Дом, в котором

— Не делай из этого трагедию, Дом. Ты затекал неделями и… за ночь с тобой ничего не случится. Убравшись перед уходом и перепроверив раз по пять все развешенные тряпки над дверьми и окнами, Уолли Дарлинг попрощался с Домом. Тот до последнего отчуждённо хлопал половицами, требуя вернуться к десяти, но Уолли коротко отказался и был таков. Находясь в пышном саду, где половина растений была выше него, Уолли Дарлинг начинал ощущать себя крошечной мышкой, приветствующей своих соседе-насекомых после дождливого утра. Джули сливалась с цветами и совершенно неожиданно выпрыгнула на него из маковых зарослей, подхватывая на руки и кружа в воздухе. Она так здоровалась. **** — Эй красотка, ты меня прости. Эй красотка, — подпевал радио Уолли, отстукивая бит пальцами. Пел он тихо, но помехи из старого приёмника шкворчали ещё хуже. — …я не могу уйти. Эй красотка… — Ты ослепляешь блеском дня! — с расчёской в руках возопила Джули, что наконец вспомнила слова. Она-то перекрикивала радио будь здоров. Френк от фееричности происходящего свалился с кровати. — Ты одна-а-а и ждёшь меня-я-я! Р-р-а-а-а-р! — А говорят, что война — это ад, — измученно вздохнул Френк, закидывая ноги на кровать и расправляя в руках письмо. — Не злись, Френки, — Уолли Дарлинг одарил его своей самой дружелюбной улыбкой и вновь опустился к письму. — Искусство субъективно. Мне ли об этом не знать… О! Взгляни-ка… С письмами он просидели до глубокой ночи, читая друг другу особо забавные и даже ставя пари — кому из них напишет больше поклонников. У всех троих счёт шёл почти равный, ведь в этот раз отчего-то писем было меньше, чем обычно. Уолли с лёгким мандражом в душе вскрыл новое — улыбка от уха до уха. Конверт оформлен, как учил Эдди: свёрнут детскими косыми ручками, но звёздочка вместо сургуча вырезана с похвальной прилежностью. «Спасибо вам всем, ребята! Слежу за вами вот уже как пять лет. Вы подарили детство мне и двум моим сёстрам (они обе передают вам привет, но пока не умеют писать, к сожалению)! Я обязательно буду показывать записи моим детям, и мне как никогда жаль, что такая красочная эпопея подходит к концу. Спасибо, что были с нами». По мере прочтения несуществующие брови Уолли Дарлинга всё больше ползли с его несуществующему носу. Письмо было добрым, но ему становилось не по себе и написанное порождало больше вопросов, чем положительных эмоций. Обмозговав всё ещё раз, Уолли пробрало: за ними следят. И прямо сейчас мог кто-то наблюдать. Он, стараясь не привлекать лишнего внимания, подпёр голову рукой, заглядывая в окно, находящееся в паре дюймов от него — и как будто что-то резко спряталось за пределы рамы. Белое, маленькое, может ему показалось — глаза после краски и скипидара ещё не до конца отошли. А так ничего необычного там не обнаружилось. Потухший в ночи сад, могучее дерево, на котором, словно капли после дождя, спадали разного вида бутылки — Джули сделала из своих привычек небольшое хобби. Френка всегда нервировала их звенящая симфония, поэтому они радио и включили. Всё было, как всегда. Это письмо Уолли спрятал от других за пазухой. Лучше лишний раз перестраховаться и ночью ходить оборачиваясь. Может, этот кто-то заливает его дом? Прибегает по ночам с ведром краски и выливает куда-нибудь в дымоход, пока они спят. Дому наплевать — он чихнёт и снова дрыхнет, а злоумышленник ускользает безнаказанным. Ещё и смеётся, письма пишет с угрозами. «Подходят они к концу», видите ли! Да этот чёрт сам к концу подойдёт, если Уолли хоть раз его в округе увидит. Наконец все унялись. Они валялись втроём в одной куче — руки, ноги, всё вперемешку и никому не страшно. Тихо стало, только Уолли, мучаемый мыслями, долго не мог уснуть. Слушал, как майские жуки на крыше шуршат. И всё же вдруг их там человек двадцать? А может это и не люди вовсе — черти какие-нибудь. Писем-то много, а вот кто их отправляет? Да, последнее время пишут всё меньше. Может отстали? Если надоело им, злоумышленникам, письма писать, тогда кто Уолли дом заливает? Перешли на новые виды пакостей? — Френк, ты же умный? — спрашивает Уолли тихо, чтоб не разбудить Джули и только потом спохватывается: — Ты спишь? С совершенно другой стороны кровати послышалось сонное мычание. — А чьи это письма? Вопрос Уолли утонул в громогласном храпе Френка. Его вряд ли интересовали подобные вопросы сейчас. **** Живые спят. Мертвец встает из гроба. Уолли не особо любил убираться, но относил потребность в уборке и к себе тоже. Если он не приберёт своё жилище — он умрёт. Чтобы сделать уборку, нужно встать пораньше, часов в пять-шесть, ещё потом выветривать из кожи амбре моющих средств и дать