Темные птицы

И северные ветра уносят меня туда, Где я бесконечно пьян, лежу у тебя в ногах. (МУККА – Северные ветра)

Эурон лежит на расстеленной, сбитой кровати, закинув длинные ноги на завешенную ковром стенку. Бринден все собирался снять это варварство, этот нищенский моветон, но так и забывал. Эурон трогает жесткий ворс босыми ногами, пока флегматично кидает потрепанный мячик в стену и ловит его, чтобы снова раздражающе кинуть. Тук-тук-тук. – Ты меня слушаешь? – Нет, – отзывается Эурон. Тук, тук. Изящную лодыжку тяготит холодный браслет с датчиком, отсчитывающим границы свободы. За окном метель, и воющий в стенках дома ветер напоминает о призраках из детских страшилок, которые он рассказывал брату. Зимой ночь приходит быстро, это потому что солнце гаснет, как старая лампочка. Это потому что в космосе помехи, как на радио, и без света грань между мирами живых и мертвых истончается. Это будет страшно и холодно, тебе уже страшно и холодно, так что забирайся скорее под одеяло. Стоило видеть его тупое, озлобленное личико. Тук, тук. – Мне предстоит небольшая командировка дальше на север, я планирую быть и тебя возьму с собой. – Что? – Эурон аж выворачивает шею, чтобы посмотреть на Бриндена. – Ты же не слушаешь? – ухмыляется тот в высокий ворот свитера, грея большие белые ладони о чашку и-тийского чая. – Да. – Ты сегодня решил односложно изъясняться? – Нет, – Эурон переворачивается на живот, подавляя резкий приступ тошноты, и наконец перестает стучать мячиком. – Ты меня бесишь. – Ты меня тоже, – пожимает плечами Бринден. – Разрешение уже подписано. Собирай вещи какие-нибудь, будет холодно. Еще час назад он не был так спокоен. Летела утварь, стоял крик, а за стеной плакал проснувшийся в мире сраных взрослых ребенок. Следы этой ссоры до сих пор на виду, уличающие участников в сомнительных жизненных выборах: развалившийся стул, разбитая лампа и парочка свежих гематом, налившихся цветом быстро и страстно. Эурон перебрал почти весь свой матерный лексикон, пытаясь достучаться до Бриндена, а Бринден добивался малого – оградить его от дозы и принудить доносить рвоту до унитаза или раковины. – Моя бабка бы тебе рассказала, что такое холодно, – по-детски болтая ногами в воздухе, фыркает Эурон и, мелко дрожа, сглатывает сухим горлом. – Кабы не померла в одну из северных зим от остановки сердца. – Но ее здесь нет, а только дальнее ее отродье. И ему неплохо бы убрать осколки, – Бринден окидывает Эурона взглядом. Тот полуголый, растрепанный, побитый – находящийся в состоянии, которое обычно наполняет полое сердце Бриндена медом. Но не сегодня. – Уберу, – не спорит Эурон и смотрит в ответ, скучающе подперев щеку кулаком. Она все еще горит от свежего удара. – Мне не нужна твоя милость. Езжай один. Бринден изгибает густую белую бровь. На такое развитие событий он очевидно не рассчитывал, хотя и следовало бы уже привыкнуть к скачкам настроения своего скверного протеже. – Ты что, всерьез обиделся? – Как я могу? Мы же все делаем не всерьез, а как бы понарошку, – Эурон подмигивает из своего насеста и принимается кидать мячик об пол. – Это смешно. Я не собираюсь везде ходить и платить за твои капризы, как за мальчика из эскорта, – у Бриндена дергается тронутая винным щека. – Положи уже этот сраный мяч. Я с тобой разговариваю, как с равным, разве не этого ты хочешь? – Я хочу колечко, папочка, – высоко тянет Эурон и смеется. – И дозу, – низко и без улыбки добавляет он. – У тебя уже есть одно колечко, – Бринден закидывает ногу на ногу и задумчиво покачивает белой ступней в обитом шерстью тапочке. – Ты здесь под мое поручительство. Так что не говори, что я недостаточно сделал. – Угу, – Эурон садится, как готовая шипеть кошка. Его единственный глаз налит кровью и подергивается, руки дрожат, а губы совсем бледны. – И эта светлая идея посетила твой ум вовсе не потому, что начальство прижало тебя за мои проступки... – Вот именно, за твои проступки. Я вообще не должен сидеть тут и вновь и вновь выслушивать, какой ты недолюбленный гребаный насильник и торчок, – Бринден сам шипит, но не как кошка, а как потревоженная вертишейка; и, отставив чай, начинает раздраженно расхаживать по комнате. Последние полгода Эурон провел в тюрьме за похищение, пока его способности наконец не сочли достаточно общественно полезными, чтобы выпустить под залог и подписку. Бринден платить отказался и тогда началась бумажная волокита с поручительством, которое нависло над Бринденом, как кармический рок, и принудительной работой на государство, альтернатива которому арест. Браслет с датчиком очерчивает вокруг Эурона плотный круг, заканчивающийся не многим далее их – то есть Бриндена – квартиры. Все сходится в одной точке. Змейка кусает собственный хвост. Эурон любит кусаться. – Вот тебя переебало бы разок меня навестить? – скрестив руки на худой груди, спрашивает Эурон. – Я уже был под следствием, верно? Правосудие победило, злодеи наказаны. – Ты ничего не вынесешь из этого, – обращая глаза к потолку, вздыхает Бринден. – Но я прослежу, чтобы твой следующий проступок был последним, Эурон. Без поручительств, без игрищ. Это ты можешь понять? Эурон моргает без малейшего выражения, в ясном голубом глазу, как в кукольном, отражается желтый свет люстры. – Окей, окей. Расслабься. Эурон поднимается с постели. На нем только старая, с чужого плеча футболка с изображением какой-то рок группы и свободные трусы, и когда он потягивается всем телом, видно мягкий живот и черные волосы понизу. Бринден коротко ведет бровью. Эурон подходит к нему и, сцепив руки в замок за спиной, покачивается