Случайное

Был сентябрь, самое начало второго семестра старшей школы. Джисон стал получать записки случайно. Без подписи, сложенные вчетверо обыкновенные тетрадные листочки. Эдакие, как парень позднее понял, маленькие любовные письма, словно из фильмов. Сначала думал, что кто-то по ошибке принял его рюкзак за чужой. Мало ли, запутались, с кем не бывает. Совал их в сумки своих соседей-одноклассников, даже не вскрывая, и надеялся, что это скоро закончится. Надеялся, что признания, хранившиеся внутри, наконец дойдут до адресата, и чувствовал себя почти что купидоном. В какой-то из дней, уже в октябре, Хан не помнил, что послужило причиной: белый бумажный лист, совсем не похожий на тетрадный, наклейка, державшая края записки или собственное любопытство, он не выдержал. Отлепил фиолетовую кошачью лапу так аккуратно, как только смог, чтобы не повредить бумагу, и развернул. Он тогда уже добрался до дома, но всё равно внутренне боялся, что может кому-то попасться. Будто рылся в чужом грязном белье. Но вместо отвратительного запаха вперемешку с брезгливостью его встретили напечатанное на принтере, вклеенное внутрь четверостишие и обращение, написанное от руки чуть выше: "Ну шо ты, голова,". Почерк никак не узнавался, а диссонанс хамоватого "шо" и красивого лиричного стиха ломал голову. Строчки гласили: "Твоя улыбка лучше Мона Лизы, И для меня она неотразима. Хотел бы я терпеть твои капризы, Но ведь искусство непоколебимо..." А Джисон лишь подолгу всматривался в буквы и в душе завидовал. Завидовал тому, кто эти записки должен был получать. Они продолжали появляться у него в рюкзаке стабильно по вторникам и четвергам. Иногда по субботам, ровно в те дни, когда Хану было отвратительнее всего. Совпадение? Джисон перестал передавать их одноклассникам-соседям, но вскрывал и читал каждую. Везде его встречали привычные четыре строчки стиха, никак не связанные с предыдущими и рукописное: "Ну шо ты, голова,". В декабре Хана накрыло. Кипа мукулатуры, что парень собирал и хранил — не мог позволить себе выбросить, — молчаливо лежала в обувной коробке, в шкафу. Он открывал её каждый вечер, перечитывал, глотая ядовитые слёзы. В семнадцать лет одиночество чувствовалось в разы сильнее, когда любой взгляд на счастливые отношения других ранил и потрошил душу. Джисон никогда не влюблялся. Ему нравились лица, голоса, поведение, чужие смешные шутки, что доводили до счастливых слёз и спазмов в животе, но никаких бабочек там не было. Никакой любви. Только музыка, что заглушала ощущения, заставляла жить дальше. Влюблён Хан был в музыку. Записки были для него словно насмешкой. Тыкали из раза в раз носом в ханову бесчувственность. Издевались. Джисон перестал любить вторники и четверги. Иногда субботы. Он брал с собой рюкзак на перемены, чтобы больше не увидеть на дне сумки треклятые тетрадные листочки, что хранили в себе искусство. Чистое, искреннее, но отравляющее изнутри. Но письма всё появлялись. На парте, привлекая к себе внимание, меж страниц учебников, случайно забытых в спешке. Джисон ненавидел их. Каждое слово, трепетно кем-то написанное и зарифмованное оставляло на сердце рубцы и впечатывалось в мозг. А привычное хамоватое "Ну шо ты, голова," било под дых. Хан устал. Он пытался найти человека по почерку, ловил каждый разговор одноклассников, цепляясь за жаргоны, просто чтобы прекратить это. Поставить точку в чужих ошибках. Но всё чаще сдавался, затыкал слух наушниками и терпел фантомную боль внутри. Тетрадные листки мозолили глаза. К концу января Джисон начал пропускать учёбу. Да, приближающиеся экзамены, да поступление, и прогулы могли привести