проветриться Дому. Глюки уже проходили — Уолли и одной встречи с Иисусом с головой хватило, чтобы регулярно проветривать помещение. — Да откуда же в тебе столько?! — ругался Уолли, шваброй смывая краски со стен. Нравился ли ему факт того, что Дом — живой? Уолли даже не задумывался о таком, пока жилище его не приносило проблем. Теперь же — колебался. С одной стороны, будь Дом таким, как остальные — художник просто бы после первой протечки переломал весь потолок и быстро обнаружил причину. Или просто бы выстроил себе дом с нуля. На какие шиши? О, Уолли бы их из-под земли достал, после недель оттирания всей своей жилплощади, как корабельной палубы. Факт того, что его Дом — живой, был единственным удерживающим фактом в тот день, когда Уолли замуровало внутри. Если бы он не нёс ответственность ещё и за своё место жительства — парень умотал бы тогда на первой электричке. С другой же стороны Уолли был рад, что у него есть Дом. Он сдерживал психоз — развитие психоза. Что-то скрипит, стучит дверьми, пока Уолли злой стоит на кухне и орёт на всю округу: — Что же нам делать?! Нам, в смысле — мне и тебе, Дом, не думай, что я рехнулся! Он смотрит, вроде что-то понимает и Уолли смягчается. — Эх, как же сложно! — завывает он и Дом поддакивает, полностью, мол, солидарен. И вроде не один уже, прислоняется Уолли к стене, мягко хлопая по ней, как успокаивает: — Да, ты всё понимаешь. И каждый раз выходя на улицу, Уолли думал — действительно ли он любит свой Дом? Действительно ли он любит это создание? Домишко-то тоже со странностями — Уолли встаёт ни свет, ни заря, и начинает пахать. Он не высыпался неделями, чтобы их не убило, а от Дома даже простого «спасибо» ни разу не услышал. В первую очередь Уолли спасал жизнь именно Дому, сам-то он мог в любой момент уйти ночевать в шалаш в лесу или к соседям, а вот куда денется Дом? Вот, правильно — никуда; а относился ко всему, что делал для него Уолли, как к должному, а тот никаких долгов не брал и от неуважения к собственному труду выходил из себя. Со времён первой протечки художник в целом стал гораздо раздражительнее. Уолли устал, очень сильно устал от происходящего, от того, что ничего не понимает и не может ничего сделать. С потолка льёт и льёт, а хочется рисовать восходы по утрам и курить опиум, а не возиться по колено в краске, ухаживая за этим инвалидом, которому твоя забота по барабану. Уолли с трудом держался, чтобы не пойти плакаться о всех своих бедах Барнаби и остаться у него на ночь или на недельку. Художник до этого никогда не испытывал такой лавины эмоций и со стрессом почти не сталкивался — он не привык держать всё это в себе. У него плохо получалось подавлять всё происходящее в душе, в его доме, и если этой бури не находилось выхода — Уолли срывался. Впервые он узнал, что такое вспышка агрессии, когда Дом после уборки не попрощался с ним. Уолли выключает свет перед уходом, приоткрывает дверь и смотрит вглубь коридоров. Разводит руками — веки подрагивают: то ли расплачется в скором времени, то ли это уже нервное. — Ну всё. Пока, Дом. Я ухожу, — тихо и вкрадчиво проговаривает Уолли. — И кто знает… вернусь ли я к тебе сегодня. Они оба помолчали смотря друг на друга. Дом не реагировал, как подобает нормальному неодушевленному предмету, который ничего сам сделать не может. Уолли это злило — когда Дом молчал, он чувствовал себя сумасшедшим. — Да, я подвесил тряпки над твоими окнами и дверьми. Дом продолжал угрюмо молчать. Уолли улыбнулся и прошептал, прикрывая рот ладонью, как бы от посторонних: — Но их не хватит надолго. А чтобы их поменять, тебе нужны… Вот такие руки. У тебя их нет! — его тон целенаправленно сходил на крик. Болезненно-страстный, в который вкладывался весь гнев и вся боль, накопившаяся внутри. С каждым словом он становился будто бы уверенней в том, что говорил. — Поэтому, на твоём месте я бы уже начинал разминать окошечки и дверки, и молился, что я вернусь и зажгу свет, а вместе с ним и смысл. Твоей. Жизни! Уолли Дарлинг хлопнул дверью, оставляя Дома наедине со своими мыслями. **** Промотавшись до вечера с соседями, Уолли до последнего не хотел возвращаться назад. Он обошёл и проводил всех знакомых кукол, на обратном пути пиная каждый камень на асфальте. Его начинало тошнить от одной мысли, что рано или поздно придётся возвращаться к больному Дому, выслушивать жалобы на самочувствие — ему чертовски надоело быть поддержкой и опорой для всех, кому не попадя. Уолли самому, может, нужна была поддержка. Всё-таки требовалось хоть кому-то рассказать о происходящем. Кому угодно, пока ситуация не вышла из-под контроля. Но в целом-то он справлялся. Зато радость