Ядовитый

      Улыбка Ацуши. Такая солнечная, яркая. Возможно, немного наивная и ненастоящая, возможно, она для того, чтоб никто не расстроился и не обиделся. Возможно, она скрывает огромную боль. Страх.       Дазай чувствует, как дрожат уголки его губ, а к горлу подступает ком. Это чувство непривычное, оно вызывает лёгкое беспокойство и желание выпить таблетку — от чего угодно, от живота, от горла… Потому что, кажется, ничто конкретно не способно справиться с этим чувством, от которого у Дазая возникает слабость в ногах. На самом деле, противное ощущение.       Он не пытается дать название этому чувству. Боится. Всё тело дрожит изнутри, стоит только зародиться чему-то, похожему на понимание. Дазай слишком резко вздыхает, а потом делает вид, что закашлялся — это почти не притворство, горло драло… чем-то. Этими глупыми эмоциями от улыбки Ацуши, которая немного погасла.       — Вы в порядке, Дазай-сан? — нет, дорогой Ацуши, твой наставник не в порядке, он должен сесть за компьютер и сделать несколько рабочих звонков, но он пялится на тебя и подыхает от неизвестных эмоций, которые рвут ему грудь. А рабочие звонки действительно важны.       — Мутит слегка, я вчера выпил кислого молока, думал пронесёт, — сразу же пожаловался Осаму, его лицо стало настолько трагичным, насколько возможно. Ацуши сочувственно вздохнул. Дазай говорил что-то, даже не задумываясь над этим, мысли о том, чтобы сказать хоть слово правды, не возникли в его голове. Он получил от Ацуши таблетку от расстройства желудка и благодарно улыбнулся. — Ты моё спасение…       Нет ничего трагичного в том, чтобы молчать о чувствах — Дазай и не рассматривал вариант, при котором он будет честен. Хоть с кем-то. В том, что он испытывает, только его проблемы, только на него это влияет и меняет восприятие Ацуши. О своих чувствах по отношению к кому-либо, преувеличенных и часто бесполезных, ещё чаще — лживых, молчат даже подростки. Да только они молчат от стеснения, а Дазай просто знает, что стремление, желание рассказать об этих странных ощущениях ни к чему не приведут.       «Ацуши-кун, я чувствую что-то, оно сильное, оно сводит меня с ума, забери это пожалуйста, Ацуши!» — сердце царапает грудную клетку, и эти эмоции больше пугают Дазая, чем что-либо ещё.       Он слишком долго рассасывает таблетку, отгоняя мысли о том, что Ацуши держал её в своих руках. В голове мальчишки уж точно не отображается хоть одна мысль Дазая — Ацуши никогда не был таким испорченным, наверняка. При чьём-то присутствии он не напрягался так сильно, что случались бы проблемы с дыханием. Дазай — струна натянутой боли и прочего месива чувств. Нет, не струна. Кран, потому что сорвёт скоро, и тогда всё закончится.       Он тупо смотрит в пространство, но всё равно на периферии чувствует напряжённый взгляд Ацуши. Вряд ли это из-за таблетки, скорее поведение Дазая странное и становится всё страннее с каждой минутой. Он силится зажмуриться и массирует щёки горячими руками. Такими горячими, что дёрнуться хочется. Ни на йоту не расслабляет, но мышцы лица перестают быть такими скованными, а Дазай возвращается взглядом к экрану ноутбука. Ненавистная вкладка со звонками, будто он нанимался в колл-центр, не радует ни капли. Настолько, что руки чешутся, а ногу пронзает болью. Если тело Дазая находится в таком отвратительном состоянии, как он вообще ещё остаётся вооружённым детективом? Он тяжело вздыхает и откидывается на спинку стула, неприязненно отпуская мышку. Всё кажется влажным от прикосновений пальцев, а мышка — особенно.       Как, спрашивается, не ненавидеть мир?       — Ацуши-ку-ун! — Дазай лениво поворачивается на кресле, в общем шуме его возглас почти не заметен никому, кроме Ацуши. Пять не сделанных звонков, не начатых, не спланированных, выводили Осаму. Может, доброта Ацуши окажется настолько велика, что звонить самому не придётся. — Не сделаешь звонки за меня? Прошу-прошу! — Дазай натягивает улыбку, не удивляясь своей наглости. Он поигрывает пальцами по подлокотнику кресла и трактует взгляд Ацуши как возмущённый. Дрожь мурашек обожгла плечи Дазая, и это так страшно, что он едва не упал с кресла. — А что? У тебя отлично получается. А я если и захочу на этой неделе свести счёты с жизнью, то только из-за задания звонить!       — Да ладно вам! Мне тоже не нравится, так что со своими вы как-нибудь… — начинает Ацуши. Долго сопротивляться умоляющему взгляду он не может, слишком беспринципно Дазай играет на его ответственности и чувстве вины перед Куникидой. Уже вот-вот Ацуши согласится ему помочь!       Так было бы, если бы Куникида не дал подзатыльник напарнику и не отправил бы Ацуши за другое рабочее место. Дазай проводил его взглядом, исполненным тоски.       За звонками последуют документы. За документами — обед. После Дазай постарается перевести дыхание, уединиться настолько, насколько возможно. Сбежать с работы сегодня не получится, по крайней мере, безнаказанно — у всех есть предел терпения, и у агентства в том числе. Ладно жалобы, ладно редкие прогулы, ни в жизнь никто Дазая не уволит, пока он продолжает помогать людям, но…       Отвращение во взглядах. Он снова чувствует это кожей — смесь шутки и презрения. Оно оседает на его коже, словно пыль, нет, плёнка, которую не содрать. На лбу Дазая бы билась жилка, если бы все эти ощущения проявились физически. В горле возникла тошнота, когда он нажал на мышку и перевел курсор на значок телефонной трубки. Кажется, он почти трясся за столом от непреодолимой тошноты, с которой было никак ни справиться.       Минуты в углу экрана сменялись, Дазай смотрел на открытую вкладку и до конца не понимал, почему звонки вызывают у него такое отторжение. Почему он не может решить эту простую рабочую задачу и приступить к следующей. Впрочем, документы пугали его ещё больше — они копились и копились весь месяц, чтобы сейчас Дазай пытался осознать, сколько бессмысленной бюрократии ему предстоит сделать.       — Вы закончили, Дазай-сан? Время вышло, — Ацуши ознаменовал конец его мучений. Дазай поднял взгляд и улыбнулся. Он закрыл вкладку со слишком счастливым лицом, раздумывая, наблюдал ли за ним кто-то. Наверное, Куникида поглядывал.       В любом случае, именно Ацуши должен был отчитаться за всех, так что Дазай, рассматривая руки Ацуши, ответил: — Я отправил смс-ки, — в ответ в глазах подопечного отразилась лёгкая усталость.       — …Сойдёт. Но в следующий раз я жду ваши звонки, Дазай-сан, — немного строго сказал Ацуши, и Дазай смог вздохнуть полной грудью.       Однако при мысли о документах его тошнота вернулась. Не только она — скрутило желудок, отчего даже просто сидеть было отвратительно. Эти ощущения усиливались, будто Дазай был наполнен отходами, они отравляли его тело и существование.       Интересно, поможет ли душ?       Ацуши всё ещё стоял рядом, от этого количество мыслей зашкаливало. Дазай наблюдал за учеником, по-странному молчаливый. От рук Ацуши он осмелился поднять взгляд немного выше. Это чревато — болью в горле и неспособностью разговаривать.       Дазай повернулся к своему компьютеру, электрические импульсы пробежали по его позвоночнику. Он не может, он не выдержит, это слишком странно и неопознанно. Это немного похоже на…       Нет. На привязанность к Одасаку это никак не похоже. Всё было… иначе.       Привязанность к Одасаку не вызывала в Дазае ничего отвратительного. Настолько отвратительного, что кровь вскипеть может. Дазай дождался, пока стихнут шаги Ацуши в дальней части офиса. Он потянулся к документам и его рука бесконтрольно задрожала.       Ему нужно домой.

