Дом, в котором

Пару дней Уолли Дарлинг был как в воду опущенный. Сидя на соседском совете в своём излишне огромном кресле, он слушал дискуссии вполуха, голова была занята другим — поиском жертвы. Для нытья. Цветные макушки радугой мелькали в его поле зрения: синий, красный, жёлтый, рыжий… Над большинством он даже не думал не оттого, что не считал их надёжными, а с точностью наоборот. Этим особенно выделялись его соседи-мужчины (и Поппи). Они сразу же предлагали решение проблемы, немедленно принимая соответствующие действия. А Уолли хотел, чтобы его просто выслушали, чтобы просто кто-то знал, если он снова не успеет вовремя убраться, — с проблемой он как-нибудь сам управится. Взгляд остановился на пустующем стуле. Узкий, с высокой спинкой, обитый розовой тканью в горошек. Это был Джулин стул. — Ребят, а кто-нибудь знает, куда делась наша Джули? — почти без запинок произнёс Уолли. Разговоры продолжались, и даже когда он встал из-за стола на него никто не обратил внимания. Свет, льющийся из лампы и из окна резко перестал светить на него — пока другие сидели, как под софитами, Уолли оказался в полумраке. Среди играющих в слова, преувеличенно восторженных соседей художник казался себе бесплотным и невидимым. — Ребят? Он зажмурился. Больше, чем моменты молчания Дома, Уолли Дарлинг ненавидел чувство дежавю. Хорошее всегда помнилось лучше, чем плохое. **** Настроение поднялось. Уолли в припрыжку шагал к Джули домой. Она как раз подходила по всем параметрам, и, если уж так удачно сложилось, что сегодня на собрании её не было, то для Уолли появился неплохой повод навестить соседку. Художник отрывисто постучал — два стука, ещё парочка и один завершающий. В самый раз. Ему нравилось порой быть безупречным. Подождав несколько секунд для верности, Уолли толкнул дверь, которая, естественно, была открыта. Повезло, что у её дома спрашивать разрешения не нужно. — Джули, милая, доброго дня! — крикнул он, на носочках пробегая к гостиной, но не найдя там подругу, прошёл на кухню — когда во время готовки она слушала музыку по радио, то могла очень далеко улететь в мечтах. Даже пропустить соседское собрание, к примеру. Впрочем, на неё никто за это не обижался. Музыка с кухни не играла. Не шкворчало масло на сковородке, не кипела вода и не работала вытяжка из-за сгоревших в угли пирожков, которые Джули с завидным упорством пыталась научиться готовить. Комната была тёмной, как ранним вечером. Свет отсюда тоже целиком ушёл. Соседка сидела ко входу спиной, оперевшись локтями о стол из светлого дерева. — Здравствуй, Уолли, — голос Джули был очень хриплым, но звучал приятнее обычного её визгливого тона. — Джули? — Уолли неприкаянно болтался у входа, отчего-то боясь подойти к ней. — Почему ты… не пришла на собрание? — «Я» — хотел сказать Уолли, но осёкся, — Мы тебя потеряли. Джули обернулась. Она казалась просто невыспавшейся на первый взгляд. На второй — изнурённой. Её жизнерадостные глаза запали глубоко за потемневшие веки, губы были плотно сомкнуты, а по лицу разошёлся болезненный румянец. С утра Джули явно даже не притрагивалась к расчёске. На столе тускло блестел бокал и полупустой пузатый графин. — О Джули… — произнёс Уолли и с горем по полам удержал у себя на лице улыбку. До боли уродливую — так, не улыбку, а её извращённый симулякр. Уолли Дарлинг стал соображать, что пришёл невовремя и совсем не к той, кого хотел бы увидеть. Соседи, которые знали, называли это «заболела». Обозначение использовалось редко — во-первых, потому что и «болела» Джули тоже нечасто, а во-вторых, потому что никто в такие дни о ней попросту не вспоминал, будто бы нет у них никакой такой соседки. Звучало жутко и лицемерно — Уолли сам ужаснулся от этого, но чёрт, всё ведь в действительности было не так. Озарение пришло неожиданно: что и у него самого в некоторые дни Джули тоже выпадала из памяти, будто нарочно стирали её. А потом все снова всё помнили — эпизод забывался и так шло по кругу. Сколько же раз тогда Джули вообще «болела»? — Я так рада, что ты пришёл, — она всхлипнула, — мне иногда бывает очень одиноко. Уолли внутри чуть не плакал. Он пришёл сюда разобраться со своими проблемами и попросить помощи, может быть, а тут этот наркосадовод несчастный — с ней теперь нужно разбираться, с её проблемами, которые были едва ли не тяжелее бед Уолли. Но что ему оставалось делать? — не бросать же