Ядовитый

      Осаму было жарко.       Утром, что бы он ни делал, было жарко, и одежда оказывалась слегка влажной. Особенно на спине и между бёдрами, тошнотворное ощущение. Его волосы тоже — не грязные, просто… немного слипшиеся на затылке. Из горла едва не рвался крик, когда заворочалась ручка двери. Осаму в голос застонал. Это Куникида с дубликатом ключей от квартиры — одно знание, что у Куникиды этот дубликат есть, заставляло что-то внутри Осаму скрестись и чесаться.       — Я хотел бы побыть наедине с собой, Куникида-кун! — на работу его не выгонят, ведь Дазай выглядит совершенно безобразно, действительно на больного смахивает. Куникида проигнорировал возглас — его шаги послышались в коридоре, и Дазай с раздражённым рычащим стоном натянул одеяло на голову. Спрятался, словно кролик в норе.       — Наедине с собой ты с голоду помрёшь, — проворчал напарник, а Осаму почти ненавидел эту скрытую заботу, такую унизительную и неприятную, прикрытую насмешками и отеческими нравоучениями. Помрёт! И это будет только его, Дазая Осаму, выбор!       Еда, что Куникида оставил вчера, всё ещё была нетронутой. Дазай услышал очередной вздох и зажмурился — он не видит, не слышит, Куникида скоро уйдет, нужно просто немного потерпеть.       — У тебя пропал аппетит. — не вопрос, констатация факта, тон серьезный и, опять-таки, немного взволнованный, хотя напарник старался сохранить лицо. Осаму не отвечал, не хотел продолжать разговор. Куникида сам нашёл приемлемое объяснение. — Тоже кусок в горло не лезет при болезни. Тогда и это оставлю в холодильнике. Вечером не приду, — предупреждает, прежде чем уйти, забирая свою суровую мужественность и неумение признаться в беспокойстве.       Дазая вымораживают его визиты. Нужно ещё некоторое время пялиться в стену, чтобы осознать произошедшее — каждый раз ставит в тупик, но, к сожалению, неприятный. Слишком большой стресс, слишком много новой неопределенности из-за напарника, которого Дазай обычно успешно бесит. В такие дни он и выясняет, что этого недостаточно, чтобы сломить родительский инстинкт (для себя Осаму решил объяснить поведение Куникиды именно так).       Некоторые вещи они просто не могут разделить. Куникида знает, потому и не остался. Осаму выдохнул благодаря объяснению, поднялся наконец с футона. Должно быть, он действительно давно ничего не ел. Тело такое слабое и неповоротливое — вот, к чему приводит беспробудный долгий сон. Лучше не стало, но и боль не сковывала грудь так сильно.       Желудок заболел слишком остро, чтобы игнорировать, так что Осаму набросился на оставленную еду, едва она успела подогреться.       Теперь он был неповоротливым, слабым, а ещё объевшимся, но в животе перестали царапаться кошки. Осаму включил вентилятор и направил его на себя, чтобы помыть посуду. Это простое действие казалось таким ненормальным — реальность давно смазалась, заплыла навязчивыми мыслями. Тяжёлыми, удушающими, невыносимо тоскливыми и слащаво бессмысленными.       Пока он мыл посуду, произошло две вещи. Вода стала подниматься, объедки сделали её жирной, склизкой и мутной. Осаму оторопел, уронил в грязную раковину только что вымытую тарелку и остервенело выдавил на ладонь чистящее средство. Он растирал пену по рукам, жмурясь, пока холодная вода смывала с его кожи жир. От гадкого ощущения хотелось плеваться, ещё и рукав пижамы намок, благо, из-за чистой воды из-под крана, а не из раковины. Тем не менее, что-то горячее обожгло глаза, а затем и щеки, мир расплылся, а Осаму выключил воду.       Плакать из-за забитой раковины. Клиника. Осаму, твой билет в психбольницу уже давно на горизонте, чего ещё ты ждёшь? Пока начнёшь рыдать в офисе, когда кусок еды из обеда упадет на стол?       Сценарий не кажется таким уж нереальным.       