Он глубоко несчастный.

-Красноярск-

Он был так одинок..... Рождённый в тайге.. На суровой земле..... В сильном холоде........ Он был как алая роза, посреди поля, засыпанного снегом. Рождённый там, должно быть, не будет страшиться диких лесов, кроны деревьев которых окрашивали весь лес в темный, непроглядный изумруд; вьюги, что поднимали снег и создавали непроглядную пелену, через которую невозможно было увидеть даже могучие горы; темноту, что лишь изредка озарялась северным сиянием...Но он боялся. Он боялся остаться один. Боялся посмотреть могучей Сибири в её жестокие глаза. Боялся её мучительной тишины. Он держался за меня, как за последнюю надежду. Как за последнюю нить жизни, которая вот вот может перерваться и тогда он умрет. Точно умрет. Он был уверен, что его мучения приведут к этому, но он не учёл того, что был бессмертен. Ему будто бы было суждено всю жизнь страдать. Биться в истерике и проклинать ненавистные края, а позже, свернувшись калачиком, лежать на траве и тихо-тихо сопеть, пытаясь уловить в звенящей тишине хоть какой то звук. Он ненавидел слабость. Терпеть не мог чувство, что испытывал раз за разом, когда мне приходилось покидать его и в один момент.... все изменилось.... Он любил курить. О да, он был зависим от этого. Помниться, его излюбленным табаком была продукция "Chapman". Невероятно пахнущие вишней сигареты со сладким фильтром, которые так изящно смотрелись, зажатые его бледными пальцами. Эти невозможно дорогие сигареты, которые он курил, постоянно пользуясь моей зажигалкой, будто не было у него своей. А когда я спрашивал его, он, отнекиваясь на мои вопросы о её существовании, произносил, мол «забыл её дома», хотя вряд ли его домом был магазин. Его зависимость выработала у меня условный рефлекс: каждый раз, собираясь к нему на встречу, я неосознанно хватаю зажигалку с тумбы в коридоре и, по его взмаху протянутой руки, я немедля вкладываю пластиковую газовую зажигалку в его ладонь и наблюдаю, как заколдованный. Но, как уже год, он перешёл на электронные сигареты. Как то раз, я взял попробовать её на вкус. Он был слабый и отдавал гарью. И так было постоянно. Сколько бы я не просил его дать мне попробовать, он не отказывал, а жидкость отдавала гарью. Он покупал картриджи каждые полтора месяца, но это, будто, не меняло ситуацию. Будто ему их такими продавали, но стоит отметить, что жидкость умело скрывала все изъяны, своим вишневым вкусом. Теперь мне не нужно было таскать с собой зажигалку, чтобы в нужный момент отдать её в его руку, но я вновь и вновь, приходя домой, обнаруживал красную зажигалку в кармане. Снова и снова, день за днём, томно вздыхая, когда это происходило и думая о неосознанности своих действий. Я помню как встретил его впервые. Это утро я не забуду. Была зима и сибирский ветер покалывал щеки, однако я стоял неподвижно, будто врос в землю и смотрел. Смотрел на его огненно красные волосы, что на фоне снега казались ещё ярче. Он был прекрасен. Поистине прекрасен. Я говорил о его глазах? Ох, эти яркие зелёные глаза меня занимали ещё с давних времён. Они будто смотрели в душу, прошивая все тело насквозь. Такие яркие, будто нарисованные. Ненастоящие. Вкупе с его внешностью это выглядело великолепно. О да, я бы смог поспорить с каждым, кто отрицал это. Эти глаза были настолько яркими, что любая эмоция, выраженная ими, становилась ярко выраженной. Будто кричала. Он любил заплетать мои волосы. Ну, или мне так казалось. Хотя, не думаю, что мне могло показаться. Видели бы вы, с каким трепетом он относился к ним. Аккуратно разделял на три части и чередовал каждую, плетя что то, на подобии косы. К слову, он не умел их делать. Зато