Сердце в тысячу свечей

47

      На чем я с вами остановился? Точно. Так вот, смотреть на то, как Уэнсдей с ногами забралась в объятия своего кудрявого служителя, было невыносимо больно. В глубине души я лелеял надежду на то, что разлука, дарованная мне на целых семь лет, сказочным образом обратит в пыль все чувства к этой гадюке, но… Как бы не так. Моя ситуация, как бы сейчас сказали умники на медиа платформах, красный флаг, и ни один, а великое множество. Но я, как чертов садист, продолжал пялиться туда, где укрытая тенью Тайлера, женщина без удовольствия рассматривала содержимое отобранной коробки. Перебирала вещи так, словно они были из хрустальной крошки, и никому не показывала. Закопалась с носом в свой мир и скукожилась у Галпина в руках. Мерзко ли мне? Теперь да. Помните, немногим ранее я хорохорился и утверждал, что меня не заденет присутствие недо-баристы? Оказалось, я в сорок семь лет не научился быть с собой до конца честным. Мужества, героизма и тяги к неприятностям у меня хоть отбавляй, тогда как умения держать лицо и абстрагироваться в стрессовых ситуациях — ни на грамм не наблюдалось.       Уэнсдей такой крепкой хваткой вцепилась в картонный квадрат, завернутый в плотную бумагу, что и без того белые руки стали сияюще-прозрачными. Она переживала, как будто чего-то страшилась, я это не то, что видел, я чувствовал, как ее тяжелые вздохи вырывались из груди, а глаза вылиняли, утратили азартный блеск черноты. Галпин не оставался безучастным, к своему счастью, и, конечно, моему сожалению, как примерный супруг нашептывал даме сердца приводящие в чувства слова. Я бы мог ему дать совет, что Аддамс всегда предпочитала хорошую трепку с интеллектуальным подтекстом вместо режущих слух приторных речей, однако, я думаю, он знал, на что шел, оказываясь окольцованным. А как же! За те тридцать семь лет и десять встреч, что прочно укоренились в моей голове, я лучше любого из присутствующих в этой комнате знал Уэнсдей Аддамс. Вы спрашиваете, как такое возможно? Может, я покажусь Вам глубоко сентиментальным, но все десять встреч я считаю судьбоносными. В нашей семейке разве можно было бы по-другому? Куда ни плюнь, везде провидцы, маги, колдуны, упаси, медиумы. Я покосился в сторону отца, краем глаза улавливая то, что его в принципе забавляла возникшая перепалка Аддамс и моей дочери. Серые глаза полыхнули искрами, рот обезобразила фальшивая улыбка во все зубы, а широко расправленные плечи буквально кричали о напыщенности. Индюк хренов. На какие-то пару минут реальность меня хорошенько пожевала, перемолотила все мои кости и выплюнула обратно прямиком в водоворот семейных распрей. Пока я в стадии полнейшего отупения, сидел на полу, глазами гипнотизируя фигуру Аддамс, пространство будто воспламенилось, воздух сгустился и накалился добела. Многочисленная армада родственников хлынула волной на пол, даже бабушка Уэнсдей и Офелии — самый старый член семьи Аддамс, и облепили меня со всех сторон. Камелия не растерялась, пока я внутренне захлебывался от ощущения дискомфорта. — Может быть хватит? — Громогласно рявкнула Аддамс, которая и не сказать, что особенно следила за развитием событий. Я вообще было подумал, что она впала в транс.