Пылающие сердца

Харуми была полностью здорова. Во втором переливании чакры не было никакой необходимости. Как и в присутствии Сакуры в этом мрачном доме. — Ты в порядке, детка, — игнорируя застывшего у окна Итачи, сказала она девочке. — Не тренируйся только больше с чакрой, чтобы болезнь не повторилась. Как бы ни убеждала бабушка — не поддавайся, договорились? Покивав, Харуми ответила: — Договорились. — Умница, — улыбнулась Сакура и погладила Харуми по голове. — Ну, я пойду, хорошо? День был сложный. Весь день Сакура ходила, как по иголкам, и дёргалась от каждого шума. Почему-то ей казалось, что Итачи будет следовать за ней по пятам. Хотя с чего бы? Они жили в одной деревне годами и не пересекались. Он не будет нарушать привычного течения жизни. Виной всему были её собственные желания. Стоило признать — Сакура скучала. И, даже понимая, что их отношения заведут в заведомый тупик, втайне мечтала в него войти. Нахождение же в одной комнате с Итачи и его дочерью и вовсе казалось пыткой. Харуми ей нравилась. Сложно вообще было представить человека, которому бы девочка не понравилась, конечно. Но Сакура знала, что была бы способна полюбить малышку. Любовь с привкусом мазохизма: любить, зная, что этого ребёнка родила не она, но… Но в её жизни всё было странно и наперекосяк. — Но, Сакура-сан, вы можете больше не волноваться, — вдруг сказала Харуми серьёзно: — Бабушка больше не будет настаивать, чтобы я стала куноичи. — Да? — удивилась она искренне и бросила взгляд на Итачи. — И почему же? Харуми улыбнулась: — Я выйду замуж и уеду из Конохи. И там меня будут ценить просто потому что это — я! Сакура на мгновение лишилась дара речи. Итачи быстро пояснил: — Не сейчас, Харуми. Когда тебе исполнится семнадцать, помнишь? — Ну конечно не сейчас, — фыркнула малышка. — Папа, что ты как глупенький. От доброй улыбки, скользнувшей по тонким губам Итачи, сердце Сакуры сжалось. Она так давно её не видела. Прокашлявшись, Сакура спросила Харуми: — Ты рада? Это же хорошая новость? Наморщив лобик, та ответила: — Ну, мне кажется, что хорошая. Папа сказал, что хорошая, и, когда я вырасту, то пойму, почему. — Хм-м, — протянула Сакура и улыбнулась. — Думаю, что да. В действительности Сакура сомневалась: ей договорные браки претили. В них, как правило, не было ни любви, ни страсти. Дай бог появлялись нежность и привязанность — и то если везло. Но понять стремления Итачи она могла. Во-первых, помолвка с иностранцем защищала Харуми до совершеннолетия. Во-вторых, за границей её бы ценили просто за уникальную генетику. В Конохе этим никого не удивишь. Так что такой шаг даже можно было назвать заботой. — Ты поэтому был в Кумогакуре? — спросила Сакура, когда они вдвоём вышли из комнаты и оказались в коридоре. Итачи просто кивнул. — Наверное, это лучшее, что ты мог сделать для её будущего, как отец, — продолжила Сакура. — Клан хороший? — Лучше нашего. — Тогда ты молодец. Губы Сакуры дёрнулись в улыбке. Приятно было видеть, как он старается ради дочери. — Я боялась после стольких лет увидеть чёрствого и жёсткого главу клана, — сказала она. — Но рада ошибиться. — Мне было ради чего держаться. Она бы хотела ответить: мне тоже. Но правда заключалась в том, что ей не за что было держаться. Сакура жила по привычке и постепенно тонула, не понимая, что делать со своей жизнью дальше. У неё не было ребёнка, ради которого бы она продолжала чего-то хотеть. У неё были пациенты, но едва ли работа являлась путеводной звездой. Стимулом, но не светом. — Прости, что сорвалась вчера, — призналась Сакура тихо и грустно улыбнулась. — Не знаю, видимо, всегда будет тяжело, да? Я была взвинчена в последнюю неделю из-за Харуми, а тут ты… Она видела — Итачи не знает, что ответить. Им нечего было обсуждать. Прошлое прошло, дверь замурована. Топтаться по старым чувствам бессмысленно. — Заботься о Харуми хорошо, — сказала она, взяв себя в руки, и улыбнулась: — И себя береги. Я правда рада видеть, что у тебя всё в порядке. В этот раз уходить было