Сердце в тысячу свечей

47

      Коллекция потертых виниловых пластинок легла в руку. Было по-настоящему здорово за такое немалое количество времени, а именно семь лет, собрать их все. Я никогда не отличался пристрастием к классике или переливам джаза, пока в мою жизнь черным вихрем не ворвалась Уэнсдей Аддамс. Знаете, сейчас даже неловко осознавать, что мы вроде бы как… эм… дальние родственники? Понятия не имею, прежде не доводилось вникать в особенности построения генеалогического древа семьи Аддамс. В целом, не хотелось бы тратить еще хоть минуту размышлений о моей бывшей возлюбленной. Ну, знаете, как это бывает, да? Знакомый утонченный профиль, услышанная где-то выверенная речь, строгий классический костюм в белую полоску, который так некстати напялила на себя моя секретарша. Обволакивающий со всех сторон, словно нападающий, аромат мяты и хвои. И всё, я потерялся с концами, выпал из привычного ритма жизни на добрые полчаса, а то и больше. Вот что я хочу до вас, дорогие читатели, донести: стоит одному событию случиться, как на голову атмосферным шквалом обрушится град воспоминаний, и неважно от чего — запаха, мелодии, костюма или цвета глаз. Поэтому запихиваем Уэнсдей Аддамс пылиться на чердаке моего сознания дальше и продолжаем наслаждаться приобретенными первоклассными пластинками. Весьма странное для меня увлечение — сперва я коллекционировал работы художников-экспрессионистов. Даже, бывало, выкупал некоторые за баснословные деньги, ближе к сорока породнился с коллекцией выдержанного алкоголя на радость старика-отца и к несчастию жены, а пару лет назад напал на след уникальных виниловых собраний и не смог пройти мимо. Чёрт. На одной из них отчетливо виднелся дефект. — О, — послышалось из-за двери воодушевленно-хихикающее, отчего я вздрогнул. — Па, опять возишься со своими душевными порывами?       Маленькое исчадие Ада усмехнулось, опираясь о дверной косяк с увесистой стопкой глаженого белья в руках. Камелия — моя дочь. Не скажу, что я так уж прям не люблю своего ребенка — зов плоти и крови давно решил все за меня, помноженный на инстинкт оберегать, но имя выбирал не я. На мой вкус, слишком вычурное. Помните, минутой назад я рассуждал об ассоциациях с конкретным, всем вам знакомым человеком? Так вот, при упоминании Камелии мне на ум всегда приходили гора воздушных взбитых сливок, платье розовое с рюшами и чай с жасмином. Наборчик, конечно…Реальность была такова, что в свои двадцать Камелия выглядела отнюдь не радужно, хотя удалась вся в мать. Вот и теперь на ней красовались тяжелые ботинки с тракторной подошвой, черная блуза с отворотом и кожаная юбка. Светлые волосы забраны в аккуратный хвост резинкой в форме черепа. Чудесно, млять. Чудаковатые замашки и неординарный подход к вещам на каком-то мифическом генетическом уровне передался ей от, прости, Господи, тети. Да, иногда у судьбы просто превосходное чувство юмора. Или превосходящее, я еще не разобрался. Превосходящее все рамки мыслимого и немыслимого. — Ты что-то хотела? — оставляю часть пластинок нераспакованными и приглашающе машу рукой. Плюхаюсь на диван. — Вообще-то бабушка просила напомнить, чтобы мы были у них через час-два. Традиционный поминальный ужин.       Камелия опустилась следом, аккуратно складывая выстиранные простыни на своих коленях. Я видел, что случилась в ней какая-то перемена, что-то такое, что ее не отпускало, не давало усидеть на месте. Носком ботинка она постукивала по выстланному в моей мастерской ковролину. В окно струился мягкий солнечный свет в оранжевых оттенках заката, подкрашивая пол, стены и стеллажи в персиковые тона. Лицо Камелии зарделось, щеки вспыхнули кроваво-красным. Та-а-а-к, понятно, мне стоило начинать волноваться. Я знаю, что обозначал взгляд, направленный на меня с затаенной мольбой. Или: «Папочка, я накосячила, но по меркам Аддамсов это приемлемо», или это означало, что предстоящий вечер в кругу тещи, тестя, Уэнсдей, ее муженька обещал быть веселым. — Я знаю, что ты семь лет не был у бабушки с дедушкой. — Испустила разочарованный вздох дочь, теребя краешек ткани. Я внутренне напрягся, не понимая или, вернее, не желая понимать, к чему клонит моя ходячая, до жути прелестная головная боль. — Па, сегодня там собирается вся семья. Даже дедушка Винсент приглашен. — Отец?       