Ловушка азарта

Змеиная грация, лёгкий ланит румянец, Ритм музыки, сердца; танцуя — лечу, горю. Свободный и сладкий, манящий как грех — мой танец, Танец у бездны — на самом её краю… Взмах, разворот и рваные волны дыханья, Из-под ресниц колдовской и горящий взгляд. Кинжалы в руках, что нежнее в любви признанья, Жар и страсть танца — самый желанный яд. *** Когда войско султана возвращалось с победой, в гареме было принято устраивать празднество. В большом зале, усыпанном мягкими подушками и дастарханами со сладостями, напитками, вкусной едой, девушки весь вечер играли на музыкальных инструментах и танцевали, яркие и прекрасные в своих разноцветных нарядах, словно райские птицы. А также им раздавались подарки — дорогие ткани, украшения, деньги. Поскольку Лале пользовалась уважением у султана и в гареме, именно ей, в обход султанских фавориток, была поручена эта роль, которую обычно выполняет валиде-султан или баш-кадина. А помогала ей в этом Александра, которую все считали служанкой Лале. На самом же деле эта удивительная чужеземка стала ей подругой и советчицей. Султанша любила подолгу болтать с нею обо всём на свете и доверяла почти все секреты. — Я понимаю, это не совсем моё дело… но, Лале, что с тобой творится в последнее время? — помогая султанше собираться на вечер, проницательно поинтересовалась колдунья. — Раньше я это списывала на тревогу за Влада и Аслана, происшествие с неупокоенными душами, но сейчас вижу, что дело не только в этом. Ты вечно то ходишь глубоко задумчивая, словно не можешь решить какую-то серьёзную проблему, то весь день глупо улыбаешься безо всякой видимой причины. Извини мне моё любопытство, но если я могу чем-то помочь… — Да нет, ты тут ничем не поможешь, — Лале отложила кисточку, которой наносила на глаза сурьму, и глубоко вдохнула, будто перед прыжком в воду. — Я влюбилась. И сильно. Честно пыталась избавиться от этого чувства, но бесполезно. Люблю того, кто совершенно не подходит под мои представления о крепком и счастливом браке. Того, кому всё ещё не научилась доверять, и не уверена, что смогу. Люблю… вот же шайтан… — последние слова она прошептала едва слышно, порывисто прижав ладонь ко рту, и в глазах её заблестели едва сдерживаемые слёзы. — Так… если это кто-то, кому ты не доверяешь, то это не Аслан и не Влад, — нахмурившись, задумалась Сандра. — Кто же тогда? Кто-то из пашей или беев? Постой-ка… ты же не хочешь сказать… шехзаде Мехмед?! Поняв ответ по взгляду подруги, Сандра побледнела и практически упала на ближайшую софу. — Та-ак… но ты же сама мне рассказывала, что несколько лет назад он тебя чуть не… — Да. — Механически кивнула Лале, пытаясь проглотить царапающий горло ком. — Тогда он был капризным и глупым подростком, дорвавшимся до вседозволенности. Но после того, как дядя отправил его в ссылку за содеянное, он вернулся совершенно другим человеком. Я долго не могла в это поверить, но сама посуди. Он свободно общается с иностранными послами на нескольких языках, много читает и постоянно чему-то учится, я в целом не встречала никого более эрудированного из близких мне по возрасту. У него уже есть громкие достижения на поле боя, хотя он всего лишь дважды ходил в поход, и армия его боготворит. Он стал проницательным и осторожным, неравнодушным к чаяниям народа, а самое главное, он всегда так внимателен и предупредителен со мной… Конечно, довольно долго я считала всё это не более чем хорошо продуманной маской, правдоподобной иллюзией, да и ни ум, ни образование не сделают из плохого человека хорошего. Однако мне доводилось наблюдать моменты, когда ему не было никакого смысла играть и притворяться, а всё же он оставался иным, чем я его помнила до его возвращения из ссылки. Можешь мне не верить, но теперь я вижу в нём… благородство и твёрдую волю, достойные будущего правителя качества, цели и мечты. Я больше для него не бессловесная красивая вещь, а личность, порой мне кажется, что он видит меня насквозь и знает лучше, чем я сама себя. Хочет, чтобы я стала его женой. Его чувства ко мне всё ещё пугают, они… настолько сильны, что разрушительны. Но проблема в том, что теперь я чувствую то же самое. Буквально не узнаю себя… знаешь, весной, когда они вернулись после осады Светиграда, я пошла за мечом для Аслана к Мехмеду и в его покоях застала наложницу, которая искала его внимания. Красивая девушка, делала то, что ей и