на пятках. Он смотрит молча, и Бринден смотрит в ответ. – Что? – Ничего. Жрать будешь? – Если ты готовишь. – Конечно, золотко. Выехали засветло. Покинули город и миновали набирающие густоту и снова редеющие ближе к облагороженному пригороду снежные леса. Добрались до гостиницы, соседствующей с кирпичной стенкой с надписями "мир детям земли" и "убей мента". Внутри тонкие стены, нежно-персиковые шторы. Из холла анемично пахнет ацетоном, духами и жидким кофе. Заезд оформляет Бринден – Эурон только отсутствующе изучает снежный пейзаж за окном, шаркая по ковру чуть промокшим, надетым не по погоде кедом – сапоги на браслет попросту не налезали. Именно эта деталь больше всего занимает трехлетку, катающего машинки возле своей предельно уставшей, беременной вторым матерью. Машинка врезается в ногу Эурона, и он выплывает из какой-то глухой дремоты, в которой дрейфуют, как утопленники, его черные мысли. – Зачем тебе это? – непосредственно спрашивает мальчик, указывая на браслет. – А зачем тебе шапка в гостинице? – Мама сказала не снимать. – Вот и мне типа того. Бринден одергивает Эурона за острый локоть. – Не приставай к ребенку. Извините, – бросает он матери. – Да что вы, – отмахивается она, забыв улыбнуться. – Скорее я должна просить у вас прощения, ведь я подслушала вас и хотела спросить... Видите ли, мне позарез нужен номер с двумя кроватями и я подумала, может вы... Конечно, это нескромно, но вы понимаете, каково матери-одиночке, – она разводит руками, словно бы еще больше подчеркивая свой живот. Бринден не понимает, каково матери-одиночке. – Я здесь не один, так что... – Мы могли бы предложить два односпальных номера. Но решайте скорее – очередь. Эурон сдерживает смех. С одной стороны лишаться компании Бриндена ему не хочется, но с другой старый козел не получит удовлетворения, нарочито игнорируя его весь день. – Так и сделаем, – улыбается он, излучая дружелюбие. – Только не очень далеко. Отцу может стать нехорошо с сердцем. "Карма, сучка", – одними губами говорит он Бриндену, ловя его красный испепеляющий взгляд, обещающий придушить не так, как ему хочется. Номера разделены еще тремя. Послав воздушный поцелуй и скрывшись за дверью, Эурон мгновенно мрачнеет, кидает сумку на кровать и отходит к окну. Распахивает шторы, открывает заевшую форточку, впуская свежий морозец. Он дрожит, но не от холода. В голове гудят и сталкиваются мысли и желания. Как и предполагается в его положении, он думает о том, что совершил перед лицом закона. Его старая пыльная квартира в доме, поросшем плющом. Прочный стул, строительный скотч и много времени. Он думает о снах, розовых снах, тошнотворной вязкости чужого сознания и глубоких порезах на трясущихся руках. Я не приду за тобой, мой хороший, теперь они держат меня на коротеньком поводке. Эурон чувствует необходимость закурить и обнять кого-то горячими бедрами. Кого-то номера так через три, сейчас наверняка невидящим взглядом вперившегося в распечатки заготовленной речи. Три дня и ни одного прикосновения холодных ладоней, заставляющего колени стать слабыми и деревянно стукнуть об пол, ни одного укуса на смуглой коже, остающегося клеймом, ни одного сухого поцелуя в затылок поутру. Терпение никогда не было отличительной чертой Эурона, и будь он эмоциональнее, он бы охарактеризовал свое состояние как близкое к панике. Я просто хочу твои руки на моей шее. Я просто хочу ненасытно жрать. И курить, сука, курить. Дни тянутся, как заевшая кинолента. Щелканье, щелканье. Проигрыш. Каждое утро они ходят завтракать, но Эурон толком не ест, только пьет сладкий черный кофе и все чешет сквозь рукава свитера неимоверно зудящие руки. В тюрьме он слегка потерял контроль над собственной скукой и над цветущими в его внутреннем пожухлом садике зависимостями, которые только-только набирали цвет. Поэтому теперь он просыпается по сто раз за ночь, вытирает холодный пот и чешется, как блохастый. Ему больно, плохо, маетно, и по утрам тянет блевать. А Бринден только вызывает головную боль, почти заглушая этим привычное возбуждение. Будь Эурон девчонкой, у них был бы увесистый повод для беспокойства. Пока Бринден общается со слушателями после выступления – интерпретация образов в подсознании преступников, бла-бла-бла, – Эурон курит снаружи. После их эксперимента он чувствует себя препарированным, от внимания зрителей в таком состоянии мутит. Снег метет, срывая с сигареты пепел и покрывая голову ровным белым слоем, но Эурон как будто не чувствует холода. Он вообще мало чувствует, просто следуя за Бринденом, как выставочная собачка. Опускается серый вечер. Бринден наконец выходит и тоже щелкает зажигалкой, с явным блаженством делая первую затяжку. – На тебя смотреть холодно, – мельком замечает он, поднимая воротник пальто. – Не смотри, – Эурон щелчком отправляет докуренную сигарету в сугроб и уходит в их арендованную машину. Ночью опять знобит. Холодный пот липким слоем покрывает кожу. Желудок протестует против голодовки, громко урча, но тошнота от голода пока слабее, чем тошнота при мысли о еде. Эурон поднимается с постели и меряет шагами комнату, в последнее время ставшую его уютной камерой. Здесь он проводит большую часть суток, ходя из угла в угол или лежа с головой под одеялом. Ломит суставы и что-то как взрывается в голове. Он не привез с собой книг, чтобы продолжить обучение психиатрии – и на данный момент, после четвертого вылета из университета, уже не видит в этом смысла, – поэтому с одинаковым интересом листает какую-то бульварщину, найденную в читательском уголке гостиницы, и буклеты о местных