Камелия кивнула, не сдержав смешка. Порой я забывал, насколько идентичными могут быть привычки родителей и детей. Зато с ДНК-тестом париться в таких случаях не надо. Все уловки, ужимки Камелия бессовестным образом (кому я лгу, мне это нравилось всегда до чертиков!) скопировала у меня. Потирала переносицу, когда размышляла и не знала, о чем говорить, клонила голову вбок, когда в ней пробуждался интерес, беззлобно хмыкала, выражая крайнюю степень сарказма. И еще великое множество сходств, которые я опущу, иначе вы устанете читать это безобразие. Прошу прощения за хаос в мыслях. На мой взгляд, он стал моим постоянным спутником, как Земля и Луна. Впрочем, дочь целиком и полностью, от макушки до кончиков пальцев походила внешне на Офелию Аддамс — да-да, покойную супругу и, о тридцать три несчастья, младшую родную сестру Уэнсдей. Кажется, я уже сетовал на великолепное чувство юмора судьбы? Пожалуй, стоит представиться как следует, прежде чем вы будете иметь неудовольствие выслушать мою гребанную историю про воронов, Уэнсдей Аддамс, магию чисел и грехи. Много грехов, которым я поддался за все сорок семь лет существования на этой планете.       Меня зовут Ксавье Торп, я любящий и любимый родитель, недо-художник, имеющий собственную мастерскую, и неудачник, променявший учебу в Принстоне, на рутинную работу финансистом. Есть еще неизменные изгойские способности, которые, в общем-то помогают отыскать радости в будничной веренице дней и Камелия. Итак, все запомнили, да? Начну с простейшего: я ненавижу цифры, комбинации и счета, однако ежедневно сталкиваюсь с ними и расшибаю себе мозги. Но не из-за работы. Чистая без примесей ненависть у меня под ложечкой вспыхнула тогда, когда числа три, четыре и семь стали преследовать меня. Как сумасшедшего. Еще я шарахаюсь от десятки, тем не менее, это уже не цифра, а число и почему так случилось, какими последствиями было чревато, вы поймете позднее. Но и 3, и 4, и 7, и, черт тебя дери, 10 связаны с Уэнсдей. Я наивно полагал, что мое дурацкое помешательство на арифметике закончилось вместе с отцовством и взрослением, но куда там! Ирония грядущего вечера состояла в том, что мне 47 лет, я как мальчишка оттягиваю момент встречи с Аддамс-старшей, с которой мы не виделись уже опять-таки 7 лет, и если что, то это наша 10 юбилейная встреча за все 37 лет знакомства. Мой вам совет: не вникайте в математическую вакханалию, которую я тут развел, просто отпустите себя. Итак, леди и джентльмены, позвольте постаревшая версия Ксавье Торпа поведает вам о том времени, когда он был моложе, влюбленнее и чуточку беззаботнее и о том, как оказался в сегодняшнем дне.

***

      По мере нашего приближения к особняку Аддамсов, который был укрыт сенью роскошных лиан, искусственно выведенных Мортишей, погода портилась. С неба исчезли белые лоскуты облаков, уступая место налитым тяжестью и молниями тучам. Воздух ощущался густым и терпким на вкус. Камелия копошилась в сумочке, окончательно и бесповоротно запутавшись в наушниках, я же следил за дорогой, насупившись. Колеса успокаивающе шуршали по вымощенной асфальтом серой ленте дороги, из динамиков телефона лилась мелодия, чтобы усмирить мой воинственный пыл и боязнь. Я крепче взялся руками за кожаную оплетку руля и перевел дыхание: пора было нарушить парочку правил и нанести визит горячо любимым родственникам. Моего брюзжания дочь не выдерживала и мнения не разделяла — Камелия до полусмерти обожала пронырливого Вещь, Мортишу и Гомеса, несмотря на почтенный возраст, и дядю Пагсли. Потому со всех ног неслась сюда на каникулы, как только позволяла ситуация. Живем мы всего-то в двух часах езды от родителей Офелии