теперь на каждом шагу — с утра проснулся и ещё часа два бога благодаришь. Солнце в окне увидел — вообще везение немереное на голову свалилось. Дом спал, занавесив окна. Уолли облокотился о жёлтую, нагретую днём стенку и трижды постучал. Реакции не последовало. Ни со второго стука, ни с третьего, ни когда Уолли стал откровенно молотить мягким кулачком по дубовой двери Дома. И даже когда он начал кричать, сложив руки рупором, чтоб сосед разлепил глаза и наконец впустил его. Двери и окна оставались неподвижны, будто бы Уолли жил в самом обычном доме, проворонил ключи и сейчас, как умалишённый, ломился в начисто пустое помещение. — Моргни, окном хлопни, господи, Дом, сделай хоть что-нибудь, — Уолли становилось страшно, он боялся, что не успел, опять пропустил бесповоротный, фатальный момент и, после выпаленных с утра глупостей, Дом в его отсутствие умер. Плохо или хорошо это — он пока не решил, но душа разрывалась на части, от того, что Уолли своим поступком убил живое существо, в общем-то, ни в чём не виновное. — Или… Или я выбью дверь! Дом, поняв, похоже, что ситуация накаляется, коротко мигнул ему светом в окне и вновь окаменел, давая понять, что с ним всё хорошо и что причина не в этом. Уолли с облегчением выдохнул, хватаясь за сердце. — Хорошо. Очень хорошо, Дом… Ночевать ему пришлось на улице, но Уолли не злился — заслужил. Разве так можно с существом совершенно беспомощным, которое не может и с места сдвинуться, а уж тем более убрать за собой. Уолли вряд ли смог бы войти в его положение — да, заливало их вместе, но он хотя бы мог себе помочь. Трава не колола и вид на небо был шикарный. Синий-пресиний, певучий и неподвижно-блаженный. Две тучки, как выход в рай, с бездыханной тишиной внутри. Но они были слишком далеко от обиженного жизнью Уолли Дарлинга — чтобы попасть на эти облака ему для начала пришлось бы разодрать все руки об кущу сплетенных ветвей над своей зачёсанной головой. Всё бы могло решиться просто. Верёвок у Уолли не было — только старые простыни. Как вариант, его скромный вес они наверняка бы выдержали, но мог ли он вообще закончить всё так? Уолли был куклой, методом проб и ошибок ему испытывать своё тряпочное тело не очень-то хотелось. Вот если он повиснет и останется жив? Ну выберется, дай бог, из такого курьёза. А наполнитель в шее скажет ему «пока-пока». Придется идти к Поппи и более неловкой ситуации Уолли Дарлинг себе представить в трезвом уме не смог бы. «Уолли, я хочу жить». Отстукал внутри Дом. Видно, к диалогу готов он был, но жильца простить — пока нет. И от дальнейшей складности разговора зависела вся их дальнейшая жизнь. Художник с печальной улыбкой взглянул ему в окна. — Я не хочу, — он и так понимал, что не умеет успокаивать. Сумел бы, может, извилины напрячь, если бы был в хорошей форме, но сейчас Уолли в порядке не состоял. — Лучше бы в тот день нас с тобой обоих… «Заткнись. Закрой рот». — О, прости меня, друг. За всё прости. Я просто очень… — мог бы пуститься в оправдания. Это единственное, на что он был способен. — Я не знаю. У меня сил уже нет на всё это. Изо дня в день моя… наша жизнь скатывается в тартарары, а что-то с этим могу сделать только я. Ты — не помощник, сам знаешь. «Мои сородичи называют это «выгоранием». Сходи к Поппи, а то это смертельно. Кто же будет моими руками, если ты выгоришь?» — Дом стоял мрачно и неподвижно. — Худые у меня руки, Дом. Насквозь худые, — вздохнул Уолли, обнимая себя за колени. На душе тошно — хоть волком вой. Дому тоже, судя по тону скрипов и стуков, было не в радость творящееся. «Друг друга мы не выбирали, и всё же ты — мой жилец». — А ты — мой дом. Прости, ещё раз. Мы с тобой всё-таки семья, знаешь… А когда в семье кому-то плохо, то все помогают ему. Барнаби так говорил. «Вот это новость! Наш комик-релиф выдал дельную мысль». — Шутишь уже? Может и меня к себе впустишь? — с надеждой произнёс Уолли. Дом промолчал. Обижается ещё. Художник его понимал. Повезло вообще, что Дом заговорил так скоро, после утреннего. — Как хочешь. — Он подобрался на траве поудобней, подкладывая руки под голову. Заснуть бы ещё. Уолли специально лёг лицом к дороге, чтобы, если что, злоумышленники не смогли застать его врасплох. — Спокойной ночи, Дом, — Уолли помедлил и всё же определился, — я люблю тебя. На свежем воздухе спалось лучше и даже в окружении двадцати чертей, у которых по ведру краски на каждого, Уолли чувствовал себя спокойней, чем в Доме. Уже находясь на границе сна, кукольный парень краем уха уловил тихий скрип. Почти сразу после него он отключился, но если бы слышал хоть немного отчётливей, то распознал там до жалости искреннее: «Спасибо».