достопримечательностях, лишь бы занять чем-то пустую голову. Бринден заходит без стука, когда часы показывают половину третьего, а Эурон лежит на кровати в позе мертвого. – Вставай, – говорит он, включая свет и глядя, как Эурон ворчит по-кошачьи и плотнее накрывается с головой. – Все равно не спишь, вставай. Я не дам тебе превратиться в пассивный кусок говна под моим надзором, даже и не мечтай, – Бринден садится на кровать и сдергивает одеяло, с рефлекторной лаской отводит со лба черные кудри. – Что ты ел сегодня? – Я не помню. – Вспоминай. И перечисли мне. – Я не выходил отсюда. Сижу, как господа посадили. – Посадили, – Бринден закатывает глаз. – Если не встанешь, я вылью тебе на голову стакан воды. Холодной такой. – Ты что, дитя малое? – равнодушно спрашивает Эурон и принимается дергать нитку от простыни. – В случае твоего отказа от сотрудничества я имею право аннулировать поручительство, просто напоминаю, – ровно говорит Бринден, собирая волосы в хвост. – Жду тебя в машине через десять минут. Советую принять наконец душ и тепло одеться. Эурон даже не думает о душе, все время тратя на увлеченное дерганье нитки, пока она наконец не отрывается. Потом он встает и, тяжко вздыхая, кое-как натягивает кеды на голые ноги и заворачивается в одеяло. В таком виде он и садится на пассажирское сиденье. – Что… Ладно, неважно, – Бринден мученически проводит рукой по точеному лицу. – Пристегнись... кулек. Эурон молча растягивает ремень поперек одеяла. Пока они едут, Эурон провожает взглядом сначала городские огни, потом темные рядки деревьев ближе к окраине и все сосредоточенно грызет нижнюю губу стоящими вкось клыками. Его держит за поджилки нехорошее предчувствие, по навязчивости похожее на дежа-вю – все страшное уже случилось, но мозг не успел отреагировать. Думая над этим, он приходит к одному выводу: ты болен, дружочек. Симптоматика, которую удавалось до поры держать в узде, вырвалась наружу, как древний и злобствующий дух, с легкой подачи современных наркотиков. И теперь голова так ужасно гудит и трещит, словно набитая стекловолокном. Абстинентный синдром. Рецепторы горят, раздутые и полые, и жаждущие еще хоть немного, еще хоть капельку. Депрессивная фаза. С детских лет периоды мрачного и жестокого веселья, сменяющиеся скукой до того невыносимой, что хочется сдирать ногтями лицо. Ты знаешь, как это называется. Психостимуляторы раскачали лодку слишком сильно. Когда лодка переворачивается, надо залезть под нее – там будет воздух. Так говорил отец, пока не погиб в море. Эурон отворачивается от внутреннего я, спрашивающего: ваш вердикт, доктор? Он знает только, что под молли перестает нервно ходить, дергаться и кричать. Его руки раскрываются так же охотно, как и ноги, и в животе так тепло, а в голове перестают скакать строчки. Это дрифт. И он не собирается в самом деле прекращать. Бринден уводит машину в поворот, к мигающей в снежной ночи вывеске придорожной закусочной с широкой стоянкой. – Мы столько ехали ради забытой богами закусочной? Не думал, что ты романтик, – без как такового интереса выдыхает Эурон. – Ты вообще меня плохо знаешь, – Бринден щелкает кнопкой и отстегивает ремень. Внутри слишком ярко горят плоские потолочные лампы, зал оформлен без намека на уют, в практичных серых тонах. Прохладно, пахнет средством для мытья пола и неожиданно булочками. Здесь разогревают и готовят быструю выпечку, и Бринден приносит за столик пирожок с клубникой и кофе с молоком. – Зачем это? – неуютно поежившись, спрашивает Эурон. – Затем, что теперь тебе для простейших действий нужна нянька. Эурон скептически поднимает брови и отщипывает корочку от пирожка. Благодарности он не чувствует. Дальше едут за город, по шоссе, а затем по широкой тропе близ туристического маршрута через лесополосу. Бринден не гонит – в свете фар едва что-то видно среди деревьев. Останавливаются, когда проехать становится невозможно, и Эурон долгим взглядом провожает бодро покидающего машину Бриндена. Тот закуривает, на секунду освещая свое лицо огнем от зажигалки. В этой темной чаще, с белыми волосами и в белом пальто, он выглядит как король леса из преданий. Эурон выбирается и зябко переступает по снегу. – Если ты решил угробить меня в лесу, то ты допустил множество ошибок дилетанта, – заявляет он хрипло, выпуская пар изо рта. – Я допустил первую ошибку, когда повелся на твою улыбку, – чересчур серьезно говорит Бринден и затягивается. – Пойдем, тут недалеко. Эурону нечего на это ответить и поэтому дальше они идут молча, разительно контрастируя: Бринден в своем белом роскошестве и Эурон в мрачном упадке. Впрочем, ничего нового. Каким-то образом Бринден уверенно прокладывает дорогу, хотя, на взгляд Эурона – сильно помутившийся ломкой и заляпанными снегом очками, – все эти деревья ничем не отличаются друг от друга. Когда начинают отмерзать лодыжки, они выходят наконец из частокола черного и белого, и взгляду Эурона предстает место, о котором он читал в буклете. Роща чардрев. Белая совершенно иным оттенком, красная кронами и текущей из вырезанных на стволах лиц смолой, она приоткрыта свету полной луны, как лесной секрет. Здесь дыхание становится особенно густым, а время, как ни банально, кажется застывшим. Эурон подходит к огромному чардреву, замерзшими пальцами прослеживает линии вырезанного тысячу лет назад лица. Кто бы мог подумать, что этакая древность находится совсем недалеко от города; из места мистического она превратилась в развлечение для походников. – По легенде эти лица принадлежат богам, которые присматривают за нами и оберегают. К чардревам можно было обратиться