Юмаки подтвердились. Не дрогнуло.       Ну да, что этому булыжнику недовольство Айзавы, если они оба так близко знакомы с гневом Старателя, который в своем самом лучшем расположении духа может напугать похлеще Айзавы?       Юмаки не хотел думать, — не позволяя маленькой мысли прорасти корнями в его разуме, закрепляясь там — что дело тут не в том, что Старатель умеет запугивать сильнее, а в том, что именно в отце и дело. Что даже если у него не будет намерения пугать, Юмаки все равно будет бояться.       Он даже не допускал мысли, что мог быть кто-то страшнее него.       Деку, он же трусливая веснушчатая броколли, он же пацан, который сломал себе палец и вызвал аневризму у блондинчика — беспричудный. Юмаки не любит анализировать, не любит думать, он человек наития, но даже так это не может не зацепить его истощенный мозг. Интуитивно Юмаки чувствует своим нутром — что это правда. Не выглядел блондинчик как пиздабол. Не верить этим словам смысла не было, на пустом месте такие заявления не возникают, а уж тем более несчастный и дрожащий вид Деку подталкивал на то, что с высокой долей вероятности это абсолютная правда. Люди с сильными причудами не дрожат перед лицом трудностей. Юмаки пару минут пожевал губу, разодрав ее до крови со всей своей старательностью, и медленно подошёл к притихшему блондинчику, раздумывая, бросится ли притаившийся зверь на любопытного Юмаки или охотно решит поговорить на эту тему, как с очкариком, и выплеснуть свое недовольство.       — Он реально беспричудный? — спокойно интересуется Юмаки, понизив громкость до личного диалога между двумя. Специально придав голосу бархатистый гул, чтобы обвалакивать чужие уши и зачаровывать. Чтобы не вызвать гнева за вторжение, за излишнее любопытство, за само свое существование.       Юмаки наблюдает за тем, как другой парень обернулся к нему, зафиксировав взгляд на гетерохромных глазах, и натягивает на лицо самую широкую улыбку, на которую он способен.

***

      Жар огненного кольца вокруг шеи Юмаки почти обжёг Кацуки — насколько близко он подошел.       Уродец действительно был как чертов полыхающий костер. У Кацуки зачесались ладони от прилива нитроглицерина в ответ на жар поблизости. Он резко вскинул голову, не ожидая что кто-то станет его тревожить в этот момент, и скривил губы в подобии оскала. Кацуки прекрасно наслышан от других о том, как он страшно выглядит в моменты когда он не в духе. А сейчас его настроение определенно не располагало к беседе, особенно после того, как ему пришло новое озарение. Руки Кацуки зачесались, но уже от желание перетереть с Деку.       — Конечно, черт возьми. Я не треплю языком по хуйне. — блондинчик крепко сжал кулаки, напрягая плечи, словно пытаясь остаться на месте и не рвануть обратно к Деку, чтобы на этот раз точно разодрать ему глотку. Бдительный, мрачный взгляд Айзавы-сенсея не давал, как и гордость самого Кацуки. Ещё бы он, блять, позволял себе вести себя как неуравновешенный статист, даже если причина этому Деку.       Деку, Деку, Деку. В каждую дырку затычка, искра для пороховой бочки Кацуки. Хуяк — и детонация, взрыв.       — Он как чертова пиявка. И рот его никогда не защелкивается. Деку первым делом рассказал именно мне, что у него нет причуды. Он беспричудный.       До сегодняшнего теста — осталось невысказанным, но очевидным.       Кацуки действительно все ещё не мог в это поверить. Будто его окунули под толщу воды. Это... Это же не могло быть действительностью! Деку не мог врать ему! Кацуки сдержал яростный крик, который обжёг его горло, и сжался в комок, пытаясь держать в узде разгорающуюся ярость.       Потому что чувствовать себя преданным было больно. И обидно, чего уж там.       Но быть преданным Деку? Больнее и унизительнее вдвойне.       Неужели Кацуки настолько жалок, настолько отвратительный человек, что не заслуживает доверия даже Деку, самого доверчивого идиота в мире?       Этот бесполезный ботан возомнил о себе невесть что, думая, что пиздабольство просто так сойдёт ему с рук.       Уродец почесал нос, звонко чихнул, получив пару пожеланий здоровья от ближайших статистов.       — Но у него есть причуда. Твои предположения?       — Иди нахуй. Не знаю я, блять. — Кацуки скуксился, пытаясь отвлечься от самобичевания. Вот что-что, а это у него всегда выходило через жопу.       К его сожалению, он прекрасно умел осознавать и понимать свои эмоции, но не умел их выражать. Трагедия для большинства, обыденность для Кацуки.       