***

      Без бинтов, в одних шортах Осаму прижимает руку к чайнику, свистящему на газовой плите. Утренний поход на работу словно был во сне, в другой жизни - в основном потому, что Дазай сразу же завалился спать, как только его отпустили. Нужно было забыться, откреститься от тех унижений, которым он предавался, чтоб получить больничные дни. Волосы немного всклокочены после сна, а глаза выглядят безумными. Дазай не отнимал руки́, пока её жгло.       И хочется сказать, что металл вскипевшего чайника уже не причиняет боль пальцам, но это будет неправдой. На них останется ожог, проявится болезненными волдырями. Если забинтовать, станет не видно. Осаму не был в силах отпустить чайник.       Осаму не в силах выпрямить спину, голова склоняется под собственной тяжестью — у него кривая шея. Плохая осанка. Как угодно называй, костяной нарост уже обосновался под трапециевидной мышцей, сходясь в задней части шеи олицетворением его мерзости. Одежда и волосы казались засаленными, хотя он мыл голову только вчера. Даже съел специальную капсулу, которая должна улучшать состояние всего организма — витамины, ничего такого. Должно быть, это пустышки, настоящий заговор аптек, чтобы одурачить людей. Его организм что-то не очень спешил меняться.       Дазай выключил газ на плите саднящими пальцами. Пальцы ног сводило, едва он думал о том, чтобы вернуться на футон не первой свежести, вновь отключить свой мозг, лишь бы не слышать, не видеть, не чувствовать. Особенно не чувствовать.       С Осаму в физическом плане ничего не происходило — Куникида бы легко выпнул его на работу, только узнав, что на самом деле скрывается за больничным. Дазай так унижался, чтобы его выпросить, сердце кровоточило от надуманных предлогов и сухого смешка, услышанного после — в глазах напарника Осаму только и хотел, что бездельничать и свалить на других всю свою работу. В какой-то мере это действительно так, он жалкий человек, что не заслуживает даже жалости и ждёт одного презрения, знает, чего ждать. В какой-то мере Дазай — человек настолько отвратительный, что ему хотелось бы вызвать у Куникиды жалость. Но только иногда, до того, как он реально оценивал риски подобного отношения. Удовлетворение продлилось бы секунды, после затопив раздражением.       Насчёт больничного Осаму в агентстве могли думать что угодно, сейчас Дазай был опасным потоком сознания, который поднимется волной и разрушит всё вокруг, если… кто-то скажет то, что обычно до безумия задевает, но безумие это держится в узде. Особенно Куникида должен сказать ему спасибо — за то, что Осаму до сих пор ни разу не дал волю желанию разбить ему нос, всё лицо и голову, не сняв при этом очки. За то, что ни разу не сказал ему что-то, о чем мог бесконечно пожалеть. Никому пока, кажется, не сказал.       Дазай держал руки под холодной водой, потому что он не самый глупый мальчик, ему не нужны волдыри на руках, так что пусть просто облезет кожа. Не так заметно. Он никогда не хотел быть этим, он испытывает тёплые чувства к Куникиде в какой-то мере. И он не стал бы умышленно ему вредить, как и вредить кому-то другому, к кому испытывает тепло. Но слова напарника невозможно слушать спокойно, они зудят, зудят и зудят, справедливо именуя Дазая бесполезным, и от этой справедливости хочется равноценно вскрыть чужие неприятные черты.       Нет, не хочется, на самом деле. Абсолютно. Хочется застрелиться.       Теперь руки дрожали от холода — Осаму нравилось подвисать во времени и пространстве, тогда его агрессия и тревога не выходили наружу, они били изнутри, распределялись по телу до критических идей утопиться в ванной, и утихали. Совсем ненадолго, до следующего раздражителя.       Мокрые руки неприятно касались полотенца, предметов, не дай бог — вечно горящего тела Осаму. Вещи казались необыкновенно грязными на ощупь, и Дазай силился их не разломать. Или не разразиться над ними бессмысленным яростным криком. Даже неясно, почему абсолютно везде он ощущал, как что-то стягивает его горло, давит на бока, спину, колени; сжимается, всё никак не раздавит.       