за советом, помощью или благословением. Один из ранних примеров язычества, – Бринден тоже касается глубокой резьбы, белыми пальцами трогает застывшую бордовую смолу. – Дай угадаю, за этим скрывается жуткая история, – Эурон кутается в одеяло, глядя на древо большим голубым глазом. – Конечно. Раньше здесь приносились жертвы крови, – негромко отвечает Бринден, словно бы это недавно было вчера. – Головы, украшенные венками из листьев чардрев, насаживались на пики вкруг рощи, и кровь, уходящая в землю, питала корни. Так приветствовали плодородную весну, – он чуть улыбается с неясной эмоцией. – По другой легенде такие, как мы с тобой, использовали чардрева, чтобы перемещать сознание. – Не слишком ли богохульно простым смертным занимать места богов? – спрашивает Эурон. – Это разные легенды. Видишь ли, люди, считавшиеся колдунами, издревле были отверженнными, но есть культуры, в которых их превозносили подобно языческим богам. В частности мы живем на земле, где такие верования были в ходу, но сейчас об этом уже не помнят. – То есть, живи мы с тобой до укоренения общей веры, мы были бы тем кроликом, который отводит человека в страну чудес, – Эурон прислоняется к древу и озирается. – А почему деревья? – Не знаю. Есть много версий. Образ человека, слившегося с деревом, замечен не в одной культуре. Обычно это символ плодородия, опять же, предвестник урожайного сезона, – Бринден срывает красный лист и нечитаемо смотрит на Эурона. – И иногда похоти. – Похоти? – тупо переспрашивает Эурон, глядя в ответ. – Да. Всепожирающей, грязной похоти маленького, кровавого божка, – Бринден опирается на ствол древа около головы Эурона и заправляет листок в черные кудри. Его пальцы мимолетно гладят за ухом, прежде чем Бринден убирает руку. – Из тебя бы вышел хороший предвестник. Ты носил бы шкуры и тебе приносили бы жертвы… И ты бы трахал их, своих последователей. Свет луны серебрит белые волосы Бриндена, углубляет тени на его морщинистом лице. Он весь будто полупрозрачно светится, невесомый и далекий, а из темноты на Эурона глядит яркий красный глаз. Багровые листья темнеют на снежной глади, как кровь тех жертв, накапавшая с острия. Сердце у Эурона бьется так быстро, что его снова начинает мутить. От описанной Бринденом картины пониже пояса становится жарко. Здесь, в промерзшей рощице, это единственный очаг тепла – между его смуглых бедер. – Если я божок, то ты – Лесной Король, – мягко, почти мурлыча говорит Эурон. – Вздорный, своими сказками отнимающий у отцов и матерей их деток. Вечный и печальный, как само сердце леса. Бринден долго смотрит на него и в какой-то момент Эурону кажется, что их первый и последний поцелуй будет здесь и сегодня, среди напитанных кровью идолов. Но эта иллюзия рассеивается. – Пойдем в машину, – Бринден отстраняется, засовывает руки в карманы. – Я хотел показать тебе это место, пока мы не уехали. Бринден первым нарушает молчание и спрашивает, не отрывая взгляда от ночного шоссе: – Говорят, ты попал в больничное крыло в первый же день. В чем там было дело? – Ах, это. Непристойное предложение, знаешь, как это в тюрьме, – почти кокетливо отвечает Эурон. – Не то чтобы я против быстрого секса или угроз заточкой, но... Как-то все было не то, понимаешь? – он на секунду задумывается. – Громила хотел порвать мою "пидорскую жопу". А я сказал, чтобы он облизал мои ботинки, пока будет разминать мне простату. Ну, и... Бринден продолжает смотреть на дорогу, почти комично вскинув брови и долго так и не опуская. – Ты... – он мотает головой, не в силах это описать. – Я думаю, мне нужна помощь, – невпопад говорит Эурон. – Тебе нужно воспитание, – хмыкает Бринден, лукаво кося на него глазом. – Часов так шесть коленями на горохе и молитвы перед сном. Огни несутся мимо, как кометы. В животе что-то скручивается и не отпускает. – Да я не об этом. Психиатрическая помощь, вот только... В психушку я не лягу. – Слово "психушка" от психиатра – что может быть аутентичнее? – Я не дипломирован, о чем ты и сам любишь мне напоминать. И потом, кому, как не мне, понимать положение дел? Остаток дороги так же проводят в молчании. На месте Бринден паркуется на стоянке для гостей, гасит машину и немного сидит так, словно собираясь с мыслями. – Эурон, я... удивлен, что ты к этому пришел. Сейчас я всецело на твоей стороне, если ты не шутишь. Зайди ко мне на секунду. Эурон кивает и тянется к Бриндену. Тот не отстраняется, даже кажется, что чуть подается вперед, глядя внимательным красным глазом. В машине совсем темно. Мигает битым неоном вывеска над парковкой. Эурон глубоко вдыхает, и его рвет Бриндену на колени. – Отпусти ты меня, полчаса, и я найду, где, – Эурон причитает, обнимая острые голые колени Бриндена. – Опять ты за свое, сука драная, – Бринден пытается отстранить его, тянет больно за волосы, но Эурон цепляется не хуже клеща. – Зайка, солнышко, – шепчет Эурон, поднимая нежно-голубой глаз. – Нет. – Я оправлюсь быстро и тебе не придется со мной нянчиться… – Что именно в слове «нет» ты не понимаешь? Бринден уже начинает всерьез злиться, но лицо у него обескураженное – такого он все же не ожидал. – Мне просто нужно немного… старого-доброго допинга, – Эурон облизывает сухие губы. – Я не буду… ничего вытворять. – Не будешь и так, – Бринден безрезультатно отталкивает его за плечи. – Да блядская ты проблядь! – Эурон кричит на него и скалится, как голодное животное. – Давай хоть нажремся, я приду в кондицию и буду долго-долго целовать твою шею, а хочешь – сразу ниже пояса. – За какие ошибки молодости ты на меня свалился, чудовище? – вздыхает