и Уэнсдей, а по моим внутренним соображениям и нежеланию светиться в одном доме с Галпиным и бывшей занозой в сердце, как на соседних космических станциях. Пожалуй, я хочу, чтобы вы кое-что поняли: я не такой большой трус, каким могу показаться, просто мы с Уэнсдей заключили договор на похоронах моей жены, что ни я, ни она не появляемся на совместных семейных посиделках. Таков был итог нашей последней встречи. Что сегодня готовил для нас вечер, сложно было предположить. Раз Камелия сказала, что будут все, значит, увы… — Ты хотя бы ради приличия обними дедушку Винсента. — Дочь сдержанно относилась к отцу и тут я точно не мог ее винить или отсчитывать. Винсент Торп та еще глыба льда, которой впору посоревноваться с Уэнсдей в умении быть дружелюбными. Хотя Гомеса она, напротив, любила. Очень и очень сильно. Я бы даже завидовал. Если бы не знал свою проказницу, как облупленную. Ну, и что, что ей исполнилось недавно двадцать? Маленькая самостоятельная женщина изредка нуждалась в том, чтобы ее направляли. — Конечно, па. — Камелия выскользнула из салона, пропитанного насквозь шлейфом ее духов. Клянусь драгоценностью своих пальцев, что если бы не внешность, я бы точно подумал, что она ребенок Уэнсдей.       Я уронил голову на сцепленные руки и тяжело вздохнул. В груди разрасталось отвратное по всем меркам чувство тревоги, которое я тут же постарался отогнать. Что такого могло произойти на поминальном ужине семейки Аддамс, частью которой я являюсь двадцать с небольшим лет? Помимо странностей, конечно. Я бросил затравленный взгляд в зеркало заднего вида, вынул скомканную пачку сигарет и зажал ее между пальцами. Аляпистый огонек всколыхнулся, вспыхнул, и легкие тотчас наполнились дымом. Я приоткрыл дверцу, поставил ногу на глинистую землю и струсил дрожащей рукой пепел. Волнует ли меня встреча с бывшей любовью всей моей жизни? Совру, если скажу нет. Задевает ли меня присутствие Тайлера в качестве ее доморощенного послушного щенка-мужа? Не так сильно, как раньше. Возможно, я и сам от него в покорности и преданности ей недалеко ушел. Приводит ли меня в отчаяние поминальный ужин, приуроченный к смерти моей жены? Не столь остро, как семь лет назад. Тогда, оставшись на руках с тринадцатилетней Камелией, сорокалетний мужик, то бишь я, расплакался, как дитя, а Аддамс укоризненно сверлила меня своими невозможно черными глазами, бесилась внутренне и позволила себе перебороть отвращение — забрала дочь к себе на целых три дня, а я ужирался вусмерть алкоголем и не понимал, что делать дальше. Утрата жены больно резанула по сердцу, какой бы я мразью себя ни считал. Одно прискорбно — утрата чертовки Аддамс, кружащей мне голову хлеще любого хмеля, была несоизмеримо огромной и болезненной и по сей день. Поговорим о грехах? Прелюбодеяние — наш с Уэнсдей совместный порок, о котором мы оба, я уверен, не жалеем и никогда не жалели. Это я к чему?       Ах да, мой спонтанный налет нервозности объяснялся жгучим ощущением стыда: Камелия не знала, даже будучи повзрослевшей о том, что я и Аддамс — на протяжении всей жизни были любовниками. Тем более, находясь в браке с Офелией и поводырём Галпиным. Особенно после ее рождения. Жена, разумеется, была в курсе, но об этом я расскажу как-нибудь в более подходящее время, что до Тайлера… мне на него всегда было плевать. Цепочка неприятностей и пороков тянулась из Невермора по его милости, поэтому, что я вытворял с его женушкой, его не должно было интересовать. Пусть и семь лет назад. И да, мне бы не хотелось, чтобы Камелия прознала о наших отношениях с Аддамс сегодня. Окурок истлевшей сигареты перелетел через забор и одним точным взмахом моей руки оказался на дне урны близ крыльца. Надо выходить. Собрать всю волю в кулак и явить себя миру. — Привет, Ларч. — Вырвалось из моего горла, на что несменный дворецкий с неохотой кивнул. Глядя на него, я поразился, восхитился, потерялся навеки-вечные. Он вообще стареет, нет? Или на нем наложено какое-то супер-пупер