пристало, но… мне хотелось её придушить, несмотря на то, что Мехмед и сам её отверг. А теперь всё стало намного хуже. Как бы ни называлось то чувство, что между нами, оно уже пустило во мне такие глубокие корни, что теперь вырвать — только вместе с сердцем… Выговорившись, Лале взволнованно сцепила руки в замок и обречённо взглянула на подругу. Та в ответ смотрела на султаншу круглыми от безразмерного удивления глазами. — Мда… я даже не знаю, что тут сказать. — кашлянув, ответила Сандра, пытаясь собраться с мыслями. — Прости, подруга, но ты сошла с ума. Да, глядя на шехзаде Мехмеда, я бы никогда не подумала, что он когда-то был таким, как ты сама выразилась, «капризным и глупым», но опасностью от него веет за версту. Он умён, но это ум дьявола; действительно, воля его сильна, но нрав такой, что упаси Господь. Он станет жестоким, и я сильно сомневаюсь, что способен на любовь, разве что извращённое её подобие. Что, если после того, как получит желаемое, ты вновь станешь для него бессловесной красивой вещью, только в этот раз тебя никто не спасёт?! Ты хочешь себе судьбу Нурай?.. Благо ей, бедняжке, удалось сбежать с Кемалем и уйти от преследования. Но жене султана, сама понимаешь, даже сбежать не удастся. Для Мехмеда никогда не будет никого и ничего дороже власти, его целей. Он уже пытается контролировать тебя до мелочей: помнишь то письмо от друзей, которое я доставила тебе лишь тайно?.. Даже любя, он погубит тебя — это я говорю тебе как та, перед кем иногда открывается будущее. Не говоря уже о том, что Влад и Аслан могут воспринять всё это как предательство. Как ты могла забыть, что они едва не погибли, спасая тебя от малолетнего дурака?! Как ты посмотришь им в глаза, если после этого сама отдала ему своё сердце?! Каждое слово било прямо по больному. Закрыв лицо руками, Лале расплакалась, не находя выхода из тупика в битве между разумом и чувствами. — Извини… — растерявшись, Сандра села рядом с подругой и мягко её обняла. — Я, наверное, высказалась слишком резко. Понимаю, тебе, должно быть, тяжело. В конце концов, никто из нас не властен над своим сердцем. Я просто хочу тебя предостеречь от ошибки, уберечь от дурного. Но могу ошибаться, конечно. Просто прежде чем давать ответ этому… шехзаде Мехмеду, пожалуйста, подумай хорошенько. Может, то, что ты называешь любовью — просто страсть? Мимолётное увлечение, эдакая игра на чувстве опасности. Лале взяла себя в руки и успокоилась, но так и не ответила. То, о чём говорила Александра, не раз приходило и ей в голову, у неё было достаточно времени подумать над этим. Последний поход и возвращение с него всё расставили на свои места: мысль о том, что Мехмед пострадает или, упаси Всевышний, погибнет на войне, приносила ей такой ужас и невыносимую боль, что простой влюблённостью это быть уже не могло. Когда Аслан сказал ей, что Мехмед ранен, у неё едва сердце не остановилось от страха. Страха его потерять. Пожалуй, она действительно совсем сошла с ума… *** Раздав подарки и «заразившись» от довольных девушек хорошим настроением, Лале отправилась в соседнюю комнату, где лежал её танцевальный костюм и два кáма — длинных лёгких кинжала, изготовленных специально под женскую руку. С тех пор, как Аслан и Влад показали ей, как правильно держать меч, девушка проявила интерес к холодному оружию и немного научилась с ним обращаться, правда, не столько в боевых целях, сколько в танцевальных. Всего раз она видела восточный танец с саблей, очень давно, но до сих пор его помнила — настолько он ей понравился. Поэтому решила добавить этот элемент в свои занятия, и со временем у неё стало получаться всё лучше. Клинки в танце стали словно продолжением рук и смотрелись очень зрелищно. Переодевшись и взяв камы, Лале подошла к большому зеркалу. Алый костюм идеально сел по фигуре, подчёркивая достоинства и скрывая недостатки, волосы лились шёлковым потоком… а в широко распахнутых глазах застыла нерешительность. Словно замерла перед выбором, на самом краю бездны: прыгнуть, только так имея шанс отрастить крылья, или убежать прочь, боясь разбиться вдребезги, но навсегда остаться прикованной к земле. Глядя на своё бледное отражение, Лале вспоминала тот вечер четыре года назад. Тогда она также подолгу вертелась перед зеркалом в своём чудесном золотом костюме, который вскоре приказала сжечь. Вспоминала свой ужас, беспомощность, гнев и отвращение. Страх