больную подругу на едине с собой. Наученный горьким опытом с Домом, он понимал, что просто со всем разобраться не выйдет, к тому же был не из тех, кто первым прыгает с корабля. — Хочешь… я составлю тебе компанию? — спросил Уолли. — Да… Я была бы счастлива… — без особого энтузиазма согласилась с ним Джули. — Присаживайся, будь как дома. Уолли, в целом-то, и чувствовал себя, как дома: потерянно. Он уселся напротив неё — ладони нервно сжались на коленях. Надо было начать издалека. Как-то расположить к себе что ли — выглядела девушка угрожающе. На переносице у неё залегли глубокие складки и придавали владелице весьма сердитую гримасу. — Будешь?.. — Джули кивнула на графин. — Сама делала. Это тебе не пирожки печь. В другой раз Уолли точно бы отказался — яро и уверенно вытянул ладонь вперёд. Он редко пил — дым устраивал его больше, но сейчас, если бы ему вспороли грудь, оттуда полыхнуло бы такое адское кострище, что пару стаканов чего-то крепкого казались идеально нужными. Джули попыталась встать — ноги подвели её и скатерть вместе с посудой вполне могла оказаться на полу, если бы Уолли вовремя не подскочил. **** — Иногда я чувствую… — Джули нахмурилась, подбирая слова и прокручивая пальцами на столе своеобразный пируэт. — Что я сама себе не принадлежу. Вот нет у меня воли — и всё тут!.. — А чья она тогда? — лениво интересуется Уолли. Второго такого бокала у Джули не было — похоже, она привыкла болеть одна, — поэтому Уолли пил из чайной чашки. — Не знаю, — Джули облокотила висок о пальцы. С её плеча сползла незастёгнутая рубашка, но смотреть там было решительно не на что — ровно то же самое Уолли каждое утро видел у самого себя. Тем не менее, как джентльмен, он должен был встать и застегнуть ей хотя бы пару пуговиц. — Будто кто-то делает всё моими руками… Как… Как… Агх! — Джули опала на стуле. Уолли всё ещё держал края её рубашки — уже немного застёгнутой и со стороны могло почудиться, будто он что-то допытывался от садовницы. — Да как марионеткой! — Да-а милая, марионеткой… — если бы Уолли мог взглядом вызывать сердечные приступы, то убил бы уже и Джули, и кукол пять в придачу. — Я не знаю, о чём ты. — Плохо, — прохрипела Джули и вновь осела без движения. «Плохо!» Уолли кажется, что его голова сейчас взорвется от этого безмолвного крика. Если бы это помогло, он действительно закричал бы, использовал тысячи слов, чтобы помочь хотя бы одному из них. — Ну хорошо. А чего ты… хочешь? А, Джули? Скажи мне. Я сделаю всё… что в моих силах. — О-о, — завыла она, — сегодня я не хотела ничего так сильно, как танцевать весь день напролёт… Но эта сила с самого утра потащила меня к бутылке! Джули с силой пнула что-то под столом и из-под скатерти выкатилась эта самая бутылка без этикетки, размером с их с Уолли руки. — Раз так, мадмуазель, — вздохнул Уолли, поднимая со стола кружку и в один глоток осушая её, а затем, уже больше по привычке, обтирая ладони о штаны, — не окажите ли вы мне честь пригласить Вас на танец? Он улыбнулся и протянул Джули руку. Во всём стоило находить что-то хорошее. Не пожаловался — так потанцевал и выпил хорошего спиртного. Они оба были только «за» покинуть тяжёлую влажную кухню. Уолли рылся в пластинках — Джули сидела вместе с ним на полу. Она вопила, что хочет танцевать под «Дип Пёрпл» — возражений не было, но художник читал по слогам и, сам того не подозревая, надул её, поставив в проигрыватель вообще другую группу. Джули двигалась красиво даже в нетрезвом уме. Вся она — переливы перламутра и Уолли Дарлинг понимал, что в танце ей нужен, как сломанная нога. Вёл он неважно — с ним всегда вели другие, — знал, конечно, куда класть руки, ставить ноги, но Джули дать в ответ ничего толкового не мог. Художник спотыкается о ковёр, шатко удерживаясь в горизонтальном положении — на одной ноге и руке Джули, которая поддерживает его под поясницу. Он краснеет, а садовница смеётся, но кажется немного грустной. Уолли с каждой секундой становится трудней убедить себя в удовольствии от происходящего. — Я живая! — кричит Джули, закручивая их обоих. Руки кукол превращаются в одну длинную линию и по ней проходит разряд. Возникает единение, когда проигрыватель запускает быструю мелодию хриплым мужским голосом. Под ними земля горит — дела настолько плохи, что хочется смеяться и плакать одновременно, но вместо разборок они танцуют косое танго в потёмках. Даже свет