Уродец широко ухмыльнулся резкому ответу. Ну и идиот.       — Я верю тебе, потому что ты выглядишь слишком уверено для того, чтобы врать, но сам знаешь, невозможно скрывать свою причуду так долго, особенно от своего друга детства. Просто спроси его потом и все. Может, что-то интересное узнаешь.       — Мы не друзья, блять. Я с такими жалкими слизняками не вожусь. — Кацуки нахмурился сильнее, подмечая что Уродец умён, раз смог догадаться что они знакомы с Деку с детства, и признавал зерно правды в его словах. Что-что, а Деку был пай-мальчиком, не любящим пропускать занятия, не делать дз и врать. Он нехотя признал, что, возможно, немного погорячился и его суждения о том, что Деку врёт немного не совпадают с действительностью.       Вот только Кацуки привык верить фактам и своим глазами, а они говорят, что Деку откровенно пиздит.       А вот в чем пиздит — вопрос хороший.       Для Кацуки это была словно отрезвляющая пощёчина и он покосился на Уродца, который теперь смотрел на других статистов, которые исправно трудились. Кто бы мог подумать, что его голову в порядок приведет не он сам, а этот дебил.       — Пусть только попробует не ответить. — бурчит Кацуки, выглядя почти обиженно, если бы не убийственный взгляд в никуда. Ну, по правде он действительно обиделся на Деку, но больше он был в ярости. Затем он стрельнул глазами в Уродца, изучая его минуту, две. Тишина была глотком воздуха для Кацуки, и он немного подуспокоился. Встречая гетерохромный взгляд, он оскалился словно в одобрении и решил дать шанс Уродцу и простить то, что он, кажется, сегодня на занятиях не особо и старался. — Я Бакуго Кацуки.       — Юмаки Тодороки.       На этом они разошлись. Юмаки было невдомёк, что происходило в голове Кацуки, так что он не придал значение этому разговору. Юмаки задумываться о людях не любил никогда, поскольку все его суждения о других, как правило, разбивались о реальность происходящего. Вот в чем он был схож со своим братцем — абсолютное непонимание других людей. Проклятье, не иначе.       Он знал, что все равно они больше не пересекутся. Бакуго слишком амбициозен, слишком зациклен на себе и своей цели, чтобы обращать должное внимание на других людей. Юмаки был таким же безразличным в отношении других, он мог сказать наверняка.       У Юмаки не было никакого будущего с ним. Из опыта он знал — в этом действии не будет никакого развития. Так было всегда. Ничего не значащие диалоги, разговоры по душам — а на следующий день незнакомцы. В лучшем случае, общение протянет неделю, и то, по инициативе самого Юмаки, а затем он переставал это делать, потому что очевидно, он не был интересен им, и... Все. Юмаки знал это как никто другой, сталкиваясь с такой ситуацией бесчисленное количество раз. Так и получилось, что из людей он общался только со своей семьёй. Это не задевало его так, как должно было быть — ему говорил Шото, множество раз говорил, что они дефектные, что общение с другими для них будет в тягость, но зато они есть друг у друга — и Юмаки соглашался, потому что знал, что это так и есть, потому что никто не поймет их так, как они понимают друг друга — и Юмаки позволял себе облегчение от того, что он не успевал достаточно привязываться к этим людям, чтобы испытать боль. Он выкидывал этих людей из головы так легко, как вытряхивал из своих карманов фантики от конфет. Иногда фантики валялись слишком долго, забытые в кармане, но рано или поздно Юмаки их все равно выкидывал.       Что определяет общество? Общество определяют люди, которые находятся рядом. И это давало понимание Юмаки, что общество слишком многогранно, чтобы судить его по своему окружению. Вот только ему невдомёк, что общество героев сильно отличается от общества гражданских. Герои были сплочены друг с другом хотя бы в схожести жизненного опыта, даже если они всегда конкурировали между собой, грызясь за славу, почет и деньги.       Опыт в одной социальной группе не равен опыту в другой социальной группе. Из знакомых героев у него был кто? Старатель. Был ли он обычным человеком в общепринятым понятии? Никак нет.       Поэтому и Юмаки думал, что Кацуки — мимо проходящее событие. Но они герои. А у героев не все как у людей.       Ох, насколько же мог быть проницателен Юмаки в отношении других людей, настолько и глуп, когда дело касалось его самого.