Бринден. Эурон крупно дрожит. – Н-не знаю… – растерянно, как ребенок, говорит он. Эурон долго смотрит на Бриндена снизу вверх. Без штанов, зато в строгой, застегнутой доверху рубашке и однотонном кардигане Бринден выглядит забавно, словно его снимают по пояс для новостей, а он и не утруждается. Эурон чуть истерически смеется. – Ну, и что ты ржешь, торчок? – грубо интересуется Бринден, наконец отталкивая его. – Ничего, – Эурон улыбается бледными губами. – Ты красивый такой… Бринден критически поднимает бровь и берется за брюки, щедро пропитанные желчью, а потом как-то потерянно кладет их обратно на кровать. – Зато ты выглядишь преотвратно, – замечает он, опускаясь на одно колено. – Я знаю, – быстро кивает Эурон и подползает к нему поближе, как помойная кошка. – Ты мне поможешь исправиться, ты же поможешь? – Не давай мне этого… Публичного Лица Эурона, – Бринден морщит аккуратный нос. – Я не заслуживаю такого отношения. Не от тебя. Эурон всхлипывает с мокрыми глазами, но смотрит из-под кудрявой челки цепко и внимательно. Бринден протягивает руку и касается его щеки. Эурон льнет чуть настороженно, как все та же кошка, и это делает что-то с Бринденом. В его красном глазу неясная эмоция, в линиях морщин у чувственного рта читается беспокойство. Эурон пялится на его губы, желая укусить его до крови, чтобы дать выход тому напряжению, что нервным треском сопровождает их везде и всегда. Бринден воспринимает это по-своему и коротко облизывается. Эурон вдруг думает, что Бринден бездействует, потому что ждет первого шага, и это так странно. И страшно немного. Они не целовались ни разу, даже в пылу прозаической страсти. И Эурон не знает, что это может изменить. Он мысленно отмахивается и хватает Бриндена за загривок, одним движением роняет на пол, как животное. Рука переползает вперед, пальцы сжимаются сами на этой лебяжьей шейке. Открой ротик, сладкий. Эурон целует его, зная, что привкус желчи с крепким кофе останется с Бринденом надолго. Его язык сразу глубоко лезет в рот, обводя зубы и небо. Бринден отвечает ему, так легко зажигаясь. Эурон перекидывает через него ногу, не отрываясь, и садится сверху, как фиксируя бедрами. Поцелуй жадный и голодный, пасть в пасть, не хватает только чумной пены. Эурон подается назад тоже первым. – Ну, и как тебе целоваться с заблеванным торчком? – бездыханно спрашивает он, ухмыляясь. – Отвратительно, – с порозовевшими щеками полупридушенно отвечает Бринден. – По-моему, ты скорее пытался меня слюняво трахнуть. – Так и есть, – соглашается Эурон, отпуская его шею. – А ты все же меня любишь. – Немного, – равнодушно отзывается Бринден и садится, подхватывая его под спину. – Насколько немного? – Эурон кокетливо ерзает в его руках. Бринден моргает. – Что? – Дай мне то, что я так хочу, – Эурон дышит сбито, цепляясь за его кардиган, гладя по груди. – Что ты хочешь? – спрашивает Бринден, ловя его гулящие смуглые руки. Эурон прижимается ближе, носом утыкается в шею Бриндена и целует до засоса, разгоняя его густую кровь. – Мне надо… чтобы ты ослабил мои кандалы… Чтоб чуть пошире была зона дозволенного у этого браслета, – Эурон быстро облизывается, зрачки у него нервно дрожат. – Отпусти меня, зайка. И Бриндена срывает. Эурон летит на пол от пощечины такой сильной и такой громкой, что звенит в ушах. Бринден тоже принимается душить его, но всерьез. Трясет, как куклу. Эурон хрипит, лицо у него краснеет, а из глаза опять текут слезы. – Тебе это нравится? Это вызывает у тебя стояк? Делать так, чтобы тебя хотелось задушить? – Бринден зло улыбается, больше скаля желтые зубы. Эурон не отвечает, только сипит. Бринден чуть задирает одной рукой его мягкий зимний свитер, отщелкивает кнопку джинсов и дергает молнию вниз. Эурон что-то почти хнычет, цепляясь за душащую его руку. – Перевернись. Заебал. Эурон широко открывает небесно-голубой глаз и густо краснеет; и он бы соврал, если бы сказал, что только от недостатка воздуха. – Тебе кнут нужен и никакого пряника, – говорит Бринден, грубо разворачивая его и вжимая в пол щекой. – Любишь меня недолюбишь, – Эурон язвит, чувствуя, как едут с зада джинсы. – Закрой рот, – Бринден раздвигает коленом его бедра и быстро стягивает с себя трусы. Свободной рукой он больно давит на голову Эурона, держа его в одном положении. Плевок, нажим. Головка его крупного члена упирается в зажатую дырку так упруго, что, кажется, ни за что не войдет. – Какой ты тве-ерд-ах! – задыхается Эурон и вскрикивает. – Рот закрой, – напоминает Бринден, но по голосу кажется более довольным. Головка сухо растягивает, втиснутая кое-как. Бринден шипит за спиной, а Эурон забывает дышать, насаженный на здоровый хер, как на рукоять коробки передач его машины. – Что ж ты такой узкий, сука, – ругает Бринден, еще немного впихивая свой член поглубже. – Нужна сноровка, чтобы вот так, без смазки, – откровенно выебывается Эурон, едва терпя и сдерживая новый вскрик. Ему и со смазкой нелегко дается сразу принять Бриндена. Бринден от души шлепает его по смуглому заду, свободной рукой затыкает ему рот, пихает внутрь длинные жесткие пальцы. Эурон сосет без возражений, болезненно мыча. Зад горит, надсаженный почти насухую. У Бриндена толком нет собственной смазки – сказывается возраст; зато у него до сих пор часто встает за считанные минуты, если его по-подростковому целовать в шею, вылизывать ухо, и особенно быстро, если добавить немного насилия. Но вслух Бринден в этом не признается. Когда его член входит наполовину, у Эурона начинают так сильно, мелко трястись ноги, как будто у него припадок. Так много и надсадно, и уязвимо, и