заклятие вечной молодости? В два шага я преодолел ступеньки перед входом, стукнулся носом о деревянную поверхность двери, которая заскулила, как изголодавшийся пес, и оказался в полумраке. Ожидаемо. Никто меня не встречал, зато из приоткрытой в гостиную двери доносились голоса. В затылке образовалась ноющая боль, кончики пальцев немели с каждым сделанным мной шагом. На противоположной стене угадывалось зеркало, втиснутое в уродливо древнюю раму, куда я немедленно взглянул. Ничего такого, чтобы с лихвой выдавало нахлынувшую панику, как будто мне снова семнадцать: белоснежная хлопковая рубашка обтягивала мои худощавые плечи, классические штаны свободного кроя и пальто в тон к ним. Камелия настояла на том, чтобы на груди моей блестела дизайнерская брошь покойной жены в знак памяти. Ничто, кроме двухдневной щетины на щеках и раззявленного от недосыпа рта, не кричало о том, что я, блин, боюсь туда идти. Дядя Фестер активно жестикулировал, так что его тень можно было без труда разглядеть через небольшую щель, Камелия смеялась, а занозу с Тайлером я из своего укрытия видеть не мог. Рваный вдох и я оказываюсь лицом к лицу с многочисленным семейством Офелии. К ним добавился мой отец. — Ксавье, мой мальчик. — деланно воскликнул Гомес, притворно хватаясь за сердце. Сколько лет старику, а всё театральничает. В глубине души я горжусь его бодростью духа. Медленно направляюсь к мужчинам и попеременно пожимаю всем ладони. Даже Галпину. Обвожу всех заинтересованным взглядом: с моим появлением будто все задеревенели разом, а разговоры стихли. — Всем злого вечера. — Вас удивил бы такой формат приветствия? Вот и меня нет. Такое здесь в порядке вещей. — Я скучала по тебе, Ксавье. Мортиша Аддамс с загадочной улыбкой на устах подошла ко мне из-за спины и, не касаясь убранных в хвост волос, провела ладонью над головой. Так тещенька выражала свое почтение гостю. Мягко улыбнувшись, я сел на отведенное для меня место. Святые угодники, аккурат напротив Уэнсдей. По левую руку от меня сидела Камелия, по правую — Пагсли в черном смокинге, до одури ему подходящем, надо сказать. Когда твоя жена, нынче почившая, дизайнер, волей-неволей приходится замечать такие детали. Странным мне изначально показалось поведение моей бывшей девушки — Уэнсдей сидела, угрюмо подпирая ладонью щеку, категорически игнорируя воодушевленного невесть чем Тайлера. Видимо, мое появление вывело ее из равновесия, может быть, случилось нечто, со мной не связанное. Я все десять минут старался на нее не смотреть. — Итак, — когда все расселись по местам, вступил с речью глава семейства. — Мы ужасно рады, что Вы почтили нас своим присутствием. Гомес постучал кончиком ножа по бокалу, призывая сына Пагсли к порядку. Четырехлетний мальчишка производил слишком много лишнего шума. — Как вы знаете, сегодня особый — Гомес Аддамс покряхтел, делая акцент на этом слове. Я опустил глаза в тарелку, лениво ковыряясь вилкой в запеченном картофеле. — ужин. Каждый год мы удостаиваем памяти тех, кому посчастливилось оказаться в объятиях смерти раньше нас.       Я не видел лица тестя, но готов был отдать голову на отсечение, что он выглядел мечтательным и одухотворенным. Он прекрасно осознавал, что скоро окажется по ту сторону. Камелия перебрасывалась парочкой незначительных фраз с моим отцом, когда ткнула меня в бок локтем. От неожиданности я чуть было не подпрыгнул, но дочь смешно выпятила подбородок — на меня во все глаза уставился мой самый худший кошмар. Богиня Кали и Палач в одном лице. Хорошенько стиснув челюсти, я встретился с Аддамс взглядом, разящем уверенностью. Мы и раньше играли в гляделки, увлеченные этим настолько, что границы реальности на миг стирались. Хотела повторить давно забытый фокус? Пожалуйста. Гомес усердно что-то продолжал вещать, а я покрылся гусиной кожей и весь извелся от того, насколько умопомрачительно выглядела Уэнсдей. Из-за стола я, разумеется, не рассмотрел бы ее как следует, но блеск черных глаз обжег мне сердце. В какой только, сука, раз? Оно заходилось, как бешенное, будто настырно старалось выбраться из грудной клети. Да, мы оба изменились, только если я с головой окунулся в быт и работу, Уэнсдей похорошела, как выдержанное вино с кислинкой. Не считал, сколько мы изводили друг друга цепкими взглядами, что, блять, не укрылось от дочери, но спокойный тон Мортиши вывел из транса. — Пренеприятнейшего всем аппетита. — Правила семьи были для Аддамсов священны, тут Винсент был с ним абсолютно единодушен. — После трапезы попрошу не расходиться. Мы откроем сакральную коробку Офелии.       