***

2. ЮМАКИ ТОДОРОКИ.       Юмаки глянул на табло, задержавшись взглядом лишь на миг. 3. КАЦУКИ БАКУГО.       Опустил взгляд ниже, на третье месте. К проблемам это или нет — Юмаки даже не задумался. 4. ШОТО ТОДОРОКИ.       Дернул уголком губ, давя в себе желание обернуться на брата, и развернулся в направлении раздевалки.       Он вспоминает табло, свое имя на втором, имя Шото — на четвертом, и не чувствует ничего, кроме сосущей пустоты в желудке. Разговоры одноклассников, которые постепенно начали сближаться друг с другом, заглушали тонкий звон в ушах. Юмаки крепко жмурит глаза до черных пятен и взбадривает себя морально, звонко хлопнув по щекам.       В раздевалке Юмаки подходит к своему шкафчику, аккуратно отводя одноклассника в сторону, отвлекая его от разговора.       — Ох, мужик, извиняй! — само солнышко, честное слово. К таким людям так и хочется тянуться. Очень жаль, что Юмаки откровенно поебать на это милое недоразумение, которое смущённо почесало затылок, неловко улыбаясь. — Мы, наверное, должны представиться, да? Я Киришима Эйджиро. Ты был крут, мужик!       Не понимая к чему последнее восклицание, Юмаки вежливо улыбается, как он улыбается бухим в говно гостям за баром. Старательно натягивает улыбку так, что уголки губ покалывают от боли, а корочка на губах грозится вот-вот лопнуть.       — Я Юмаки.       Он понадеялся что прохладный ответ не позволит развиваться диалогу, отпугнув слишком дружелюбного одноклассника. Который хоть и выглядел мило, как щеночек, все же не вызывал желания пообщаться.       — Не хочешь потусоваться с нами после занятий, Тодо-бро?       «Хочу дружить. А ты?» — читалось в красных глазах, что с маленькими искорками впились в его, выжидая положительного ответа.       Юмаки понимал, что не он умеет дружить. Ну вот никак. Его попытки в средней и старшей школе были откровенно жалкими, на его взгляд, хотя не безрезультатными, стоит отметить. Но обычно было что-то, что не позволяло зайти дальше близкого знакомства. У других всегда был кто-то важнее, кто-то более значимый — Юмаки отстранялся, он хотел быть единственным. В других, редких случаях, когда с кем-то все же удавалось становится почти-друзьями, Юмаки сам по итогу сливался. Не выносил мысли, что кто-то мог узнать.       Что именно узнать — Юмаки не знал, но он четко знал, до дрожи в пальцах, до судорог в животе, до густого, мерзотного и липкого комка страха, что он не хотел.       Просто они не стоили его, а он не стоил и йена для них. Простая истина мира.       Раньше Юмаки скидывал все на то, что ему попадались не те люди. Не его. Что им просто не по пути, что так бывает, когда люди не сходятся, ну просто не клеится у них ничего. А вот потом... Потом дошло до него. Медленно, со скрипом, но против фактов не попрешь. Может, проблема в нем самом? Что в его понимании дружба слишком глубока, чтобы она существовала в реальности, а не в его голове? Что люди не могут быть настолько увлечены и преданны друг другу, чтобы забывать обо всех остальных?       Может, он слишком многого хочет?       И Шото подмечал это, будто пытаясь вслепую задеть больное место. Иногда он называл его блаженным, кривя губы в нехарактерной ему усмешке. Иногда непонимающе высматривал что-то в глазах, выискивая разговора по душам. Иногда просто пренебрежительно игнорировал. Шото не был никогда постоянным в отношении своей семьи. Наверное, это диагноз какой-то, здоровые люди так не делают. Это, наверное, не со зла, просто Шото искаженный настолько, что не понимает, что правильно, а что нет. Не понимает, что иногда творит — но в этом они похожи, что сказать. Дурачок как есть, сказал бы Юмаки, но он молчит. Озлобленность его братца распространялась не только на их отца.       Юмаки небрежно запихнул форму в шкафчик, понадеявшись что этот комок одежды не выпадет при следующем открытии, и громко захлопнул его, вместе с тем захлопнув внутри себя желание огрызнуться и послать нахуй. Хотелось отдохнуть, а лучше всего просто упасть в кровать, а не вот это все.       Он, по крайней мере, пытался. Шото — нет. Не хотел, не мог, не умел. Юмаки тоже не хотел. Зачем пытался — не знал.       — Давай.       Помимо зубастика к ним присоединился и блондин с молнией. Они договорились о месте, отсидели пару уроков и пошли в ближайшую кафешку. Встреча текла непринуждённо, даже как-то вяло. Никто из них не испытывали трудности с тем, чтобы заводить знакомства. Честность и открытость ключ к хорошей коммуникации. Для Юмаки же это был отработанный навык — у него даже есть перечень вопросов специально для таких случаев. Даже если этот список по существу был только в его голове в качестве проекции из диалогов окружающих его людей.       Распрощались они ближе к вечеру, обменявшись номерами.