слишком больно. Не получается расслабиться, тело противится из последних сил, которые еще не выжала с жизненными соками болезнь. Он все знает: сфинктер раз, сфинктер два – потужься, и будет тебе счастье. Но жжется внутри, словно Бринден трахает его в голое мясо. Член входит на две трети, Эурон не может вдохнуть, весь превращаясь в боль. – Ш-ш… Вот так, молодец, – с неожиданной лаской говорит Бринден, и Эурон чувствует, что течет на ковер. Член так глубоко в агонизирующем заду, пальцы так глубоко в глотке, и это переполняет настолько, что хочется собраться в комок. Очень плохо. Лучше и быть не может. Бринден начинает двигаться назад-вперед, и оказывается, что до этого по-настоящему больно еще не было. Слюна течет по подбородку Эурона, он уже не пытается сосать, просто обтекает вокруг пальцев Бриндена. Горло дрожит, ноги дрожат, спина напряжена до предела. Этот ужасно большой хер нещадно растягивает и стирает до крови – такая у них смазка теперь Ты можешь и порвать мою пидорскую жопу. – Поднимайся, давай, давай, – сбивчиво шепчет Бринден, подхватывая его под живот. Эурон слушается, но ноги подводят. Колени разъезжаются, дрожащие мышцы бедер не поддаются. Бринден тянет его жадно, ставит, как игрушечного, и Эурон уже весь трясется от напряжения. Острый спазм ссаженной кишки скручивает пополам. Бринден ложится сверху, зажимает его, насколько возможно, и у Эурона нет никаких сил сопротивляться. Его некстати сильно тошнит, и он отплевывается, выталкивает языком пальцы Бриндена. Эурона скручивает и опять рвет, прямо на ковер, уже и так испачканный его смазкой, его следами любви. Бриндена это не останавливает, даже наоборот – в расслабившуюся кишку так хорошо загонять; он берет в ладонь худую грудь под свитером и, тиская чувствительный сосок, натягивает Эурона жестокими, в кровь, рывками. Изнасилуй меня. Кругом идет голова, боли так много, что она переходит просто в тупую пульсацию по позвоночнику снизу вверх. Кажется, там что-то крошится от глубоких насильных толчков, чувствительность поясницы теряется, и от долбящего его члена, от агонии, которая не стихает ни на секунду, кажется, что можно еще и обоссаться. Эурон зажимается рефлекторно, нежно вскрикивая опять и опять. Сознание все стекает по спине вниз, к кровящим трещинкам по краю его разъебанной дырки, и от этого никак не получается отрешиться. У него не стоит, просто течет бурно и щедро, как и всегда – словно бы это защитная реакция организма, словно бы он только и ждал, пока его зажмут и поимеют, как он заслуживает. Из глаз течет тоже, солоно по щекам. – Потрогай меня, п-просто потрогай, – выдыхает Эурон и закусывает сильно губу. Бринден заводит руку под мягкий живот, походя прихватывая, и касается его члена. Скользко донельзя, так плохо. Бринден сам несдержанно стонет и, хоть не собирался, гладит его между ног, почти как девочку. У Эурона никак не встает, хотя удовольствие прошивает остро и мощно, пробиваясь сквозь боль, как разбивающий лед гигант. Бринден трахает его мельче, по-собачьи, часто шлепаясь яйцами о бедра; все ближе и ближе к разрядке, и Эурон еще находит силы удивиться, как быстро Бринден может, если поносить в себе, подкопить горячей спермы и присунуть в зажавшуюся дырку, сгорая от нашедшей выход злости. – Кончай, сладкая детка, – Эурон опять нервно хихикает и стонет в голос. Бринден как слушается – неуместно, нежно, невыносимо податливый, – кончая за несколько рывков, совсем ссаживающих слизистую, и быстро достает, чтобы посмотреть, как бело-розовая – как сам Бринден – сперма потечет по смуглым ногам Эурона, а раздроченная дырка толком не сходится. Вид наверняка завораживающий. Бринден еще немного размазывает сперму, залезает пальцами внутрь, раздражая и так ноющий вход. Потом поднимается, оставляя Эурона так, и удовлетворенно падает на кровать. Берет пепельницу с прикроватной тумбочки, шарит по карманам заблеванных штанов, находит сигареты и закуривает. Эурон с трудом собирает ноги и садится, держа вес на руках. Кудрявая челка вся прилипла к вспотевшему лбу, лицо бледное от тошноты. – Дай закурить, – просит он и не может схватить налету пачку, роняет ее на пол и дрожащими пальцами достает сигарету. – Кто еще из нас насильник? – Ты, – равнодушно отвечает Бринден. – Я лишь жертва страсти к тебе. Когда он так говорит, Эурон не может разобрать, где шутка, а где стыдная, робкая правда, спрятанная за бравадой. Но ведется так или иначе. Едва не падая, Эурон поднимается на ноги, собирая все силы и всю оставшуюся стать. Он ухмыляется, ловя все еще голодный взгляд Бриндена. По ляжкам сзади течет, раздроченный зад горит. Эурон стряхивает пепел на и без того загаженный ковер, еще раз глубоко затягивается и небрежно тушит сигарету в пепельнице на животе у Бриндена. Потом стаскивает промокшие от спермы джинсы и толстый свитер. Он всегда выглядел чересчур уверенно, чересчур удобно обнаженным, как изящный зверь. Эурон тянется назад, собирает пальцами розоватую сперму и сует их в рот. Голубой глаз глядит прямо и лукаво, а член у него все же привстает. Бринден смотрит ниже пояса и с неудовольствием кривит губы, явно чувствуя себя не в том положении, что минуту назад. – Разденься, Король Леса. Я тебя хочу. Эурон лежит на боку, поджав ноги, и просто испытывает тупую боль. Бринден оставил ему немного сигарет, и он курит, пусто глядя в стену, сменившую за последние часы рыжий цвет на серый – солнце село, и наступил вечер. Эурон вспоминает одну из ранних встреч с Бринденом, когда тот еще по-настоящему не знал, с кем – с чем – связывается, и в животе зарождается нежный