О, нет. Если вкратце, то к бесконечному списку чудаковатостей моей семьи, добавлялось еще одно — наличие ритуальной коробки. В нее, согласно традициям, член семьи Аддамс складывал на протяжении всей жизни значащие для него предметы, а после смерти родственники раскрывали коробку, вспоминали, оплакивали, делились переживаниями и связывались с помощью вещей из коробки с духом покойного. Обязательно спустя семь лет со дня смерти. Как сегодня. Вот почему я всем своим существом ненавижу число 7. Когда мне было 40, впрочем, на сороковой день после смерти Офелии, Аддамсы пустились в пляс, что вообще подкосило и без того мое плачевное состояние. Скажите же, дикость несусветная. Оказывается, так у Аддамсов было принято провожать из мира живых в мир мертвых — с размахом. И теперь настал час этой клятой коробки. — Было отвратительно вкусно. — Прокомментировал я и тут же поспешил убраться восвояси. Атмосфера вечера не располагала: легкие будто опалили каленым железом, суставы вывернули наизнанку. Аппетит пропал, потому я пустился на балкон, что располагался на втором этаже. Оперевшись на балюстраду, всё смотрел потухшими глазами на подстриженный газон, зеленые лужайки, на которых высились могильные плиты. — Ты сбежал. — Этот голос однажды стал моим триггером и моим же спасением. Она не спрашивала, а гордо держала лицо и бесстрастно жалила словами, как умела всегда. — Духота и количество людей не способствуют хорошему самочувствию. — С момента нашей последней встречи я все думала, что будет способно тебя подкосить, но… — Уэнсдей прикусила язык, повторяя за мной. Теперь она находилась в критической досягаемости. Прозрачная ткань черного платья задевала мои ноги. — Но я не умер, не отчаялся и не сошел с ума. — Я фыркнул. Суть разговора мне была неясна. — Это впечатляет и разочаровывает одновременно, Ксавье. — Почему? — Я надеялась, что хоть кто-то из нас окажется на другом свете и будет счастлив.

Пожалуйста, только живи! Ты же видишь, я живу тобою. Моей огромной любви Хватит нам двоим с головою.

— Разве ты несчастна, Аддамс? — Я искренне не соображал, куда могло завести нас течение этой беседы, но разговаривать с Уэнсдей без обвинений и упреков уже было сродни фантастике. — Признание, карьера, любящий Тайлер под боком, никаких детей. Я повернулся к ней лицом. Ветер ударил по щекам, принося с собой стойкое понимание того, что она по-прежнему была величественна. Несмотря на разницу в росте. Каблук умело скрадывал сантиметры, шлейф черного платья, открытого до невозможности, блять, подчеркивал изгибы тела Аддамс. Пялился на нее, как жалкий скудоумный девственник. Она была недурна собой и как обычно не понимала всей власти ни надо мной, ни над Галпиным. Просто моргала своими охренительно большими, как у оленёнка Бемби, глазами и жевала губы. От нервов. — Быть счастливым — это утопия. Но я была бы счастлива, если бы кто-то сегодня открывал мою сакральную коробку. — Бросила как бы между прочим Уэнсдей, опуская глаза в пол. Тяготение Аддамс к костлявой меня уже не впечатляло, потому я не нашел нужным отвечать. Мы, как по команде, подняли голову ввысь, любуясь звездным сиянием, словно неумелый художник под стать мне, рассыпал бисер по всему небу. Было захватывающе. И тишина опьяняла. Когда я развернулся, чтобы уйти к остальным, Аддамс, не оборачиваясь, добавила: — Ты выглядишь…хорошо, Ксавье. Уэнсдей Аддамс и комплименты? Я бы присвистнул, если бы мог, но дар речи у меня полностью отнялся. В сорок семь, казалось бы, пора прекратить романтизировать страдания и упиваться давно истлевшими чувствами, но мне стало дурно и легко одновременно. — …Уэнсдей подойдет.       