за жизни Аслана и Влада. В одном том вечере было столько жестоких если, которые могли сломить её как тростинку. И всё-таки — не случилось. И всё-таки — теперь столь многое изменилось, перевернулось с ног на голову… «Возможно, я совершаю большую ошибку. — Наступая на горло мучительному дежавю, подумала Лале. — Но ещё никогда в жизни мне так не хотелось довериться сердцу, поверить ему. Пора признаться самой себе: я действительно влюбилась, и если мои чувства взаимны, нам обоим нужно работать над тем, чтобы между нами было доверие. Мехмед сделал уже не один шаг в эту сторону, и я… готова его сделать». *** Расположившись в тайной нише, скрытой от любопытных взоров, Мехмед лениво наблюдал за танцующими и веселящимися наложницами, ни на ком не задерживая задумчивый пустой взгляд. По правде говоря, он не был до конца уверен в том, что правильно понял намёк Лале на выигранное пари и его незримое присутствие на празднике в этой специальной нише. Потому что звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Она не покидала его мыслей. Когда-то это было просто сильное плотское желание, замешанное на азарте и жажде запретного плода. Ему всегда нравились неприступные крепости, но тогда это выражалось слишком примитивно и инфантильно. Не хватало только топнуть ножкой с криком «хочу!». Хочу — Византию, Константинополь, трон и Лале-хатун, а судьба возьми да поднеси всё это ему на блюдечке по одному лишь праву рождения. Как же иначе?.. И только итоги того его короткого марионеточного правления, с которого ненавистный византийский лизоблюд Халил-паша скинул Мехмеда так же легко, как и посадил, заставили юного шехзаде в корне всё переосмыслить. Понять, что просто «хочу» — мягко говоря, недостаточно, кем бы ты ни был. Для того, чтобы достичь своих целей, ему даже мало будет искусно притвориться кем-то достойным их достижения — нужно стать таковым. Не потому что того требовала общественная мораль или чьё-либо мнение — пиетета перед авторитетами Мехмед по-прежнему не питал — а ради своих немаленьких мечтаний. И он твёрдо решил во что бы то ни стало переделать, перестроить самого себя. Чем лучше у него это получалось — тем яснее он видел, каким ничтожным невежественным глупцом был до этого. С годами становилось отчаянно стыдно за все те детские капризы, которыми он разбрасывался в качестве приказов, будучи «султаном на час». Случай с Лале был в его восприятии лишь одним из многих; он сожалел о содеянном, но никогда не акцентировал на нём внимание в своих размышлениях о прошлых ошибках, не рассматривал отдельно от прочих. До тех пор, пока не вернулся и не встретил кузину вновь. Дело было не в том, что, повзрослев, она стала ещё красивее, хоть это и казалось невозможным, а в том, что она… не ненавидела его. Не презирала. Смотрела с опаской и отчуждением, но и с любопытством, интересом. Отвечала на его извинения и знаки внимания осторожно, как человек тянет руку к костру в холодную ночь — жаждая тепла, но боясь обжечься. «Рядом с вами я впервые увидел, что можно не ненавидеть, даже имея все причины на это» — как-то раз сказал он ей, и был искренен как никогда. Сам себя он менял рационально, уделяя внимание тем качествам и навыкам, которые станут его главным оружием в борьбе за власть, политике, битвах. Лале же неосознанно изменила в нём то, чего он, росший вдали от столицы как дикий волчонок, как ненужная сорная трава, не смог бы в себе изменить — подарила хоть немного веры в людей, в светлые и искренние чувства и намерения, лишённые задних мыслей и двойного дна. Всегда дипломатичная, словно сияющая внутренним солнцем, она, тем не менее, была умна, решительна, остра на язык. В ней чувствовался стержень — можно согнуть, но не сломить. Не говоря уже об отличном образовании, тонком художественном вкусе и мастерстве и царственности манер, которая у неё была буквально в крови. Жажда обладания ею никуда не ушла — напротив, стала гораздо сильнее, неистовее, глодала его изнутри с каждым её неравнодушным взглядом, но это уже не был низменный порыв. Теперь он желал заполучить не только её прекрасное тело, но куда больше — ещё более прекрасную душу, словно иблис перед чистым духом. И по мере того, как недоверие в её глазах сменялось ответным чувством, Мехмед всё вернее ощущал неотвратимую гибель своего холодного рассудка перед госпожой его мыслей, своей будущей женой — прирождённой