Дазай фыркнул. Слеза упала на запястье и остыла, холодком пробежалась по коже, стоило двинуть рукой. Скосив взгляд, Осаму с неудовольствием увидел голую кожу — ещё вчера после душа не наложил бинты. Он утер глаза и решил заняться этим. Туго затянутые полоски белого скрыли кожу, аккуратные узлы были спрятаны под предыдущий слой марли. Так странно, но после того, как закончил, Осаму не слишком страдал от жары. Вернее, жара всё ещё мучила его, но… это перестало волновать.       От слез глаза высохли, вот и единственное неудобство. Неужели… стало лучше?       Верно — Дазай рассудил, что завтра должен будет появиться на работе, долгое отсутствие на нем тоже плохо скажется. Нужно бежать, бежать от истерики, что грозится настигнуть его. Даже если на одной стороне самоизоляция и страдание, а на другой — страх перед людьми и отвращение к ним же.       Он справится, семь последних лет ведь как-то справляется.       Дазай приподнялся с футона, полностью уверенный в том, что выдержит рабочую неделю и даже себя не прикончит; стук в дверь заставил его слегка нахмуриться. Никакого желания принимать второго гостя нет. Сегодня же не день встреч и посещений, верно? Вот пусть все и идут куда по…       — Дазай-сан, добрый день! У меня обеденный перерыв, не хотите разделить его? — голос Ацуши буквально уничтожил Осаму, тот едва не прикусил язык до кровавой пены, абсолютно не понимая, что чувствовать, что должен чувствовать, как хороший человек. Ответ выводил Осаму из себя, его «я», хрупкое и пару минут назад выстроенное, снова рассыпалось из-за Ацуши, что дошел во время личного перерыва до общежития, лишь бы проведать его и пообедать с ним.       — Я хотел бы! — он ответил, почти не услышав слов, потянулся открыть дверь, отпер замок — тело само двигалось, а он не стал останавливать.       Он будет гореть в аду. Осаму улыбнулся Накаджиме и распахнул дверь, быстро пробежался взглядом по дружелюбному лицу и по рукам Ацуши. Ацуши всегда светится словно, его искренняя забота видна в каждой чёрточке доброй улыбки, той самой, которую Дазай всеми силами старается повторить.       — Я, правда, уже поел, Ацуши-кун, но отказаться от моего общества у тебя теперь не получится, — нахальная маска налезла на лицо, и это выглядит немного несуразно с синяками под глазами и красными ве́ками.       Подопечный видит — конечно, только слепой бы не заметил. Вместе с ужасом, Осаму ощутил непонятное удовлетворение и улыбнулся, приглашая Ацуши. Паренёк неглупый, только ответил что-то утвердительное и прошел за столик, поставил узелок с бенто. Он словно ни капли не удивился виду Дазая в пижаме и бинтах, как и тому, что наставник упал на футон неподалеку, а не сел за стол тоже, на подушку. Ацуши всё устраивает — и это приятная его черта. Осаму повернулся на бок, чтобы смотреть на Накаджиму.       — Рад, что вам лучше, Дазай-сан! Вы точно не будете есть? — обезоруживает Ацуши. Сложно не поймать себя на желании стать котом и нежиться под руками подопечного, расслабленно мурча. Наверное, Ацуши даже не высказал бы слов против, при условии, что Дазай станет котом взаправду.       Осаму не должен реагировать на него так. Всё его существо перетряхивает по неизвестной причине, и с этим никак не справиться. Ацуши нет дела до этой выдуманной близости, так что Дазай жалок. Он улыбается, пока нечто скукоживается внутри.       — Не буду. Завтра уже на работу выйду, Ацуши-кун, так что сегодня последний день, когда можешь отдохнуть от меня! — говорит он, смеясь. Глаза зажмуриваются, лишь бы не видеть реакции, но вид, выжженный под веками, не стереть. Дазай сам знает, что нелеп. И не говорит он так обычно, сколько бы смешка ни было в интонации.       Всё же, он боится Ацуши так сильно.       — Это вы от меня пока отдыхаете, — слабо отшутился Ацуши. В его взгляде застыло беспокойство и неуверенность. Наверное, не стоит делать поспешных выводов, когда дело касается Дазая Осаму. Ацуши распаковал свой контейнер с едой и последний раз кивнул на него. — Точно не хотите? Здесь бутерброды… в форме кроликов. Это на сладкое, они из белого хлеба и с кремом, с ягодами… Кёка-чан делала.       — Уговорил, от такого не откажусь! Один стащу у тебя, — Дазай поднялся и придвинул футон ближе к столику, без стеснения глядя Ацуши в глаза. Беспокойство немного улеглось — вот он, наставник Накаджимы, делает что хочет и не стесняется себя самого перед Ацуши. Мысль эта вызвала у парня лёгкую улыбку, и он протянул один бутерброд.       Решение прийти к Дазаю не было спонтанным. Ацуши бы и вчера зашёл, если бы ему позволили. Знает, что его присутствие несвоевременно и вряд ли нужно, а всё равно идёт.       Дазай, уплетающий бутерброд с клубникой, выглядел счастливым и ни капли не больным. Палец Накаджимы неловким движением поскрёб стол.       — Вы взяли больничный, потому что хотели немного… отдохнуть? — Ацуши негромко спросил, пока его взгляд следил за забинтованными руками, за пальцами, сжимающими хлеб. — Вы выглядели очень уставшим, я не о том, что вы бездельничали или… — ну вот опять, опять он не в свое дело лезет. Ацуши прикрыл лицо рукой, но скрыть стыд не вышло. — …простите, не знаю, зачем я вообще спросил.       — Мне нужно было немного времени для себя, понимаешь? — ответил Дазай смешком, он отвёл руку от лица Ацуши, будто вмешательство в личное его не смутило. Ещё и подмигнул. — Только не говори никому, ладно?       — Не скажу, — Ацуши улыбнулся в ответ, ощутив облегчение. Несколько тем разговора, которые он готовил ранее, промелькнули в сознании, но словно не было момента, под который их получилось бы подвязать. Стоило сосредоточиться на своём обеде.       Как раз он мог подумать, как начать. Ацуши не хотел сеять вражду или что-то вроде, но периодически замечал странные моменты в офисе, что коробили его… Конечно, ничего слишком скандального. Как и ничего хорошего.       Рыба в его контейнере слишком быстро кончилась, а достойное начало разговора Ацуши подобрать так и не смог. Он решил повременить до следующего раза. Было ещё около десяти минут для того, чтобы посидеть с Дазаем, а потом отправиться назад и не опоздать.       «Вы подавленны», — хотел сказать Ацуши, после того, как они ели в странной тишине; «вы злы на кого-то», — уже благодаря интуиции; «вы врёте», — и за это Ацуши бы вылетел из квартиры, а ещё испортил настроение Дазаю окончательно.       — Ты видел мой трюк с наручниками, Ацуши-кун? — Дазай вдруг смотрит на него дурашливо. Ацуши нужна секунда, чтоб посмотреть ему в глаза в ответ.       — Тот, где вас заковывают, а вы через некоторое время щёлкаете пальцами и они открываются? Конечно видел! — и до сих пор не мог понять, как Дазаю это удается. — Расскажете секрет трюка?       — Ничего особенного, лишь поворачиваю в пальцах невидимку, пока отвлекаю внимание от своих рук, а там уж достаточно лёгкого щелчка пальцами, чтоб они слетели, — скромно пожал плечами, будто это всё объясняло. — Другой вопрос в том, когда ты успел увидеть… не помню, чтобы показывал тебе, — мужчина огорчённо вздохнул. Видимо, хотел продемонстрировать свой «фокус».       — В тот раз, когда Куникида-сан на вас слишком рассердился, наручники где-то нашел и заковал вас, — уголок губ Ацуши дернулся вниз. Выдохни, успокойся, сам ведь решил не поднимать тему пока. — Конечно, движения рук я не рассмотрел, бегал по офису с поручениями… но застал как раз тот момент, когда вы щёлкнули пальцами и освободились, — Ацуши хмыкнул, переводя взгляд вниз. Тонкие пальцы Дазая были сцеплены в замок на столе. — Когда вы что-то делаете, кажется, что получается очень просто, очень быстро, словно и не надо прикладывать никаких усилий. Невероятно овладеть таким уровнем мастерства, — как со стороны Ацуши расслышал собственное хихиканье. Его щеки слегка порозовели, должно быть, совсем незаметно. Неловко хвалить другого в лицо, но наедине, в квартире Дазая, это кажется не таким страшным.       — …Раньше, когда я не мог так просто взламывать наручники, я ломал большой палец, чтобы вытащить руку. Я очень долго не мог научиться, а попадал в такие странные ситуации часто, так что мои пальцы постоянно были синими и опухшими. Сейчас они кривые. Повезло, что вообще остались, — сказал Дазай странным, непривычным тоном — довольно серьезным. Ацуши не мог понять, для чего бы наставнику делиться этой информацией. Они ведь не были друзьями.       Но что плохого, если они будут?       Оборотень кивнул, понимая — ничто не даётся так просто, как ему кажется. Он и раньше понимал, но теперь знает — Осаму разучил трюк не из прихоти. Против воли взгляд дёрнулся в сторону, к большим пальцам Дазая, и мужчина показал их, чтобы Ацуши мог рассмотреть.       — «Шрамы украшают мужчину», верно? — не дал и слова вставить, когда парень открыл рот. Дазай осклабился.       — Вас это точно не портит, — улыбнулся Ацуши, опёрся подбородком на свои руки. Возможно, у пальцев немного странное отклонение в сторону, но так просто и не заметишь. Особенно — если не знать. — И я рад, что больше вам их не придется ломать.       В руках Дазая сокрыто невероятное количество силы, как и в нём всём. Ломал себе пальцы, не имея никакой способности к регенерации, научился вскрывать замки, лишь бы больше себя не калечить, вдобавок говорит обо всём так, будто это не заслуживает никакого внимания.       «Заслуживает», — однако личная неудовлетворённость Ацуши о том, что Дазая принимают как должное, самому наставнику ведь не нужна. Ацуши может закрыть свой фанклуб из одного человека, даже не открывая.       — Мне до вас расти и расти ещё, — добавил Накаджима, возможно, слишком мягко. Он словно восхищался старшим братом, а это точно не тот уровень привязанности, который можно себе позволить. Нельзя отдавать приоритет одному из коллег… все должны оставаться равнозначными (но Ацуши знает, что просто себе врёт).       — Да ладно тебе… — в смущении, слишком очевидно притворном, Дазай потирает пальцами волосы и закрывает глаза. Тепло наполняет грудную клетку Ацуши, пока Дазай потягивается на футоне. Накаджима даже не прочь проводить так каждый перерыв. Он случайно цепляет взглядом бинты на животе Дазая (даже там? зачем?) и тут же в сторону смотрит. Когда Дазай перестал потягиваться, живот скрылся за синей тканью пижамы. Это к лучшему, ведь Ацуши иногда пялится туда, куда не следует, хоть и непроизвольно.       — У вас голова болит, Дазай-сан? — Ацуши спросил, заметив странное выражение лица мужчины, промелькнувшее довольно быстро. Возможно, стоило бы поторопиться и оставить Дазая в покое, чтобы отдохнул от компании подопечного… Осаму зевнул.       — Ага, не знаю, что делать, вроде и кофе не пил сегодня… или пил… или она болит потому, что я хочу кофе, — легкомысленно пожал плечами, сразу же пробуждая в Ацуши желание позаботиться. Главное — энтузиазмом не напугать.       — От кофе хуже не станет? — Ацуши спросил совсем немного дразняще, а ещё сам не понял, как приблизился к Дазаю, сел около футона. Ацуши точно не знал, как выглядят его глаза и что выражает взгляд, иначе бы от стыда сквозь землю провалился. Дазай же, наоборот, будто оказался загипнотизирован.       Он бы сделал сейчас что угодно, что Ацуши бы ни попросил, но юноша не догадывался о своих способностях вить из Осаму веревки.       — И что ты предлагаешь? — боль была не такой уж и сильной, вполне терпимо, рядом с Ацуши и вовсе — мелочь. Дазай даже планировал повыделываться, поныть, как ему грустно, «а ещё голова болит и еду самому готовить надо!» (что, кстати, неправда); головная боль не была реальным дискомфортом, дискомфортом было то, что ему жарко-жарко-жарко из-за пижамы, из-за бинтов, из-за присутствия Ацуши в этой комнате.       Ацуши улыбнулся так, что желание сжать ученика в руках до хруста стало почти непреодолимым. Осаму точно нужна была психбольница.       — Ну… небольшой массаж? Это может ослабить напряжение, особенно у висков, на мне срабатывает, например… Массаж головы, я имею в виду, не смотрите так!       