— Некогда языками трепать. Я с легкостью в девяносто девять и девять процентов распознал в отчужденной гримасе Уэнсдей мерцающие всполохи раздражения. Ритуальную коробку с дорогими вещами она-то отвоевала, а территорию, кишащую пра-прапрабабушками, двоюродными тетками, четырехюродными кузинами и прочей водой на киселе — нет. Сегодняшний вечер в семье Аддамс, как я уже сказал, имел священное значение, как святой Грааль для Небес. Уэнсдей ненавидела полчища малоизвестных личностей, которые плюсом настырно лезли в приватные детали. И тут я бы ни в жизнь ее не осудил. Впрочем, мы толком не начали обряд, а я чувствовал себя поросенком с яблоком во рту, которого хотят запечь к Рождественскому столу. Слишком много душ на квадратный метр. Слишком много странностей. Слишком много Галпина, стискивающего Аддамс в кольце рук. Даже когда она ляпнула языком из-за чертовой прямолинейности, что целовалась с Тайлером во времена Невермора, было не так досадно. Тридцать лет назад я не имел представления о том, что значит быть с Уэнсдей, тогда как ныне… — Мама, — абсолютно ровным, будто механическим голосом, обратилась моя бывшая возлюбленная, глядя на Мортишу из-под челки. — Будь так зла, принеси ритуальную коробку Офелии. Она, может быть, на чердаке между восьмой мышеловкой и капканом для ловли неприкаянных душ. Я встрепенулся, провел рукой по лицу, таким образом желая смахнуть усталость, и отодвинулся от дамочки с резким шлейфом духов. В центре по-прежнему восседала Камелия, поглощенная своими мыслями. Мортиша понимающе переглянулась с Аддамс, но теперь я устроился к ней спиной и не мог лицезреть все милиоттенки кукольно-белого лица. — Предлагаю начать с бумаги. Если в коробке Офелии найдется что-то бумажное или картонное, давайте сожжем или отдадим на закуску Ироду. — Спохватился воодушевленный дядя Фестер, хрюкая от наслаждения. На его долю выпала честь дегустировать вина за столом. — Кто такой Ирод? — Подал голос я в намерении наконец выбросить образ Аддамс из головы. Лучше бы там господствовали опилки, а не мой палач, достающий едва ли мне до плеч. — О, мой несчастный. Пока все вокруг старательно избегали повода, ради которого мы здесь томились, как горячие пирожки в духовке, лысеющая яйцеголовая физиономия Фестера материализовалась рядом со мной. Надо будет его отблагодарить как-нибудь за то, что избавил меня от парфюмерной пытки какой-то тетки с мочалкой вместо волос. — Ирод, — Фестер весь подобрался, скрестил ноги по-турецки и раскачивался. — это мой пес. Я нашел его следы близ развалин ацтеков Майя в одном из своих путешествий. Дышалось мне, на удивление, легко. Ловкий мужик оказался этот дядя Фестер — из него бы получился куда лучший рассказчик и телеведущий, чем мой отец. Он очаровывал умением приоткрывать завесу тайн, делиться историями, иррационально сумасшедшими, а также заражал всех беззаботностью и остроумием. На мгновение я с головой нырнул в водоворот приключений Фестера Аддамса, как результат — руки зачесались сделать наброски вспыхнувших в сознании картин. Идея: подарю ему одно из своих полотен, которые, к слову, часто остаются пустыми из-за работы. — Почему вы назвали пса Иродом? Камелия встряла в разговор с присущей ей безотказной дерзостью. Дочь оказалась около меня и, не обращая внимания на всеобщее недовольство, положила голову мне на плечо. Втроем, я, Фестер и Камелия, занимали практически весь ковер из шкуры животного все там же в центре гостиной. А чем, позвольте спросить, заниматься, пока Мортиша осуществляет поисковую миссию вещей моей покойной жены? Любоваться семейной идиллией Аддамс выше моих сил. — В честь еврейского царя Ирода, сына Римского прокуратора Иудеи. — Фестер наклонился вперед и по-отечески потрепал Камелию по светлой макушке. Я делал ей так перед сном, когда дочери стукнуло четырнадцать. Мы стали держаться друг друга, мы выкарабкались из пучины скорби, выстояли, и сегодня улыбались в ответ на реплики Фестера. Если Аддамс он величал (не без восхищения) «протеже с косичками», то Камелию называл «лесной феей», и