спазм. – Больно, блядь! – А как ты хотел? С такой узкой жопой… Боль и твой кайф, все рука об руку… Эурон пьяно протирает очки рукавом рубашки, делая только хуже. Бринден смотрит на это с неким сочувствием. – Жизнь меня не спрашивает, как я хочу, – дуется Эурон. – И ты тоже. Бринден разводит руками. – Если тебя спрашивать, ты больно кусаешься. А должен сидеть у ног… как хороший пес. – Очень сексуально, но я нихрена ничем не похож на собаку, так что тупое сравнение, и ты тупой, – Эурон надевает очки и склабится. – Лучше налей мне, давай, стакан сам себя не наполнит. Бринден искренне смеется, разомлевший и горячечно румяный от дорогого виски с дешевой газировкой. – Ты смешной, когда пьяный. Мой тощий очкастый командир, – легкомысленно говорит он, задевая в Эуроне какую-то мерзко дребезжащую струну. – Сколько тебе налить, чтобы еще раз склонить к разнузданному сексу? Краска густо ползет по щекам Эурона, немного сглаженная оттенком его кожи, но все равно выдающая его мгновенную жадную течку. – Что? Нисколько, я и так… Ты такой, что я не могу... Так, наливай уже. Бринден долго смотрит в низкий вырез его рубашки – как будто его худая, почти безволосая грудь представляет какой-то интерес, – а потом хлопает ладонью по колену. – Иди сюда. Седлая его колено, Эурон понимает, что Бринден разобьет ему сердце. Наутро болят голова и зад, в горле сухо, а шея и грудь все вспотели. Удивления это не вызывает. Разнообразия ради Эурон выбирается из кровати, одевается в теплый свитер, джинсы и кожаную куртку, морщится, натягивая все еще чуть влажные от снега кеды. Ноги сами ведут его по коридору, в холл, потом прочь на улицу. Он оглядывает снежный пейзаж из спящих пятиэтажек и припорошенных вышек. Сама собой на глаза попадается машина, и он бы взял ее и поехал, но ключи у Бриндена. Ключи, которые он не даст. Эурон закатывает глаз до хруста. – Здесь необыкновенно тихо по утрам, не находите? Эурон поворачивается, чтобы увидеть источник голоса. Совсем молодой парень, вчерашний школьник, рыжеватые сальные волосы налипли по бокам прыщавого лба, яркий пуховик по последней моде – или по последней, о которой Эурон слышал. Незнакомец закуривает сладко пахнущую сигарету, из-под рукава мелькают недешевые, как кажется Эурону, часы. Золотой мальчик. Как кстати. – Здесь ближе к природе, – Эурон вдыхает чужой дым, тяжелый и сладкий. – Да, все эти густые леса… – зрачки у парня дергаются, и он протягивает Эурону сигарету из пачки. – Поглощают любой звук. – Что? – переспрашивает Эурон, склоняясь к огоньку. Какой молодец, прикуривает. – Я видел ваше выступление. – И решил, что я убиваю в лесах? Не в меру общительных молодых людей, возможно? – Эурон выдыхает красивый дым. – Не все преступники настолько злые, знаешь. – Тем лучше для меня, – он низко смеется. – Я Джилкрист, кстати, но зовите меня Крист. – Ты меня преследуешь, Крист? Тогда давай на ты, – Эурон улыбается ему, одной из тех улыбок, что нравятся, нет, нравились когда-то Бриндену. – Что ты хочешь? Я сейчас немного… – он не находит нужного слова и показывает что-то невнятное рукой. – Преследую? – Крист опять смеется, нервозно и тепло. – Я хочу… пообщаться с тобой. – Под пообщаться ты имеешь в виду разговоры? – уточняет Эурон, бегло оценивая его внешний вид, провокационную сережку и облезший лак на ногтях. Крист как будто оскорбляется, но Эурону кажется, что это поверхностно. – Вообще-то да. Это было бы интересно… Но если в конце ты дашь себя поцеловать, я не против, – обезоруживающе заявляет он, и в сердце Эурона что-то чуток дрожит от этой детской непосредственности. Он знает таких искореженных ребят-девчат, которых манят убийцы, насильники, лжепророки и прочие жалкие сидельцы. – Дам, если ты увезешь меня отсюда. У тебя есть машина? – деловито спрашивает Эурон, лишенный всего, чем Крист богат, от свободы до солнечной улыбки. Крист какое-то время смотрит на него в молчании. – Итак, я выпил кофе, выкурил сигарету и теперь, выходит, снимаю преступника за тачку? Неплохо для семи утра, – Крист затягивается последний раз, краснея то ли от мороза, то ли от ситуации. – А ведь еще не восемь, – обещает Эурон, приторно улыбаясь. Они сосутся на заднем сиденье, как подростки, заполучившие отцовскую машину. Хотя отчасти так и есть. Крист низко постанывает, как самый сладкий мальчишка на всю округу и дальше. Эурон работает языком у него во рту, собирая вкусы вишневого ароматизатора и табака, потом целует и кусает прыщавую, по-детски розовую щеку в трогательном пушке, и оставляет дорожку засосов от челюсти к плечу. Крист толкает и прижимает его спиной к стеклу, и сопротивляться невозможно – пухлый и коренастый, тот оказывается намного сильнее, чем ожидалось, а Эурон физической формой не отличается. – Вот ты сука, я ведь правда хотел… Я не такой, я так не собирался, – Крист запальчиво шепчет, быстро, как-то по-собачьи целуя и вылизывая лицо Эурона. – Расстегни джинсы… Я хочу, чтобы ты сам… Эурон навязчиво думает о Бриндене и злится до горящих лица и шеи. – Сам, сам… – податливо отзывается Эурон и, глядя в его пьяные ореховые глаза, расстегивает и стаскивает немного джинсы вместе с бельем. Эурон думает, что от него уже остро пахнет потом, немытой кожей, присохшей смазкой и чужой спермой, но ему все равно и, на удивление, Кристу тоже. Либо он неуместно тактично молчит об этом. Крист облизывает руку, обхватывает его почти вставший член, и Эурон глухо стонет. Обкончав несчастную машину, Эурон выбирается подышать морозным воздухом, пока Крист оттирает все, что они наделали. Надышавшись, Эурон возвращается в машину. Садясь