Это тело — его ловушка. Он может только надеяться, что когда-нибудь голова просто лопнет из-за мыслей. Тогда всем будет хорошо. Тогда ему будет хорошо. Тогда он избавит мир от себя.       Нет никакого смысла слоняться без дела и никакого желания чем-то заниматься, Осаму светит только в очередной раз возненавидеть себя и пытаться выплюнуть свой язык, потому что во рту лежит неприятно. Дазай опустился на противно тёплый футон — признак того, что недавно на нем спали. Руки со шрамами, шея со следами непривычно соприкасались с простынями. Подавив вздох отвращения, Осаму уснул — это получалось у него без труда, он всегда хотел спать и ненавидел просыпаться.       К сожалению, громкий звук, опознанный, как опасность, скоро вырвал его из удушающих объятий сна. Дазай понял, что это стук, когда остатки дрёмы сменились на отвращение. Влажная ткань подушки впивалась в щёку. Какая мерзость — к Дазаю вечно липла всякая дрянь, и из-за неё Осаму стыдился касаться людей. Только через одежду он мог это делать, не кожа к коже. Не теперь, когда он грязнее, чем когда-либо — так бывает, когда что-то темное покидает тесный кокон и выходит на свет. Только Осаму так и не стал бабочкой, даже гусеницей не остался. Всегда что-то среднее, всегда ни то, ни сё.       Стук и не думал стихать. Осаму не шевелился, надеясь слиться с интерьером — без крайней надобности он даже не подаст голос. Он не может появиться в таком состоянии.       — Дазай-сан, вы дома? — голос Ацуши. Осаму приподнялся на руках и ощутил боль в висках, почти задыхаясь. Это создаёт сложности, ведь Ацуши почти наверняка скажет Куникиде, что Дазай не ответил на стук, что, должно быть, отлынивает. Осаму не мог этого допустить, он не готов вернуться в офис.       Кашель у Дазая вышел надсадным, а тело задрожало и заболело, словно при тошноте.       — Я дома. Но я сейчас очень плохо себя чувствую, Ацуши-кун, — Осаму на четвереньках приблизился к двери, не удосужившись подняться на ноги. Колени обдуло сквозняком из-под двери. Он звучал слишком серьёзно и поспешил исправить ситуацию, сделав голос более надоедливым и плаксивым. Словно бы он жаловался в агентстве на скуку. — Я сейчас не могу даже открыть тебе дверь, Ацуши-кун, у меня так болит живот от кашля! Не хочу никого видеть!       «Особенно тебя», — подумал он со страхом. Ладно, если напарник увидит Осаму сейчас — его поведение и отношение изменится на смесь жалости и отвращения, и Осаму, как-никак, сможет это пережить. Но он даже представить не может, что подумает Ацуши, мысль настолько пугает, что Дазай никогда не доводил её до конца. Одно он знает точно — положительной реакция не будет. Ацуши один-единственный, кто ценит его как человека, прислушивается к нему, спорит с ним, но не относится как… Но дело, конечно, не в этом. Осаму ещё пару раз кашлянул, замерзая — как бы действительно не подхватить ничего. Тогда он точно удавится, и его смерть будет отвратительней вдвойне, чем могла бы быть.       — Вам занести лекарства или горячее? — Ацуши стоял всего в метре, а дверь была незаперта, и Осаму сковало уже не страхом — ужасом.       — У меня всё есть, Куникида-кун уже оставил, я вернусь на работу, как только встану на ноги, — да, как только прекратит находиться двадцать два часа в сутки в лежачем положении. Тогда можно будет считать, что он пошел на поправку. Эта беседа… так дойдет и до того, что Осаму впустит Ацуши, не сдержится и вывалит на него все свои беды, а потом ещё и разрыдается для полной картины. Неприглядная картинка в воображении помогла взять себя в руки.       — Тогда выздоравливайте, Дазай-сан, и хорошо отдохните, — шаги удалялись от Осаму, и тот наконец поднял руки и тихо, совсем легко поворачивая ключ, запер дверь. В последнем слове Ацуши ему почудилось… наверное, только почудилось.