отказывается на них светить. — Да! — с задержкой соглашается Уолли, снова стягивая их вместе, позволяя Джули вести — почему бы и нет? — Мы буд-дем жить! Девчонка ликует, их ноги в обуви стучат по паркету — уборка потом, после них хоть потоп. Проблемы друг друга им нужны не больше сквозных дыр в головах; они были заточены только на хорошее и всё прочее игнорировали. Уолли любил её, как статуэтку, Джули его — как какого-то красивого, тёмного незнакомца. Но оба предстали друг перед другом разбитыми горшками. Статуэтки не хлещут виски и бренди с самого утра, незнакомцы на белых конях не могут быть ранены и убиты, не сумев помочь своим избранницам. Любовь выжила бы, будь всё хоть немного проще. — Хорошенько поспи, дорогая, — Уолли со всех сторон подтыкал подругу одеялом. — А завтра я приду… за новыми приключениями. — Хорошо, Уолли, — она зевнула, укладываясь, как маленькая принцесса, и закрыла глаза, — я буду ждать тебя. Он слабо улыбнулся и коснулся губами её щеки — на прощание. Джули сегодня приснятся хорошие, бредовые сны. У выхода из дома Уолли остановился, подумал, и забежал на кухню. Покопался в шкафах, но ничего там не нашёл. Либо будить Джули, либо продолжать проворачивать кражу — одно из двух. Пробовать пришлось оба варианта, потому что спала она, как убитая. Шёл к себе домой он уже не таким весёлым, но навеселе. Разбитый, с ещё большим количеством проблем и переживаний. За пазухой вместе с письмом от чертей покоилась небольшая бутылка настойки на каких-то ромашках. Уолли надеялся, что пропажа не будет обнаружена, а если всё же будет — он во всём сознается, ему не стыдно и не жалко её вернуть. Возникнут вопросы? Художник с радостью ответит на любые из них. А ромашковая брага пусть лучше будет. Так, на окончательно чёрный день. **** — Уолли! Уолли, возьми этот! Смотри какая на нём картинка, — Джули плавно вывела с полки бутыль и почти рухнула вместе с ней. Френк с трудом успел подхватить эту бутылку вместе с падающей на стеллаж Джули. — С динозавриком! — Аккуратней, — проворчал он, — моющие средства покупают не по картинками, Джули. — Но ты только посмотри в его глаза, — тоскливо выдохнула она, тыкая пальцем в синего динозавра на упаковке в окружении цветастых иероглифов. — Разве этот парень может нас обмануть?.. — Нет, Джули! Сначала мы должны прочитать состав и рецепт, — сказал Френк, вырывая из её тонких ручек мыло и рассматривая этикетку. Его глаза округлились: — Мать моя, да тут же всё на китайском! Ладони Уолли легли им на плечи, отчего оба крупно вздрогнули. Лёгким движением раздвинув соседей, художник сам взглянул на упаковку. — М, отличный выбор, соседи, — улыбнулся он, смотря поочерёдно то на одного, то на другого, — мне тоже нравятся ящерицы. — Какие ящерицы?! — голова Френка от негодования крутанулась вокруг своей оси. — Вы что, первый раз в магазине? Уолли и Джули в унисон захохотали — ещё чуть-чуть и у Френка повалил бы пар из ушей. Сам того не подозревая, он обладал шикарным качеством для любой компании — не обижался, когда над ним шутили. Его реакция всегда вызывала искренний беззлобный смех и за это Френка, возможно, любили больше всего. Уолли смахнул с века выступившую слезу, продолжая посмеиваться. Их перебранку лучше всего было слушать с плеча Джули — ей, в случае чего, точно ни от кого не достанется. Маленькая, в ситцевом платьице, как мягкая подушечка для булавок, и до того безобидная, что даже кричать на неё выйдет не у каждого. Было весело, только чуть-чуть жутковато — на улице так быстро стемнело. За окнами всё уже черным-черно. — А может и первый! — парирует Джули, тыкая в нос Френка пальцем. — Может, я даже читать не умею! И Уолли динозавра от ящерицы не отличает. — Что такое динозавр? — без сарказма спрашивает Уолли. — И ещё художник… Тогда вам обоим не мыло нужно, а учебники! — крутит у виска Френк. Его рука выглядит странно. От плеча конечность шла ровная, затем она делала резкий зигзаг и шла уже к виску, а из локтя свисало что-то, что Уолли никак не мог рассмотреть. Порвался может? — Опя-я-ять он за своё! — восклицает Джули, вытягивая руки вверх и облокачиваясь на засмотревшегося Уолли. Она оборачивается к нему с бравым видом. — Решено, Уолли, отправляемся немедленно в какое-нибудь путешествие, а Френк пускай свои учебники читает! Её лицо. Что-то было не так с её чёртовым лицом. Уолли всё смотрел-смотрел, но