тут черт ногу сломит, кого он имел ввиду — не Малефисенту ли? По характеру один в один. — Да, он однажды сказал: «Убей врага своего младенцем». Когда-нибудь, лет эдак в семьдесят я научусь не реагировать на малейшие вибрации голоса Уэнсдей. Она возвышалась над нами, прищурившись. В пальчиках — та самая коробка, на губах — нечто волшебное: не то улыбка, не то ликование. Девушка смылась от Галпина? Он вел беседу с моим отцом. Худшего сценария для пыток и придумать, очевидно, было нельзя, а Уэнсдей собственной персоной присоединилась к нам, избавилась от второй туфли и, путаясь в подоле платья, сверкнула белыми пятками, умостившись на ковре. Точно между мной и Фестером. В последний раз мы находились настолько, — да, я специально сделал на этом акцент, потому как сам обескуражен до невозможности, — близко семь лет назад на похоронах Офелии. Мои спутанные, вымытые хозяйственным мылом, жесткие волосы стали причиной восхищения Уэнсдей Аддамс. Мы практически не говорили в тот день, упивались тишиной, как удавкой. Моя голова покоилась на ее крохотных острых коленях, ее руки орудовали в россыпи моих волос. Конечно, жестко, до помутнения в глазах и адской боли на корнях, однако потом…Уэнсдей показала себя с другой стороны — нежной. Диковинно нежной. И вот сейчас ее правая лопатка упиралась в изгиб моего локтя, а кошмарно знакомый букет ароматов щекотал ноздри. Честно? Присутствие Уэнсдей действовало на меня, как опиум, хотелось пустить себе пулю в лоб, лишь бы только воскресшие чувства притупились. Какой позор. Надеюсь, Камелия не замечала перемены во мне. Но нет: дочь болтала с Фестером, Аддамс разбавляла беседу едкими комментариями, а я исправно выполнял роль оленя — украдкой смотрел на двух девушек, которых я люблю такой разной любовью. Я потерялся, растворился в этом ощущении сполна, как если бы сорвался вниз с крыши на скорости сто километров в час. Кровь забурлила по венам раскаленной лавой, пальцы сделались малоподвижными. Казалось, на подушечках вырастали пламенеющие лиловые искорки. Я говорил вам, что дышать мне было легко, да? И так до той удивительной минуты, пока не пришел мой личный утяжелитель — на вид, в общем-то, хрупкий и угрюмый. Я затихарился. Камелия смешно тряхнула головой, заливисто рассмеявшись над шутками Фестера. У нас с ним больше общего, чем я предполагал. — Твоя мать ушла искать лучшей жизни? — Возмущенно вздохнул Фестер, прокашливаясь. Вдруг из теней выползло существо, отдаленно напоминавшее собаку: ромбовидный абрис черепа, впалые глаза, небольшой рот, мускулистое тело и низкие лапы, натренированные и когтистые. Я вгляделся в это буйство теней: они вихрились, множились, распадались на части в неосвещенном углу. Фосфоресцирующие глаза хищника блеснули из глубины комнаты, парализовали мои движения. Я не боюсь собак, никогда и не при каких обстоятельствах не боялся встречи с ними, однако от одного взгляда на эту псину, по позвоночнику расползлись колючие мурашки. Разговор продолжался, а я засматривался на притаившееся животное. Чёрт. — Нет ничего лучше смерти. — Уэнсдей, традиции ведь не запрещают другим членам семьи смотреть в ритуальную коробку? Животное скалилось, мощно подгребало передними лапами, оцарапывая Венецианский (как говорила Офелия при жизни) паркет; мясистый, лишенный формы рот, настораживал. С него на пол стекала вязкая жижа, смахивающая на слюну. За ходом слов я давно не следил, выпячивал глаза и дышал не чаще, чем Уэнсдей Аддамс произносила нечто хорошее. — Теоретически. — Отозвалась босоногая Уэнсдей, встречаясь с Камелией глазами — в равном поединке схлестнулись золотистое солнце в предрассветной