на водительское сиденье и пристегиваясь, Крист наконец задает желанный вопрос: – Ну, куда ты так хотел поехать? Эурон поворачивается, чтобы посмотреть на него. – Ты знаешь, где роща чардрев? Оставляя Криста ждать в теплой машине с печкой, Эурон выбирается на жуткий холод. Сам он как онемел, не чувствуя ничего. Прихрамывая после насильного секса с Бринденом, он выходит из густого леса в открытую солнцу и ветрам рощу. Как и прежде, на него со всех сторон смотрят мертвые боги, плачущие багровой смолой. Из тебя бы вышел хороший предвестник. Иди нахуй. Эурон щелкает уже еле работающей зажигалкой, с пятого раза прикуривая сладкую сигарету Криста. Она оставляет на губах сухой привкус вишни. Эурон подходит к особенно крупному дереву, у которого они с Бринденом почти-что-поцеловались, и трогает жесткую белую кору, глубокую резьбу и вековую красную смолу. Все здесь дышит Бринденом, его Королем Леса, красное и белое, древнее и таинственное, красивое и далекое. Между ног и сзади все ноет от их кровавой любви, а ноги мокры от снега. Эурон смотрит в белесое небо, где взвивается отчего-то стая голосящих ворон. Они сидели за кладбищем, одетые во все черное, словно заигравшиеся в смерть прыщавые юнцы. Длинная юбка стекала по волосатым ногам Эурона, легкий топ открывал плечи и часть синей наколки. Бринден был особенно хорош своей мраморностью в угольно-черном костюме, с высоким воротом водолазки и высоким белым хвостом. Похороны не имели для них значения. Эурон не хотел почтить отца, даже напротив — он приехал, чтобы побесить оставшихся родственников своим видом, недостойным сына моряка. А Бринден поехал с ним из какой-то удивительно молодой легкомысленности, ведомый тогда еще нежным интересом. И тем лучше было заявиться с охренительно красивым мужиком, окончательно доводя Бейлона и Виктариона до нервного срыва. Над головой было такое же небо, и те же крикливые вороны кружили над невидимой добычей. Темные, мрачно навеселе, они сами были как вороны. Бринден сложил голову на колени Эурону и глядел красным глазом в это пустое, как подготовленный холст, небо. Эурон же перебирал его длинные волосы и не очень складно пел ему случайные песни, которые приходили на ум среди могил и падальщиков. Забавно вспомнилось: некоторые из них он пел еще маленькому Виктариону, когда тот болел гриппом, но братец с возрастом позабыл об этом. – У тебя красивый голос. – Ой, не ври. – Когда ты поешь. Эурон не нашелся с ответом, такой редкостью смущенный, и просто отпил плохого портвейна. – Мне легче, – сказал Бринден, закрывая единственный глаз. – Что? – переспросил Эурон, помогая ему тоже отпить. – Легче и легче, – сглотнув, тихо повторил Бринден тоном, которого Эурон больше никогда не услышит. Смуглые пальцы так и потерялись в белых волосах. В истории есть точка, после которой все идет не так – как раньше, или как должно, или как хотелось бы. Не так. Эурон силится найти эту точку, этот крохотный тычок иглой под ноготь. Когда они перестали пить и петь? Месяцем ранее, до похорон, Бринден открыл для Эурона дверь, впервые впуская его в свой дом. Месяц вперед – дрались до кровавой слюны промеж зубов. И кричали, ненавидимые соседями, но больше всего – друг другом. А где-то между этим сидели, будто монахи, и бестелесно витали, общаясь обо всем, что может знать человек; переплетали сбитые в кровь пальцы ради шутки; лежали вдвоем на кровати и голыми курили гашиш. Думая о том, что изменилось, Эурон только ярче ощущает, как хорошо Бринден порвал его, до кровящих до сих пор ранок. Их первый раз, Бринден был неумолим, бессердечен – и сладок, как коробка конфет с ликером. Но он не был жесток. Спина ездила по холодному столу, здоровый хер растягивал так сильно, так приторно, хлюпала щедро налитая смазка, пахло потом, латексом и тяжелыми духами Бриндена. Летели на пол бумажки, ручки, пищащий пейджер. Эурон стонал непривычно громко, с каждым толчком заходясь этим ах-ах-ах, да-да-да. Эурон до сих пор стонет, как сучка, вспоминая о том, как резко, будто разрубленный, разошелся тугой узел в его животе – возбуждение, фантазии, желания, все нашло выход, он завелся до мокрых штанов и едва не кончил себе на живот, когда Бринден вошел до конца, упираясь в низ позвоночника. Браслет на холоде сильнее тяготит ногу, напоминая о себе особенно остро. Что именно в слове "нет" ты не понимаешь? Эурон крепко затягивается и так долго удерживает дым в легких, словно дышать сейчас можно только этой терпкой, неуместно дорогой на вкус вишней случайного сумасшедшего. Сигареты Бриндена горькие, жгутся фильтром. – Сука ты недоебанная! Бринден прижег его сигаретой; этот влажный очаг потом долго не заживал. Красный глаз светился дурным весельем, какой-то сумасшедшинкой. – Слушай, когда я говорю с тобой, – голос у Бриндена был такой мягкий, и он шептал сбивчиво, как пылкий любовник. Он взял ладонь Эурона в свои руки и поднес к губам. – Слушай… пожалуйста… Только слушай... – Еще раз так сделаешь – и я из тебя кусок зубами вырву, обещаю, – Эурон оскалил эти самые зубы, острые, стоящие вкось. – Верю. Прости… На меня нашло… – Бринден прикрыл глаз. – Ты просто умеешь… вывести из себя. Эурон зажмуривается до ярко вспыхивающих пятен. Разденься, Король Леса. Он выдыхает и кашляет. А как ты хотел? Птицы черной россыпью, магнитной рябью вновь пересекают жидкое небо. Здесь необыкновенно тихо. Эурон протягивает руку, чтобы проследить вырез упрямого рта. Из тебя бы вышел хороший предвестник. Он заглядывает в мертвые глаза чужого бога и тушит об него сигарету. Уходя назад по снегу, Эурон не думает ни о чем.