сложнее. Вчера ей хотелось сбежать. Сегодня больше всего на свете она хотела бы остаться. Но смысла в этом не было никакого. История бы совершила ещё один виток и привела их в ту же точку. Только в этот раз всё бы повторилось в разы быстрее: потому что единожды пройдя по тропинке, запоминаешь навсегда. * * * — Ой, ну и дура! — фыркнула Яманака, наливая в стопку остатки саке из стеклянной бутылки. — Страдашки на ровном месте. Путь, тропинка, река… Такая всё это фигня! Жизнь это! Одна-единственная, между прочим. Любишь — люби! Какая разница, что там в конце ждёт? Да и где этот конец? Философские пьяные разговоры под ярким светом ламп уличного бара — то, чего Сакуре давно не хватало. Когда над головой тёмное небо, а душа то ли плачет от счастья быть наконец-то услышанной хоть кем-то, то ли рыдает от тоски по желаниям, которым не суждено сбыться. — Я понимаю — Учиха. Он-то, во-первых, мужик, а они все, между прочим, слегка дун-дун, — сказав это, Ино постучала себе по голове. — А во-вторых, Учиха! Они тоже дун-дун. Поди расщедрится на улыбку. Сакура фыркнула. — Ничего он не дун-дун. Она-то всё помнила. Иногда хотелось забыть, но, как назло, помнилось всё до последнего поцелуя. Взвыв, Сакура простонала на всю улицу: — Не дун-дун! — Ой, рёва, — заржала Ино. — Ешь мозг и себе, и ему. Не знаю, кого мне жалко больше. Я всегда так завидовала вашей любви! Это же чудо, лотерея — выиграть такую любовь! Один на миллион из судеб. А вы что? Правила, кланы, обиды. Она решила не делать его жизнь сложнее, а он её и отпустил! Два чудика благородных. От благородства, знаешь ли, никакой пользы. Стопка с саке так и стояла нетронутой, привлекая внимание Ино. — Я не знаю, что делать, Ино, — громко, с болью прошептала Сакура. — Это никогда не сработает. Его клан меня никогда не примет. Никогда. Совсем. И наших детей никогда не примет. На них всех будут коситься. Будут говорить, что их мать убила его первую жену. Что они — полукровки. Не дай бог ещё у кого-нибудь шаринган не пробудится! Если с Итачи что-нибудь случится, их и вовсе могут убить — для Учиха не впервой избавляться от слабаков. — Ты меньше думать можешь? — В смысле? — В смысле ты сейчас продумала сценарий, который никогда не произойдёт, потому что, алло, жизнь никогда не складывается так, как ты предполагаешь. — Но в первый раз не сработало. Ино фыркнула: — Конечно, не сработало, вы же оба — дун-дун, — сказала она и хлопнула несчастную стопку. А Сакура пьяно заплакала. Потому что было больно, грустно, обидно, нежно, и всё — скопом и сразу. Мозг не мог переварить такой комплекс чувств единовременно. — Это же не любовь, — выстонала она между всхлипами. — Помешательство какое-то. — Почему? — Не может любовь длиться так долго. И так глубоко. И так больно. — С чего ты взяла? — Все так говорят. — Завидуют, значит, — пробормотала Ино и, встав из-за стола, покачнулась. — Если бы у всех такое помешательство было, не говорили бы. А ты вставай, давай. Пойдём домой. Или, если хочешь, можешь сразу к нему идти в тёплую кроватку. Не обижусь. — Никуда я не пойду, — заупрямилась Сакура. — Буду сидеть здесь, пока не протрезвею. Ино заржала: — Боишься, что к нему пойдёшь, да? Размазывая слёзы по щекам, Сакура мрачно кивнула. — И не зря! Надо идти! Но, вопреки советам подруги, никуда Сакура в тот вечер не пошла. * * * Голова не болела и не раскалывалась — голова норовила треснуть, как кокос. И Сакура не была бы против, лишь бы избавиться от мучений. Лечить себя не хотелось. Если это был урок, то стоило выучить его сполна. Как бы плохо тебе ни было — напиваться никогда не выход. Поэтому, сидя на приёме, в своём кабинете, она молча слушала тиканье часов на стене и считала секунды до конца рабочего дня. И радовалась, что пациентов в этот день было по пальцам сосчитать. Право, манна небесная. И удивилась, когда вслед за стуком в дверь в проёме появилась голова с чёрными лоснящимися волосами. Харуми, явно чувствуя себя неловко, тихо спросила: — Могу я