к большим проблемам, но от чувств, что питали не к нему, было хуже. Когда же парень приходил — обычно по понедельникам, средам и пятницам, письма лежали на парте накопившейся стопкой и ждали. Никто, по-видимому их не убирал. Он небрежно скидывал их в сумку, а после, дома, комкал, сжигал, прикуривая от пламени сигарету, и плакал. Некоторые рвал прямо в классе, не открыв, громко ругался, когда они слишком напрягали своим видом. Бежал от чужой любви так далеко, как только мог. В феврале записки перестали появляться. Хан получил одну во вторник, третьего числа, но после, ни в четверг, ни в субботу ничего не было. Парень расслабился. Возможно, человек, писавший их, понял, что всё это время путал адресата, путал сумки и парты. Возможно, две души наконец сошлись. А Джисон на эти мысли облегчённо вздыхал и старался искренне радоваться за этих счастливых людей. Первую неделю было легко. Не собирать домой очередную кипу макулатуры, ничего не читать, не искать глазами похожее написание букв. Жизнь вернулась на круги своя, но внутри Хан понимал, что как раньше уже не будет. Неподвластное разуму сердце давно отдало себя тому, кто вкладывал частичку себя в строчки на бумаге. Джисон отрицал это до последнего, но мысленно привязывался, мечтая, чтобы все послания были посвящены ему. Парень старался игнорировать чувства, разрывающие его собственные лёгкие, как мог. Заслушивал Лану Дель Рей альбомами, писал свои стихи, песни и курил. Часто, долго, до кашля. Но появлялся в школе каждый день. Специально оставлял рюкзак открытым, гулял по коридору на переменах дольше положенного, надеясь получить заветный клочок бумаги, сложенный вчетверо. Но писем всё также не было. Словно жизнь обнулилась, и за окном снова тёплый солнечный сентябрь, а Джисон с записками был не знаком. Он корил прошлого себя, что с презрением сжигал исписанную бумагу, за глупость и опрометчивость, и перечитывал оставшуюся, что хранилась дома, в обувной коробке в шкафу. Снова плакал. Когда надежды истлели, альбомы Ланы уже измозолили уши, а чувство собственной ничтожности заставило Джисона вернуться в норму, он нашёл письмо. В конверте, с наклейкой-лапкой внутри собственной тёплой куртки. Двадцать четвёртого февраля, спустя три недели отвратительной тишины. Не может быть. В глазах снова стала собираться влага, пальцы дрожали. Хан медленно осел на пол прямо в гардеробе, шмыгал носом и старался аккуратно вскрыть письмо. Солёная капля упала прямо на рукописные строчки: "Ну шо ты, голова. Извини, что меня так долго не было,". А ниже вклеенный лист: "Твой каждый жест в моих глазах, Твой каждый томный вздох. Всё время видятся во снах И застают врасплох. Я наблюдаю за тобой, Я слушаю слова. И всё, что сказано тобой Влияет на меня". Джисон сидел на холодном плиточном полу, цеплялся пальцами за листок, словно за спасательный круг и перечитывал. Водил глазами по строчкам снова и снова, делал какие-то выводы, сам же их опровергал, возвращался к началу. Он тёрся мокрой щекой о бумагу, представляя чужую ладонь, прижимал письмо к груди. А в голове как назло все самые душещипательные строчки песен Ланы и вакуум. Сколько прошло времени, он не понял: телефон лежал отключенным на дне рюкзака ещё с обеда и молчал. А когда парень наконец успокоился и собрался, чтобы дойти до дома, было уже темно. Душа бушевала от разрывающего чувства несправедливости и бесконечной благодарности судьбе. Ему хотелось кричать, рассказывать об этом прохожим, развестись везде плакаты с надписью: "В меня кто-то влюблён!" А ещё хотелось понять, кто же. Узнать личность человека, что на протяжении четырёх месяцев так