Ацуши прикусил губу — надеялся не покраснеть от стыда, ему самому просьба показалась неуместной и навязчивой, невежливой и…       — Ладно уж, Ацуши-кун, может и сработает, — у Осаму в верхнем кухонном шкафчике наверняка были таблетки от головной боли. Он немного потянулся, зная, что сердце дрогнуло; концентрируясь, Дазай успокоил его биение. Ацуши сел на колени где-то в изголовье его футона — Осаму скорее почувствовал, чем услышал. Низ живота совсем не вовремя стянуло.       — Скажи́те, если волосы вдруг дёрну, — голос Ацуши раздался близко, над лицом мужчины, но не так близко, как тот бы хотел. Осаму лишь улыбнулся как-то глупо. Он знает, что если откроет глаза, то не сможет быстро успокоить сердцебиение. Его молчание, должно быть, кажется Ацуши непривычным. Это неважно, пока пальцы Накаджимы так правильно вплетаются ему в волосы, к корням — слегка тянут, да, но случайно и не больно совсем.       Осаму немного выгнул шею — руки Ацуши замерли на миг. Они оба зашли за грань того, что делали обычно, ведь не было необходимости друг друга касаться. Ацуши чист и добросердечен, только поэтому он предложил свою помощь, хоть и неловкую. Осаму же бессовестно пользуется его теплом, его добрым сердцем ради удовлетворения низменных желаний. Должно быть, Ацуши что-то говорил. Дазай не мог слушать, его взгляд остекленел за веками.       Жар перестает быть противным и неприятным. Пока руки Ацуши ласкают голову Дазая, в мысли второго снова проникают навязчивые фантазии. Они нечёткие и бредовые, о том, что Ацуши мог бы наклониться, поцеловать Дазая, или потянуть его за волосы сильнее, придвинуть к своему бедру, паху. Осаму даже противно не стало бы — наоборот, ведь желание уткнуться в пах Ацуши как-то пришло к нему. Мысли о ленивых долгих поцелуях с этим чудесным подопечным подогрели Осаму кровь, он почти мог ощутить теплые губы на своих собственных, хотя Ацуши всё так же аккуратно продолжал массировать кожу его головы.       — Это что, какое-то заклинание? И правда, так гораздо лучше, — Дазай улыбается без зазрения совести. Нет у него совести, уже давно не осталось, и он утешает себя этим. Наверное, Ацуши был бы очень напуган, притяни его Дазай к себе, на футон. Подмять бы его под себя, ощутить ласковые руки на своих плечах и спине, а после добиться того, чтобы Ацуши расцарапал его короткими ногтями. Ради такого и бинты можно снять. Ради такого можно и умереть.       — Я же говорил! И успокаивает хорошо, — улыбается Ацуши, в голосе слышно. Тут он не прав, меньше всего состояние Осаму похоже на спокойствие. Низ его живота горит, хоть он и контролирует себя настолько, насколько может, и старательно отгоняет самые откровенные из фантазий. Дело, наверное, не столько в массаже, сколько в том, кто его делает.       По какой причине он считает, что имеет право обманывать Ацуши таким образом? Коллеге и двадцати нет. Стыд обжёг горло, наверняка для того, чтобы не дать дышать. Осаму еле смог попрощаться с навязчивым видением, пока касания к волосам и макушке отправляли его в рай. Он вздохнул шумно и повернулся на бок, скрестив руки перед собой.       — Дазай-сан? Вам плохо? — подопечный обеспокоенно остановился. Дазай только приоткрыл глаза и скрестил свои пальцы, перебирал их — больше всего на свете ему хотелось бы лежать в такой близости с Ацуши вечно. До слёз. Он совершенно не умеет наслаждаться моментом…       — Кажется, да…       — Мне тогда написать Куникиде-сану? — даже не Йосано, будто Куникида был для напарника матерью. — Или мне просто идти? Я вас, должно быть, утомил.       Мужчина улыбнулся, дурашливо поймав Ацуши — не давал подняться, понимая, что смущает ученика и себя; главное убедиться, что для Дазая это нормально, он постоянно делает глупые вещи. Пока Ацуши считает, что всё в порядке, так и будет, даже если наставник не стал бы хватать за ноги никого, кроме него.       — Куникида-кун здесь уже был, просто из-за болезни у меня рассеивается внимание. Я в порядке, Ацуши-кун. Но, на самом деле, если ты не хочешь заразиться, тебе лучше идти. Вот, потрогай, у меня лицо горит, — Осаму тут же отпустил чужие ноги, прижал ладонь юноши к своей щеке и закрыл глаза. Ацуши замолк, его рука дрогнула. Она так мягко, так приятно прижимается к щеке, а лицо и вправду горит, пылает от таких желанных прикосновений. Украденных.       — Точно, горит, — ответил Ацуши сиплым голосом. Руки Осаму ослабли, отпустили, и прикосновение не пропало — Накаджима задержался на его щеке ещё ненадолго. Во взгляде Дазая не оказалось ни капли раскаяния или вины, только сияли звёзды.       Щеки обжигало кровью из-за нездоровой фиксации на человеке, простое прикосновение которого выводит на желание. Осаму отстранился первый и упал на футон, поджимая колени к груди.       — Прости-прости, провожать не стану, плохо ужасно… — он вздохнул что-то, в панике поймал ртом воздух. Необходимо, чтобы Ацуши ушел — Дазай переоценил свои силы, способность смотреть на него и не касаться, не склонять хотя бы к нежностям, излишним. Самое главное — скрыто грязным.       — …Ладно, до завтра, Дазай-сан, — голос Ацуши прозвучал откровенно растерянно. Он собрал щелчками контейнер для еды, прошёлся рядом. Даже бесстрашно мазнул пальцами ещё раз Дазаю по макушке. Его шаги направились в прихожую, щёлкнула дверь.       — До завтра, Ацуши-кун, — прошептал Осаму и прикусил кулак.       Бурлящий по венам ужас — именно это заставило его выгнать Ацуши. Мурашки, тепло по телу — это всё мелочи, дразнящие Дазая, но никак не управляющие им. Он бы не утонул в том чувстве, насколько бы заманчивым оно ни было. Просто пальцы ног слегка поджимались, а между ног наливалось тепло — не более. Если игнорировать, так и вовсе незаметно.       Но он позволил себе это, позволил себе представлять мерзкие вещи тут же, перед подопечным, ещё и с его непосредственно участием!       Осаму собственными силами устроил юношу в агентство, впихнул буквально в руки коллег, социализировал его, сам не прикасался, зная, что старые привычки — ломать — проявятся. Ацуши был хоть и не очень бережно, но крайне продуманно взращён для работы в агентстве, в своей новой семье.       Дазай бы сжал зубы ещё чуть-чуть и точно ощутил бы вкус крови. Не для того юноша приходил сюда, чтобы один суицидник с алкоголизмом и прочими зависимостями возжелал его и приглушённо стонал в подушку. Он впивается пальцами в футон, поднимается и беспокойно ходит по комнате, таская футон за собой, пока не заталкивает его в самый дальний угол. Туда же ложится и сам.       Руки скребут по простыням, но и это не помогает. Дазай сделал то, чего боялся, и не было никаких оснований полагать, что не сделает снова.       Осаму в очередной истерике царапает свой футон, кусает подушку и в нее же кричит, царапает свою голову, а его возбуждение проходит из-за паники.       «Не буду этого делать, не буду, не буду, не буду!» — собственный внутренний голос, оказывается, невозможно узнать, пока задыхаешься.

***

      Мигающие часы — мелкие и электрические, показывают пять часов утра. Это же время горит в верхней части экрана телефона Дазая. Будто в стыде, мужчина накрылся с головой одеялом и шумно выдохнул — взгляд вперился точно в экран. Страничка короткой хентай-манги безо всякой цензуры изображала соитие молодой девушки и осьминогообразного монстра.       Осаму прикрыл глаза, а все его стоны действительно срывались в подушку. Дышать было неудобно, и телефон норовил выпасть из пальцев.       С красными щеками и ненавистью к себе, с обожанием к Ацуши и криком, застрявшим в горле. Сколько бы ни смотрел на страницу, сколько бы ни убеждал себя, что мастурбирует на мангу с тентаклями… Дазай представлял совсем не то, что видел.       Через час он должен будет собраться на работу и успеть убедить себя, что не представил Ацуши с щупальцами внутри.