дымке против беззвездной ночи во власти тумана. — А практически я никому не позволю рыться в моих вещах. О, этот фирменный тон Уэнсдей Аддамс с привкусом пепла и горечи под языком я узнаю из миллиарда. Уэнсдей на грани бешенства, но старалась казаться менее задетой. В самоконтроле ей могли позавидовать Тибетские монахи, это правда, тем не менее в обуревающей ярости Аддамс была совершенна. Я вздрогнул, когда пасть животного наконец исчезла из моего поля зрения, и повернул голову в сторону маленькой фурии. — Аддамс, все неприкрытые угрозы в адрес моей дочери настоятельно рекомендую перенаправить на мой. Сколько таили ненависти в себе эти бездонные черные глаза! В них плескалось столько литров колкости, сарказма и боли, что я рисковал головой, принимая зрительный поединок от Уэнсдей. — Я здесь не за этим. — Конечно, Уэнс, ты хотела бы быть далеко отсюда, как и я, но мы вынуждены распаляться и ждать, пока моя тещенька принесет кладбище предметов имени Офелии Аддамс. Вслух я этого не произнес, но мне казалось, она поняла все без слов. Уэнсдей приосанилась, напряжение, написанное на лице белой кляксой, слетело. Камелия фыркнула.       Дорогие читатели, я утомлен и выжат ожиданием настолько сильно, что окончательно потерял из вида ту тварь, что изрядно подействовала мне на нервы. Я уже даже ни был уверен, что на ужине не принял горстку галлюциногенов. Может, никакой собаки в углу и в помине не было. Сдалась вам эта призрачная нечисть! Расскажу немного о другом. Отец я, может, и не лучший, Оскаров мне не надо и даром, не худший — сродни понятию «среднестатистический», но… я либо спал, либо растерял последние остатки серого вещества внутри черепа, потому что основательно не помню, когда Камелия и Уэнсдей загорелись неприязнью друг ко другу. И, поверьте мне на слово, это я еще смягчил ситуацию. На деле обстояло все так, что и Аддамс, и Мисс Торп — живое воплощение Армагеддона, призванного к чертям изничтожить мою нервную систему. Они перебрасывались словами, плевались ядом, молча затачивали клинки за спинами, пытались превзойти друг друга интеллектуально. В такие моменты никто не мог остановить двух обезумевших женщин, до краев распаленных очередным бессмысленным состязанием. И плевать, что Уэнсдей исполнилось сорок семь, а Камелия топталась по меркам Аддамс на дне этой возрастной цепочки. Сейчас же, дорогие читатели, вы наблюдали за своеобразным актом примирения, но все мои мышцы напряглись, глаза закатились от негодования: исключительно мне удавалось их обеих, если не приструнить (о, это не для меня, но звучало многообещающе), то вытянуть чувство равновесия и покоя. — Классный шарфик.       Уэнсдей возмущенно было подпрыгнула, однако стойко осадила себя и медленно прикрыла глаза. Коробка, ее коробка, оказалась на полу на одинаковом удалении как от меня, Уэнсдей и Фестера, так и от Камелии. Внутреннее содержимое ритуального привета из чердака было тщательно замаскировано. Представляете, так думала сама Аддамс. Но мой взгляд, меткий, нацеленный без труда на собаку в углу, выхватил шерстяной черно-белый шарф, торчащий изнутри коробки Уэнсдей. Сердце заходилось ходуном. Я ощутил, как по линии позвоночника поползли скопища мурашек, оседая на моей взмокшей спине липкими пятнами. Мои глаза засверкали, как у безумца, охваченного агонией эпилептического припадка. Камелия подскочила с места и бесцеремонно вырвала шерстяной лоскуток. Дочь рассматривала вещь со всех сторон, принюхивалась, пропускала толстые нитки сквозь пальцы. Можете мне поверить, такая реакция красноречиво говорила о том, что Камелия радостна и в высшей степени заинтригована. Уэнсдей