Вернулся я скоро и застал, надо сказать, картину не из лучших: все без исключения переместились из-за стола, на котором остывали кушания, на пол в центре гостиной. На ковре, причудливо напоминающем шкуру животного, в кругу расположились и гости, и хозяева. Посередине стояла металлическая коробка траурно-черного оттенка, перевязанная розовым бантом. Я присоединился к остальным, поджав ноги, и затаил дыхание. Вещи, сваленные в кучу на дне, принадлежали Офелии. Моей Офелии. Сердце тревожно пустилось вскачь, руки вспотели, лицо, должно быть, взялось пятнами, так как Гомес положил мне руку на плечо, сдавил его. — Я полагаю, будет правильным, чтобы Камелия доставала вещи матери. — Вклинилась с советом жена Пагсли, прислонившись лбом к его руке. Я вздрогнул, как от удара током. В принципе, ее предложение выглядело логичным и уместным, но всё же, млять, всё это показалось мне варварским. Камелия завороженно наблюдала за тем, как Мортиша избавлялась от банта. Дочь не выказывала страха или сомнений, напротив, я дрожал, как осиновый лист. Она даже находила интересным эту традицию: по окончании она Камелия лично сможет войти в контакт с духом Офелии, поэтому я разумно промолчал, не желая лишать дочь такой возможности. Пусть. Камелия что-то спросила у Тайлера, одарила его улыбкой, а у меня зачесались кулаки. Дядю Тайлера Камелия уважала, правда, непонятно за какие такие заслуги. Уважала ровно настолько, насколько ненавидела Уэнсдей. Или недолюбливала. Если моя дочь втайне находила Галпина симпатичным, то я с превеликим удовольствием выпотрошил бы его черепную коробку. Даже как человека. — Камелия, милая, можем начинать. Дочь поочередно вынула плюшевого медведя с проколотым глазом, из которого торчала рукоять маленького перочинного ножа, стопку фотографий и конвертов. Чёрных конвертов, исписанных белыми чернилами. Абсолютно точно пахнущими хвоей и мятой. Меня хватил удар — во рту образовалась в одночасье пустыня, глаза расширились. Все были, видимо, увлечены находкой, что не обращали на меня внимания. — О, как это прискорбно выглядит. — Да, что там? — Спохватились все разом, образуя тесный круг. — Ксавье, это очень романтично с твоей стороны. Гомес тоже в юности отправил мне целую кипу писем с кошмарными признаниями. Они пронзили мое сердце ядом, который мы испили вместе. Я не мог произнести ни слова. Силился, но предложения оседали глубоко в горле. Дрожащие пальцы я заломил и спрятал за спину, а потрясение, выдолбленное на моем лице, умник Тайлер счел за глубину чувств к жене. Неприкаянная твоя душонка, млять. Я сидел, взвинченный и забывавший дышать, гадая, будет ли разумным вырвать из рук Камелии письма. Да, красивые, любовно запечатанные толстым слоем самого токсичного клея, написанные пером от руки. Моей, к чертям собачьим, руки. И всё бы замечательно, только адресат другой. Письма предназначались для Уэнсдей. — Камелия! — Я вышел будто из транса, подползая ближе. — Не стоит. Я напустил на себя самый суровый вид, мысленно лишаясь рассудка от каждого шороха. — Да ладно, па, я уже большая девочка и самые пикантные моменты не буду читать вслух. Мне бы твое озорство, милая ты моя Камелия! Катастрофа. Провал. Пропасть. — Хочешь, я убью соседей, что мешают спать? — Начала декламировать письмо дочь. Естественно, я помнил и тот день, и события, описанные в письме, и свою лавину эмоций, и Уэнсдей. Наше первое знакомство. Я говорил о магии чисел? Так вот, в десять я уже умел отлично писать, мыслить, но, похоже, выбирать спутницу жизни до сих пор не научился. Тридцать семь лет прошло с тех пор и изменилось ровным счетом ни-че-го. А содержание первого любовного послания для Уэнсдей Аддамс я вам приведу. Мало что я помню лучше, чем текст писем.