он умел шутить. Колко, быть может, оскорбительно, но забавно. Я никогда не обижался на его шутки. А зачем? Мне было приятно смотреть на его веселое лицо и полные счастья глаза. Казалось, их видел только я, ведь остальные не могли сказать, что он был хоть когда то весел. Он обладал поистине сложным характером. Был чуть капризный, обидчив, в моменты ярости он мог сметать все на своём пути. Но было в нем что то, что видимо и погубило его когда то. Он ужасно привязывался. Он был как ребёнок. Доверял, привязывался и любил, боясь отпустить на секунду. Он никогда не хотел отпускать меня. В моменты, когда приходило время расставаться, он выглядел таким опечаленным, таким уязвимым и хрупким, что хотелось остаться с ним, но я не мог. Воплощения не могут покинуть свой город надолго. У меня не было выхода. А он обижался. Страшно обижался. Однако при следующей встречи он снова сиял и так по кругу. Когда то я сказал ему, что прекраснее его, я ничего не видел. Я не врал, ведь его лицо, края, воплощением которых он был, его характер, его поведение. Голос, глаза, руки....Я любил его таким. А он ненавидел свою слабость. Он ненавидел людей, что предавали его и не сдерживали обещания. Он тогда недоуменно посмотрел на меня, а недавно вернулся к этому и задал встречный вопрос: «Даже сейчас?». Да. Даже сейчас. Даже сейчас, когда его глаза были пусты. Сейчас, когда он умело скрывал свою боль за шутками, масками и ироничными улыбками. Он изменился. Сильно изменился. Он стал жесток. Увлёкся играми. Он понял, как тяжела жизнь бессмертного и, что в ней нет ничего веселого. Он говорил, что люди ничтожны. Любил давать им уроки жизни, сурово наказывая за их поступки. Иногда, в моменты наказания, в его глазах читалась истинная ненависть. Злость. Презрение. Ему плевать так же, как было плевать их потомкам тогда. Он никому не хотел доверять. Он выбрал путь отрицания. Путь, при котором он не обращает внимания на проблемы и не придаёт им большого значения, хоть и понимает, что они большие. Он не хочет относиться ко всему серьезно, ведь так недалеко сойти с ума...Он не хотел искать в ком то поддержку или опору, ведь боялся провала, боялся предательства. Он ненавидел людей. Он мстил всем за неоправданные ожидания их предков. Он глубоко несчастен. В компании друзей или наедине со мной...Он всегда скрывал то, как ему больно. Я задавался вопросом: «Что произошло в тот момент?» Но ответа мне не давали. Пока что не давали. Он не любил прикосновения. По крайней мере, сейчас. Но это не мешало ему раз за разом позволять кому то трогать его. Не просто взять за руку или потрепать по голове, приобнять за плечо или коснуться его лица....Он позволял больше. И здесь я не был особенный. Он никогда не говорил это напрямую. Лишь шутил, что такое могло быть, а может и было. Будто давал загадку, ответ на которую нужно было найти самому, ведь разгадку никто не скажет. И он думал, что никто не понимает его и не воспринимает всерьёз. Мол..«Клоун. Что с него взять?» Хотя, я совру, если скажу, что ничего не понимал тогда. Он пытался забыться такими способами, считая, что его не услышат, а потому и говорить не за чем. "Проще так, чем что то объяснять." Он не считал это чем то важным. Ему было плевать кто и когда, главное, чтобы быстрее и стало легче. Легче не становилось точно, я это знаю. Наступало только опустошение, которое он принимал за облегчение и продолжал жить дальше. Не помню в какой момент наши отношения перешли с обычной дружбы, до дружбы с привилегиями. Знаю только то, что после всего он выглядел убито.

Я спросил его:

"Что случилось тогда?"

А он ответил:

"Я убил его. Того Руслана.."

"больше нет."