войти, Сакура-сан? — Да, конечно, — головную боль как рукой сняло — настолько это явление было странным. Малышка вошла в кабинет в совершенном одиночестве. Как здесь оказалась? Как нашла больницу? Как нашла её кабинет? — Сакура-сан, папа очень заболел, — серьёзно хмурясь, сказала она, и Сакура усилием воли заставила себя сидеть на месте. Только плечи напряжённо застыли. В голове крутились сотни мыслей: что могло случиться за один вечер? Ещё накануне Итачи выглядел абсолютно здоровым. — Что случилось? — сложив руки в замок и улыбнувшись дежурной врачебной улыбкой спросила Сакура. — Он не выходил из комнаты с самого утра и даже шторы не открывал, — сказала Харуми. — Там темно, как в склепе. До сих пор спит. Сказал мне говорить тихо, чтобы голова не болела. Возможно ли, что папа заболел той же болезнью, что и я? У меня тоже голова болела. Напряжение ушло. Сакура в одно мгновение стало очень смешно, хотя смешного в их ситуации ничего не было. — Вряд ли, детка. — Но это же тоже болезнь, да? — О да, болезнь. — Тогда… — протянула Харуми и, склонив голову, заискивающе улыбнулась: — Может быть, вылечите? Папа сказал, что простуду лечить вы не будете, но это же серьёзнее простуды, да? Сопротивляться желанию пойти к Итачи было невозможно, поэтому Сакура, скрыв тянущую губы улыбку, произнесла: — Намного серьёзнее. Незачем было разочаровывать ребёнка, что папа всего лишь напился накануне. Видимо, в семье у них алкоголь был настолько не принят, что малышка даже не знала, что такое похмелье. И тут Харуми, словно вспомнив, сказала: — Сейчас, я только дядю Саске выпровожу. Он меня сюда проводил, когда я сказала, что у меня до сих пор болит голова. Малышка веселила бесконечно. Жаль только, что эта хитрость и непосредственность в процессе взросления будет выкорчевана одним только окружением. Некому будет встать рядом, чтобы защитить тлеющий в сердце Харуми огонёк. Сакура потёрла лоб. * * * — И сколько выпил вчера? — вполголоса спросила Сакура, усаживаясь рядом с футоном на колени. Она знала, что Итачи почувствовал её приближение задолго до того, как она вошла в комнату, и не скрывалась. Харуми осталась в гостиной — «стоять на стрёме, чтобы бабушка не увидела Сакуру-сан». — Много, — выдавил Итачи, открыл глаза, поморщившись, зажмурился. — Больно же явно, подожди, пока приступ сниму. — Пока не протрезвел до конца, хотел посмотреть на тебя ещё раз. Ладонь Сакуры застыла над его лбом. Фраза смутила и поставила в тупик. — А что будет, когда протрезвеешь? — с опаской спросила она. — Не смогу позволить себе смотреть пристально. Губы её растянулись в грустной улыбке. По пальцам скользнула чакра, медленно преобразовываясь в медицинское дзютсу. Нежно и аккуратно, так, чтобы резкостью не причинить лишней боли. — Что если я до сих пор люблю тебя, Итачи? — спросила она тихо, почти шёпотом. В тишине тёмной, зашторенной комнаты это признание прозвучало как приговор. — Столько лет, столько чувств, столько «но», но почему-то в сердце всё равно болит. — Посмотри на меня, — попросил он и приласкал пальцами её скулу. Сакура подняла взгляд исподлобья, отчего-то чувствуя то ли страх, то ли вину. Но, встретившись с его чёрными глазами, ослабела от нахлынувшей как цунами горечи: они были обречены. Тёмный взгляд ласкал и обещал. С ресницы соскользнула слеза. Быстро смахнув её, Сакура криво улыбнулась: — Мне всё ещё нечего тебе предложить. Не больше, чем было раньше. А, может быть, и меньше, ведь никто не молодеет, — глупая болтовня, чтобы заглушить тишину и собственные мысли. Чем дольше он молчал, тем сильнее Сакура нервничала. — Я никогда не переставал любить тебя, — наконец признался Итачи. Рука скользнула вниз и сжала её ладонь. — Полюбил с первого взгляда, потому что ты была такой смешной и яркой для меня. Такой непривычной и выбивающейся из моего мира. И понял, что не хочу жить без тебя, когда узнал, какая ты на самом деле, — голос Итачи был тих и нежен, и Сакура плавилась в его словах, утопая, как в патоке. — Знала бы ты, как я