10

      Меня отталкивает и очень интересует эта чернота. Эта девочка похожа на необъятный кратер вулкана, который вот-вот взорвется и своим раскаленным пеплом накроет все живое. Папа сказал, что она общается с призраками. Это должно было меня отпугнуть, потому что другие дети обходят ее, не делятся конфетами с могил. Они же ворованные. Им что, жалко? На кладбище слишком много людей. Какая-то дама в черном платье подошла ко мне и потрепала по голове. Мои волосы почему-то многим нравятся. Но только не этой девочке. Ее мама была ко мне больше дружелюбна, чем она. Ее глаза следили за мной. Интересно, на ощупь она такая же холодная, как и кажется? В ее глазах я увидел решительность. Может, ненависть. На ее месте я бы тоже ненавидел тех, кто не делится конфетами. Папа говорит, что даже если люди не похожи на обычных, то должны иметь друзей. Эта девочка необычная. У нее жуткое платье. Черное, прямое и длинное. Как у монахов из церкви. Может, она любит церковь? Она вся сплошная темнота. Мне нравится. Внутри все сжалось, когда девочка с косичками прошла мимо. От нее пахнет мятой. Нам такие леденцы раздали. Может, с ней поделились? Надо предложить. Я оббежал всех людей. Ноги болят, особенно ступни, как будто огнем горят. Больно, но терпимо. Папа сказал бы, что я мужчина. Тем более мы приехали так далеко, я выдержал и это выдержу. Девочки с косичками нигде не видно. Может, ее спрятали призраки, с которыми она общается? Все разговаривают друг с другом…и Клем, и Стеффи, и Чарльз, а она с призраками. Я тоже хотел бы познакомиться с призраками. Может, они похожи на снежных человеков? Она спросила меня, что я здесь делаю. Она такая черная…магически. Как в мультиках злодеи. Мне всегда хотелось подружиться с ними. Папа говорит, что добро важнее и лучше, но кто позаботится о зле, чтобы оно больше не было злом? Белая девочка во всем черном смотрела на меня долго. И села на могильную плиту, припорошенную снегом. Мы приехали то ли в Шве..Швецию, то ли в Швейцарию. На похороны моей крестной. Я ее любил, честно. Она жила в Европе, и мы редко виделись, но она привозила мне апельсины, и конфеты, и читала на ночь. Я сел к девочке с косичками. Лицо у нее такое, как у Коралины из мультика. Но она очень маленькая, и меня удивляет, почему с ней никто не хочет играть. — Хочешь? — Я протянул ей горстку леденцов. Она пахла ими и пахла снегом. — Нет. Что ты везде за мной ходишь? — А почему нельзя? Я тогда не понял, почему девочка не посмотрела на леденцы и ответила грубо. — Ты хочешь пообщаться с призраками? Тогда я впервые увидел, как эта девочка моргает. Ее чернота на миг сузилась до размеров коробки и глаза засверкали, как мне показалось. Она удивилась. — Что за ерунда? — О, она просто любит быть одна.       Я тогда расстроился тем, что леденцы остались на могиле. Я следил за девочкой с косичками, хотел увидеть, что она скрывает. Она подходила четыре раза к гробу крестной, рассматривала его, обходила и…улыбалась. Устрашающая девочка улыбнулась. Ее слабая улыбка показалась мне интересной. Она дрожала. Но я думал, что она вся холодная и снег — ее стихия. В Швейцарии все окутано сейчас снегом. Все в пальто и куртках, а странная девочка с мамой-что-трепала-меня-по-голове в легких платьях. Кто-то предложил сыграть в прятки. Не люблю их ужасно, но взяли даже девочку с косичками. Взрослые плачут, кто-то разговаривает, а мы носимся в поисках места. Черные глаза этой девочки я потерял из вида: все попрощались и разошлись. В небольшом подлеске среди деревьев прятаться не удобно, зимой нет листьев. Стеффи зарылась носом в сугроб, а у меня было еще двадцать секунд. Я не вижу хмурую девочку, но слышу ее голос. Она найдет меня первым. Я не хочу. Очень холодно, чтобы валяться в снегу. Холодно. Ноги отказывались идти, снег невыносимо обжигающий. Я слышал, как стучат мои зубы, как черное платье надвигается на меня, как она идет где-то сзади.       Я замер в растерянности: не хочу быть слабым. Не хочу видеть черных глаз, они меня засмеют. Впереди стоял гроб, возле которого больше никого не было. Там должно быть тепло, теплее, чем на снегу. Я весь дрожал, делая шаг за шагом. Открыл крышку гроба и осторожно захлопнул. Девочка с косичками не должна слышать меня. Я больше ее не видел и не слышал, но хлюпанье Чарльза раздалось недалеко. Она нашла его. В гробу неудобно. У меня затекла шея, что-то давило на спину и было мало места. Воняло сырым мясом и чем в церкви обычно пахнет. Я не знаю, сколько так пролежал. Девочка в черном платье искала кого-то еще, а я лежал, не дыша. Очень сложно, когда так воняет. Руками мне пришлось поддерживать крышку гроба, упираться, чтобы было чуточку легче. Я мечтал увидеть злую девочку с черными глазами и белым лицом. На глазах выступили слезы. Гроб качнулся, и я вздохнул с облегчением, закрыл глаза, приготовился слушать ее. Послышался протяжный скрип, гроб тряхнуло один раз-второй. Я попытался выбраться, но не смог. Больно приложился лбом к крышке. Прислушался. Голосов ребят не было, как и шума улицы. Стало страшно. Больше всего на свете стало страшно и невыносимо жарко. Мои ноги, которые замерзли до посинения, отогрелись. Стало нечем дышать, то ли в ушах звенело, то ли сирена начала выть. Я замер, а потом начал кричать.