***

      Юмаки присел на скамейку в каком-то пустом парке, заблокировал телефон, который не прекращал вибрировать уже как два часа, и закрыл глаза, прислонившись затылком о спинку скамейки. Сейчас он едва держался, чтобы не заснуть, и лишь сила воли не позволили ему задремать даже на жалкие 30 минут. Он крепче сжал банку энергетика, слегка мня ее в руках, и отпил, смачивая горло.       Разбудили его приближающиеся шаги. Юмаки проснулся мгновенно, подивившись тому, что он уснул, сам не заметив того, и сдержал порыв подскочить с лавочки. Сердце бешено загрохотало. Он не пошевелился, следя за тем, чтобы его веки не затрепетали, создавая видимость спящего. Настойчивый и сильный тычок в его плечо заставил желудок тревожно сжаться. Сердце загрохотало быстрее, сильнее, вытесняя остальное, и это все, что Юмаки мог слышать, помимо шума в ушах.       — Ублюдок, ты что, уснул блять? Какого черта ты тут делаешь?       На этот раз Юмаки резко встряхнули, впившись ногтями в плечо, и он резко открыл глаза, узнавая хмурого блондинка. Тот отнял от него руку, настойчиво взглядом сверля дыры на его лице, а затем подобрал пустую банку энергетика и выкинул.       — Просто задремал. Не мог уснуть дома, вот и решил погулять. — ложь гладко слетела с языка. Юмаки с сожалением уставился на лужицу напитка, который он недавно пил. Баночка то во время сна выпала из его руки, потратив впустую живительную жидкость. — Ты на пробежке?       Его собеседник плюхнулся рядом с ним, задев плечом, и замычал в знак согласия. Тогда Юмаки и заметил, как пот струится по его лицу и шее, как будто он только-только вышел из душа. А ещё пахло приятно. Запах от блондинчика шел густой, концентрированный настолько, что при повторном вдыхании у Юмаки почти заболела голова. И аромат был сладким-сладким, как карамель с помесью чего-то ещё. Что-то терпкое, тяжёлое, но теплое. Мускус?       Юмаки глянул на дисплей экрана, подмечая что уже почти семь утра, открыл карту, чтобы понять, как далеко ему идти до дома, и поднялся с места.       — Ну, я пойду, ладно? Мне уже пора.       Блондинчик ничего не ответил, лениво помахав рукой на прощанье, а Юмаки и не нуждался в должном ответе.       Первое что по приходу домой заметил Юмаки помимо тишины в доме была подпаленная шторка на кухне. Он прикинул, когда несчастная ткань могла пострадать, потом понял, что это скорее всего вина отца, и забил на это дело. Усталость делала свое дело, и он даже не постарался быть тихим, как обычно делал, когда заходил домой. Первое, чему ты учишься в доме с тираном — быть осторожным, тихим и незаметным. Тяжело вздохнув, он прислонился к столешнице, набирая воды в стакан, и не заметил, как в комнату зашёл Нацуо.       — Ты хоть кран закрой.       Юмаки подпрыгнул, схватился за сердце и резко развернулся. Хороший способ вздобриться, ничего не скажешь. Они что, все сговорились? Он закрыл кран, двумя глотками осушая стакан, и вытер рот.       — Что со шторкой?       — Папаша подпалил. Ну, вчера утром, когда ты в UA собирался. — Нацуо пустил смешок. — Его потом водой окатило с потолка. Он так ругался, ты бы знал!       Юмаки вспомнил отцовский крик, вспомнил разговор, который предшествовал ему, и признал, что шторка все же пострадала отчасти по его вине.       — Ммм, понятно. — Юмаки не нашелся что сказать, поэтому просто вышел из кухни, напоследок бросив что-то вроде "я-пошел-мне-надо-собираться".       И только потом его заторможенный мозг задался вопросом, а какого хера Нацуо делает в их доме утром, если он заселился в общагу ещё до начала учебы, то есть уже как две недели.       Юмаки живо отмахнулся от вопроса в своей голове, позволив этому лишь на секунду проскользнуть в уме, и пошел в душ. Ему ещё предстояло выстирать из себя и своей одежды запах рома.