творческая натура не позволяла найти неисправность. Он молча пробежался взглядом по обоим соседям — обычные, лишь совсем чуть-чуть хуже. Какие-то они были топорные что ли: меньше деталей, меньше изгибов. Из локтя Френка торчит эта мотня и чья-то рука стелется из-под летящей юбки Джули. Её же собственные кисти продолжают длинные палочки, уходящие вниз — а внизу… Их было пятеро. Уолли не знал, как Их описать, впервые за всю свою жизнь в его голове — выдававшей исключительно многозначные и витиеватые эпитеты — образовалось одно меткое «Они». Ему было не страшно. Наоборот, стало так легко, так просто. Все его действия выполнялись сами — Уолли достаточно было решить сделать что-то, и тело всё выполняло. Ему было весело, чертовски весело, а ведь он просто смотрел на происходящее. Заиграла музыка, от которой художник оглох. Сирена при угрозе с неба звучала приятнее. Уолли захотелось сморщиться или закрыть уши, чтобы не слышать её, но руки его были крепко зафиксированы палочками. Он попытался подвигать конечностями и, к своему собственному ужасу, понял, что не может пошевелиться. Двигались только глаза. Опустив взгляд вниз, Уолли обомлел — из его задницы торчала чья-то рука, причём находилась внутри по самый локоть. А друзья, между тем, времени не теряли — подхватив Уолли под руки с обеих сторон, они запели наперебой с этой душераздирающей музыкой. — Если хочешь всё на свете посмотреть и изучить — нужно рано встать с постели, — Джули была первой. Уолли был и рад, и в страхе за неё. — И учебники зубрить! Целый день листать страницы, — затем пошёл петь Френк. Ничего не осталось от его приятного, хриплого голоса — сейчас это было сравнимо со скрипящими петлями на деревянной двери. Уолли настигало очень дерьмовое предчувствие, учитывая, что куплет оставался явно не допетым, а в кадре никого, кроме них троих, больше не было. — И картинки рисовать, а потом, со знаньем дела, по планете прошагать! — Со знаньем дела, Уолли бы в костёр прыгнул после этой песенки. Слова сами вырывались из горла, будто рвало его — а может эта рука наружу вылезти решила. Уолли чувствовал себя как на адском шоу в первом ряду. И до слёз беспомощным — состояние как при обмороке — в глазах его потемнело и напрочь отшибло ориентирование в пространстве. Он не понимал, что вокруг происходит, где он и как оказался здесь. Даже глаза Уолли закрыть не мог — веки отсутствовали. Его тело без сил падало назад, но ему было уже всё равно куда он упадёт. Только бы это всё закончилось. Голову подхватили руки и это являлось самым худшим из всех исходов. Уолли машинально поднял взгляд вверх и нашёл там спокойную улыбку, принадлежащую Хауди. Продавец весь и выстроился от одной этой улыбки, как чеширский кот, — откуда он там, сзади него, вырос — тоже оставалось загадкой. А за ним из темноты появились очертания магазина, затем дневной свет с улицы — вовсе не ночь стояла на дворе. — Поплошело? — мягко спросил Хауди, окончательно возвращая Уолли в сознание своим дымно-светлым ликом. — Али почудилось чего? Художник вновь овладевал собой и уже мог встать. Он рывком поднялся с рук Хауди, но ничего необычного не увидел — теперь с соседями всё было точно нормально: Джули растеряно смотрела на него, теребя локоть, и Френк с бутылью мыла в руках что-то переспрашивал у Хауди, видимо, сочтясь на невменяемость Уолли в данный момент. Художник не стал никого провожать — в этот раз провожали уже его. Никого к себе в дом он, конечно, не впустил, — лишь дверь за собой захлопнул, скомкано попрощавшись с Френком и Джули, недоумённо стоящими возле калитки по пояс в некошеной траве. — Привет, Дом, — отстранённо поздоровался Уолли, сползая по двери вниз, прямо в лужу краски. — Ты… даже не представляешь, где я был сегодня. Дом молчал, то ли слушать его готовясь, то ли в принципе не умея говорить и не имея души. А действительно ли эпизод в магазине Хауди был галлюцинацией? Ему не очень-то страшно было признать себя заболевающим. Гораздо страшнее, если вся его жизнь — и есть одна большая галлюцинация. Весёлые соседи, живой дом с глазами — что, если всё это он себе просто выдумал? Обхватив колени руками, Уолли Дарлинг сидел в луже и ощущал, как его несчастную флисовую голову медленно покидал рассудок. Безумие. Такое страшное, далёкое слово. А оказывается, вот оно — прямо в темном, молчаливом углу твоего дома. Смотри в ответ, Уолли.