правительницей, к ногам которой он положит целый мир. Завоевал ли он её?.. Или сам был завоёван?.. Размышления прервала внезапно оборвавшаяся музыка и шепотки наложниц, которые расступались одна за другой, склоняясь в лёгком почтительном поклоне. Увидев Лале, Мехмед неосознанно подался ближе к отделяющей нишу полупрозрачной ширме. В алом танцевальном костюме, полыхающем как пламя и будоражащем воображение, она была потрясающе красива. Манящая и грациозная, как расцветший тюльпан… Мехмед не мог отвести от неё горящего взгляда. А она вдруг посмотрела прямо на него, словно не было разделяющего их расстояния и ширмы, словно она пришла именно ради него. Их взгляды встретились, как клинки в битве, и… в руках султанши опасно сверкнула сталь. Камы?.. Она улыбнулась и что-то сказала девушкам, которые освободили некоторое пространство и с интересом ожидали лицезреть танец султанши, которая с юных лет славилась в гареме этим мастерством. Лёгким кивком она дала знак музыкантам, и полилась мелодия — сладкая как мёд, пьянящая, горячащая кровь. Лале скрестила над головой клинки, изящно вскинув руки — словно расправив крылья — и закружилась в танце. Взметнулась алая юбка и каштановые локоны, похожие на золотые солнечные лучи в отблесках свечей, а мягкие волны рук, живота, бёдер буквально за несколько секунд унесли Мехмеда куда-то в иную реальность, где не существовало никого, кроме неё. Кроме них двоих. Стало так жарко, буквально нечем дышать, но он даже не заметил, как схватился за воротник, расстегнув верхнюю пуговицу в попытках протолкнуть хоть немного воздуха в лёгкие. Из этой ниши было отлично всё видно, настолько, что, проследив взглядом за капелькой пота, скользнувшей по шее султанши в соблазнительную ложбинку декольте, шехзаде одновременно проклял и благословил своё орлиное зрение. Мехмед видел девичьи танцы бессчётное множество раз, и даже самые искусные из них не имели той лёгкости, коей обладал танец Лале — как полёт для птицы. Клинки мелькали, серебряными лучами расчерчивая пространство, будто выводя в воздухе какое-то бессловесное, но сокровенное признание. Смертоносное оружие в умелых руках на грани эстетичной непорочности и самого греховного сладострастия обводило, подчеркивало женственную фигуру танцовщицы, змеиную грацию её движений и невесомую кошачью поступь, завораживало. Алые юбки кружились, как огненные вихри, соперничая с ярким пламенем в томных карих глазах, одновременно ласковых и острых. Хрупкий цветочек?.. О нет, сейчас с ним, как с загнанной в угол жертвой, игралась хищница, которая куда быстрее съест его сердце, чем позволит ещё хоть раз причинить ей боль. Кажется, он, как и подобает увлечённому садоводу, нечаянно вывел прежде неведомый природе сорт — плотоядный тюльпан… Когда танец завершился, шехзаде получил на прощание ещё и лучезарную улыбку, которая стала словно точкой невозврата, приговором для осуждённого. Лале тут же куда-то исчезла — вероятно, затерялась в толпе наложниц — а Мехмед, ощущая себя искупавшимся в вулканической лаве, отправился в сад, смутно надеясь, что свежий воздух хоть немного отрезвит. Не то чтобы очень помогло. Вздохнув, шехзаде поднял голову к ночному небу и подавился вздохом, увидев Лале беззаботно лежащей на покатой крыше самой высокой беседки сада. Казалось, она вот-вот сорвётся вниз, но нет — идеальное чувство баланса помогало ей без труда удерживаться на краю. Подавив первоначальный порыв немедленно снять её оттуда, чтобы не ушиблась, Мехмед вдруг поддался совершенно противоположному: бесшумно и ловко, как в детстве, забрался на эту же крышу и лёг рядом. Лале ничего не сказала, лишь слегка улыбнувшись краешком губ, и вернула взор к алмазной россыпи звёзд. Так они и лежали в уютной тишине несколько минут, любуясь бесконечными небесами. Им обоим не хотелось нарушать эту тишину. Мехмед, всё ещё объятый пожаром, тем не менее ощущал небывалый покой, словно моряк, после кораблекрушения и шторма добравшийся до тихой гавани. Подул лёгкий, но прохладный ветер, и шехзаде, не задумываясь над своими действиями, плотнее укутал Лале в плащ, надетый прямо поверх танцевального костюма, затем обнял, прижимая её к себе, согревая в горячих руках её холодные пальцы. А Лале доверчиво положила голову ему на плечо, и Мехмед понял, что лазание по крышам — даже близко не самая нелепая глупость, которую он готов совершить рядом с ней.