Пожалуйста, не умирай! Или мне придется тоже. Ты, конечно, сразу в рай, А я не думаю, что тоже.

Звенеть сирена перестала, и все остановилось. Я царапнул ногтями деревянную крышку. Я хотел на воздух. Мне больно, мне плохо. Это значит я умер? В глазах стало ярко. Я зажмурился, а когда открыл их, то увидел девочку с косичками. Она улыбалась. Второй раз в жизни я это видел. — Ты хотел обмануть смерть? — Нет. — Наверное, тебе еще рано умирать. Ты попадешь в Рай, а не в Ад. Это скучно. Она отошла и больше не смотрела на меня зло. Мне было легко. — Ты говорил об апельсинах. — Хочешь? — Хочу. А ты что хочешь? — Расскажи мне что-то. — Давай ее убьем.

Хочешь сладких апельсинов? Хочешь вслух рассказов длинных? Хочешь, я взорву все звезды, Что мешают спать?

Я честно забыл, что девочка с косичками помогла мне спастись из гроба. Крестная выглядела не такой, какой я ее помню — она была синей, почти черной, а девочка — очень белой. Она о чем-то думала и захлопнула крышку гроба. — Надо нажать на кнопку. Я встал, и мы вместе нажали на большое красное пятно в стене. Гроб двинулся дальше, а потом я увидел огонь. Много огня, он отражался в глазах темной девочки. Она стояла так долго, а я стоял вместе с ней. — Мне понравилось в Швейцарии. — Сказала она и посмотрела на меня по-доброму. У нее даже щеки могут краснеть. — Мне тоже. — Ответил я и улыбнулся. Девочка с косичками нахмурилась.

Хочешь солнце вместо лампы? Хочешь за окошком Альпы?

— Ты обещал мне апельсины. Мы вышли из большой печи, где сжигают трупы, как оказалось, это здание называется крематорий. Вечером мы сидели на улице. Лавочки были занесены снегом, но сидеть было можно. Девочка с косичками рассказывала о трупных пятнах и убийствах, ела апельсины и смотрела на звезды своими черными, как ночь, глазами. С ней было хорошо. Она умная, тихая и вкусно пахнет. — Уэнсдей. — Кто-то ее отвлек, и маленькая девочка с косичками поспешила уйти, нахмурившись. Так я узнал, что мою жуткую девочку с косичками звали Уэнсдей. Уэнсдей Аддамс.       Моя рука повисла в воздухе, перед глазами пронеслись смазанные очертания прошлого: клочок неба, усеянный звездами, на который мы смотрели десятилетними детьми. Оранжевые апельсины, зажатые в ладошках. Голос Уэнсдей убаюкивающий, опасно тихий. Камелия не торопилась начинать, охваченная сомнениями — всех моя вылазка в центр круга позабавила. Я посмотрел на Галпина, тестя, тещу, Пагсли, который ничуть не изменился в лице. — Положи на место, Камелия Ариетта Торп. Голос Уэнсдей привел меня в чувство, отрезвил. Она стояла, подбоченившись, пылая яростью. Оголенной, ничем не прикрытой яростью. Глаза сверкали молниями, на лоб упали несколько прядей. Она сделала точный бросок аккурат между мной и дочерью. Каблук вонзился с точностью до миллиметра в бумагу и пришпилил к стене. Камелия удивленно повела бровью, я внутренне расслабился. — Это мое. — Сквозь зубы проговорила Аддамс, ковыляя к центру комнаты в одной туфле. Что вам еще необходимо знать? Ах да, я всё еще люблю чертову Аддамс и осознал поразительно точно это только сейчас, когда она злобно выхватила коробку из рук Камелии и устало облокотилась на грудь проклятого Галпина. Святые угодники, в какое дерьмо я снова ввязался из-за мимолетной встречи с ней?