терпеливо и трепетно говорил Хану о чувствах. Парень всё ещё не верил. Глубоко внутри отрицал реальность происходящего и думал, что кто-то снова ошибся. Осознание неприятно жгло в горле, комплексы и установки родителей подливали сомнения, высмеивали все предположения о том, что записки с самого начала могли быть посвящены ему. Голова болела. Но Джисон продолжал надеяться, позволяя чувствам разрастаться внутри. В четверг Джисон снова получил записку. Она лежала также в кармане куртки, но уже без конверта и с розовой наклейкой. Хан осторожно положил её в рюкзак, закутался тёплым красно-клетчатым шарфом и поспешил домой. Дорога казалась невозможно долгой, когда в наушниках — Бруно Марс, внутри — трепещущее сердце, а в сумке, между страницами учебника — тетрадный листочек. Открывая, Джисон надеялся увидеть привычное обращение и стих, но вместо последнего обнаружился просто текст. Напечатанный также на отдельном листе, вклеенный, но не зарифмованный: "Красивые серьги, тебе очень идёт. Ты проколол ухо? Мне нравится сочетание чёрных колец с металлическими. Может, мне тоже стоит сделать пирсинг?" Те самые уши, о которых шла речь, разом покраснели. Дыхание сбилось, а осознание обухом ударило по голове: это письмо для него. Все письма были для него. Теперь в записках вместо стихов был монолог. Монолог человека, что погружён в жизнь Хана, разговаривал с ним, отмечал какие-то мелочи, хвалил, поддерживал. Дыра в душе, что Джисон привык затыкать музыкой, постепенно заполнялась. Он жил от вторника до четверга, от четверга до субботы, пропуская мимо остальные дни. Он ждал записки с замирающим сердцем, и расслаблялся только тогда, когда в кармане куртки находил заветный листочек. Наступил март. Семестр стремительно заканчивался, напряжение перед вступительными экзаменами нарастало. Джисон старался усердно учиться, но неизвестность сводила его с ума. Парень допытывал одноклассников-друзей о почерке, о том, не говорил ли кто про пирсинг ушей, о жаргонах и хамоватых обращениях. Но всё бестолку. Они то пожимали плечами, то смотрели с непониманием. Никто ничего не знал. Девятого числа, после учёбы Хан снова нашёл записку. Он уже не стеснялся, вскрывал их прямо в школе, предвкушая, что же напишет ему "кто-то". На первую строчку, хамоватую и родную парень смотрел с улыбкой, почти что физически слышал чужой голос. Тот отчего-то был мужским, тихим и мягким. Словно пропитан безграничной нежностью. Джисон никогда не задумывался о своей ориентации, но принял факт, что его могут привлекать парни достаточно легко. Кто-то питал к нему настолько сильные чувства, что становилось совершенно не важно, кем этот "кто-то" мог оказаться. "Мне нравится твой клетчатый шарф, подумываю купить такой же. Рассказывай, где ты нашёл его? Возможно скоро мы будем выглядеть одинаково, извини. Мне слишком импонирует твой стиль. Хорошей дороги домой". Март оказался слишком тёплым, поэтому Хан убрал зимние вещи вместе с шарфом, как только вернулись первые птицы. И сейчас об этом жалел. Он шёл домой, по обыкновению заглушая мир наушниками, и представлял, как они вместе с "кем-то" гуляют в парной одежде. Каждый вечер перед сном представлял их первую встречу, свидания, а утром, на учёбе искал того самого человека с двойным упорством. Но поиски всё также не приносили плодов. Милые пожелания, что теперь стали появляться в конце каждого письма, кружили голову также сильно, как и мелочи, что человек подмечал. Казалось, будто они друзья и были знакомы как минимум всю жизнь. Джисон разделял жалобы на трудности учёбы, которые "кто-то" упоминал в монологах, испытывал те же чувства, когда