боялся, признаваясь тебе тогда, в самый первый раз в чувствах. Дрожал, как мальчишка. Смахнув вторую слезинку, Сакура тихо рассмеялась и склонилась над ним: — А выглядел ужасно спокойным. Настолько, что я поначалу не поверила. — Мне было страшно, — улыбнувшись, пробормотал Итачи. — Ты была слишком красивой и уверенной в себе. — Я?! Уверенной в себе?! Губы его искривились очень насмешливо, пока пальцы ласково скользили по талии. И Сакура млела под его взглядом чёрных глаз. Сердце плавилось от чувств. Они оба никуда не торопились, смакуя ощущения. — Ты так грозно смотрела. Мне казалось, я тебе что-то постыдное предлагаю, а не сердце. — Конечно, грозно, — прикусив губу, прошептала Сакура. — Мне тоже было страшно. Думаешь, часто мне мальчики, в которых я была влюблена, признавались? — И много было мальчиков? — насмешливо приподняв брови, спросил он. — Ты же знаешь, что один, — в тон ответила Сакура и вдруг нахмурилась. — Итачи, я не хочу за тебя замуж. Пальцы на её талии мгновенно застыли и едва не сжались. Наэлектризовавшаяся вокруг них атмосфера растрескалась и рассыпалась стеклом. Итачи смотрел на Сакуру, напряжённо ожидая, что же она скажет дальше. В голове его крутилось множество мыслей. — Поясни, — выдавил он. — Давай снова тайно встречаться? — смутившись, нервно произнесла Сакура. — Всё было хорошо, пока мы не решили сделать шаг вперёд. Так, может быть, останемся там, где нам было хорошо? Не обязательно всех посвящать в детали наших отношений. Дочь у тебя уже есть, так что детей от тебя требовать не будут. И всё будет хорошо. Прежде, чем ответить, Итачи долго сверлил её взглядом. — Нет, — в конце выдал он. — Почему? Сакуре от обиды хотелось плакать. Она пыталась найти выход, а он совсем не помогал! — А почему я не могу жениться на единственной в жизни женщине, которую когда-либо любил? — спросил Итачи, и пальцы на её талии таки сжались. — Нет, Сакура. Я люблю тебя больше жизни. Я хочу тебя. Всю тебя. Не украдкой и тайком, а всегда. Хочу просыпаться и засыпать вместе, проводить время с Харуми и нашими детьми. Почему я должен лишать себя этого? И из-за чего? — Тебе этого не простят. — Я сам себе не прощу, если поступлю так с нами. Сакура дёрнулась в его руках, пытаясь отстраниться. — Это была ошибка, — выдавила она. — Мне не стоило приходить. Но хватка была непривычно железной, и оттого на скулах появился румянец. Взгляды встретились. Её — напряжённо-возмущённый, и его — спокойный, с тлеющей на дне яростью. — Ошибкой было уступать тебе, когда ты предложила расстаться. Расставаться было ошибкой. — Отпусти меня! — приглушённо воскликнула она, кивнув взгляд на дверь. Вместо ответа Итачи потянул Сакуру на себя и, прижав к груди, подтянул на них сбившееся вбок одеяло. — Даже твоя дочь заметила, что в этом доме меня не любят! — бормотала Сакура, успешно уклоняясь от его губ. — Она необычайно проницательна, — ответил Итачи, усилием подминая её под себя. — Я не буду жить в этом доме! — зашипела Сакура, и из груди вырвался рваный вздох от ощущения его пальцев на груди. Итачи резко остановился и поднял голову: — В этом вся проблема?! — Нет, но частично да! Закрыв глаза, он воззвал к господу: — Ками, в чём я провинился? — А я в чём? — добавила Сакура. Склонившись, Итачи аккуратно коснулся поцелуем её губ и выдохнул: — Ты станешь моей женой. С самого первого взгляда это был наш единственный путь, река, тропинка, — называй, как хочешь. Затаившись, Сакура прислушилась к тишине внутри и коротко ответила: — Мы всё-таки оба — дун-дун. — Что? — непонимающе нахмурился Итачи. — Ничего, — устало сказала Сакура. — А ты станешь моим мужем. Давай попробуем ещё раз. — Чтобы пробовать «ещё раз», надо, чтобы был конец. А у нас ничего никогда не заканчивалось. — Насколько я тебя довела, что ты стал таким разговорчивым? — внезапно улыбнулась она. Итачи улыбнулся в ответ. Женщина-фейерверк. — Очень сильно довела. — Люблю тебя, — прошептала Сакура и потянулась за поцелуем. — Слишком сильно, чтобы было нормальным.