читал про отношения с родителями. Они знакомились. Человек писал о себе и своей жизни, рассказывал тайны, делился личным, не боясь быть раскрытым. Доверял. Иногда Джисон взрывался от несправедливости и невозможности ответить. Ему хотелось поддержать и поучаствовать в чужой жизни, прийти на помощь, банально поговорить. Связаться хоть как-то, просто чтобы быть рядом. Личное расследование не сдвигалось с мёртвой точки. Когда экзамены были сданы, а одноклассники во всю трепались о поступлении, Джисон вдруг осознал. Завтра последний день учёбы, но ему так и не удалось выяснить, кто же этот самый человек. Ни друзья, что старались помочь, ни случайно подслушанные чужие разговоры не давали плодов, а записки продолжали приходить. Со словами поддержки и похвалы, смешные, печальные, пропитанные жизненными трудностями, они всегда находились в кармане куртки и грели душу. Джисон ощущал себя разбитой вазой на деревянном полу. Жалко и беспомощно. Неужели всё закончится вот так? Неужели чувства, что с каждым днём только множились, заполняя пустоты внутри, были напрасны? Хан злился. На судьбу, на счастливых людей вокруг, на конец семестра. Даже на того самого человека за то, что не дал возможности найти себя. Двадцать седьмого марта, в последний учебный день, когда школьники душой уже были не здесь, Хана встретило письмо. Оно лежало на парте, утром, снова в конверте, с наклейкой-лапкой и надписью: "Джисону". С улицы светило солнце, согревая своим теплом, но пальцы Джисона холодели. Было что-то не так. Может, непривычное место и время появления записки или собственное имя сверху. Может, он всё ещё спит? Но бумага чувствовалась шершавой, наклейка липкой, а сердце падало вниз. Хан дрожащими руками вскрыл конверт и приготовился к худшему. Зацепился взглядом за первую строчку, слегка улыбнулся, а после прошёлся по тексту, написанному полностью от руки. Буквы начали плыть, и парень почувствовал, как по щекам медленно текут слёзы. "Ну шо ты, голова, Я проявлял бескрайнюю терпимость, И не хотел я признавать любовь, Но остро чувствую необходимость Увидеться с тобою вновь. У фонтана на заднем дворе школы, в 14:00. Приходи, пожалуйста". На лице расползалась улыбка, но солёная вода продолжала бежать. Безграничное счастье разливалось по венам, заставляя сердце звенеть бубенцами. Джисон не верил. Такие истории обычно случались с кем угодно, но точно не с ним. Не с тем человеком, чей чрезмерно громкий смех можно услышать из коридора, кто проживает все свои эмоции с музыкой и никогда не расстаётся с наушниками. Но всё получилось. У них, возможно, всё получилось. Как только прозвенел звонок, оповещая окончание последнего в его жизни школьного урока, Хан сорвался с места. Застёгивал рюкзак на ходу, запахивал пиджак, но продолжал бежать. Нельзя терять ни секунды. Задний двор светится тёплыми солнечными лучами, а глаза Джисона — счастьем. Он нёсся сквозь толпу к своему человеку, не замечая никого вокруг. Чувства обострились, а сердце готово было сломать рёбра. От бега ли? Парень взглянул на фонтан. Ледяная вода взрывалась гейзером, шумела и переливалась на свету. Завораживала. Но Хан лишь мазнул по ней взглядом, останавливаясь на тёмной фигуре поодаль. В глаза бросился знакомый красно-клетчатый шарф. Парень сделал ещё шаг навстречу, и зацепился за блестящие в чужом ухе кольца. Чёрные и металлические. Не может быть. У фонтана, теребя пальцами ручку сумки, стоял его одноклассник Минхо. Тот самый Минхо, что казался Джисону далёким и отстранённым, но всегда привлекал своими фиолетовыми волосами, тихим, мягким голосом и цепким взглядом. — Ну шо ты, голова?