ее не останавливала: потупила взгляд в пол, смиренно ожидая, пока спектакль закончится. Ей не было неприятно, больно или невыносимо, но на глазах выступили застывшие крупинки слез, желваки вырисовывались на алебастровой коже. Минуты оборачивались вечностью: Камелия не прекращала вертеть злополучный шарф, прислонять к груди и лихорадочно восторгаться. — Детка, похоронная атрибутика никогда не выйдет из моды, ты права. — Сострил Фестер, наблюдая, как и мы за этим маленьким пытливым существом с моей кровью внутри. — Но все же она больше к лицу твоей тетке. Я прыснул от смеха — вот уж не думал, что Фестер станет называть Уэнсдей солдафонским «тетка». Послышался скрип зубов, Уэнсдей сжала руки в кулаки, я настороженно воззрился на нее, и моя веселость улетучилась. Аддамс балансировала на грани тотального безразличия и сокрушительного скандала с применением физической расправы. Как бы я не воспылал чувствами к ней, однако я готов был костями лечь за благополучие Камелии. Ни один человек не причинил бы ей вреда пока я жив. Особенно Аддамс. К слову, о ней. Камелия рванула изъеденную молью шерсть, должно быть, по несчастливой случайности. Клянусь Вам, я видел, какой затравленный взгляд она метнула в сторону Уэнсдей. Как будто извинялась и ждала отпущения грехов, совершенных за всю свою жизнь. — Прости. — Пролепетала Камелия и застыла в одной позе. Аддамс дернулась, как ужаленная, когда я выбросил руку вперед, руководствуясь инстинктами, и перехватил ее запястье пальцами. Злость Уэнсдей перекинулась на меня, окатила ушатом ледяной воды. Мы переглядывались, душили друг друга уничижительными взглядами, одновременно сжимали зубы, как по щелчку пальцев, доведенные до автоматизма и предела. Помещение вокруг, очертания Камелии и Фестера истерлись, утратили яркость, в то время как меня с головы до пят затопило стойким ощущением проклятой влюбленности. Глаза Уэнсдей, будто обмакнутые чернилами, преследовали меня, ресницы девушки трепыхались, как на ветру, а губы расслабленно дернулись в полуулыбке. Ледяная кожа Уэнсдей под моими пальцами медленно, но верно нагревалась, а наше дыхание выравнивалось. Мы находились в одной плоскости, придавленные грузом прошлого, на одном ковре, прижавшись бедрами друг к другу. Я мысленно чертыхнулся, когда Уэнсдей чуть сдвинулась с насиженного места, и ее прозрачная ткань задралась. Пресвятые угодники! Сложно. Стоически сложно выдержать подобную пытку соблазнением. Хотя соблазнение и Аддамс — разные полюсы одной Земли, слова-антонимы. Я втянул носом раскаленный от неловкости воздух, тряхнул головой и отпустил руку девушки. Сейчас Уэнсдей подобно обезвреженной бомбе пришла в себя и напустила маску равнодушия и высокомерия на лицо. — Отдай. Камелия. — Аддамс боролась со своими демонами, грудной низкий голос изрядно напугал дочь. На всякий случай я поддался вперед, чтобы заслонить Камелию от разъяренной Уэнсдей. Шарф перекочевал в мои руки — такой же яркий, мягкий и длинный, каким я его помнил. Прореха в ткани оставалась на месте, только благодаря старанию Камелии увеличилась в размере. Я знал, почему Аддамс так дорожила этой вещью, знал, почему так глубоко и остро отозвалось в ее душе это происшествие. Камелия стушевалась и встала на ноги. — Я пойду выпью воды. Все началось с шарфа. Закончилось им же. И теперь этот маховик времени словно издевательски ожил в моих руках, навевая ворох далеких воспоминаний. Уэнсдей воинственно зыркнула на меня, выхватывая край шарфа, второй его конец все еще оставался в моих руках. Фестер хихикал где-то на фоне, перебирая с вороватым видом сваленную гору писем. Да, я писал письма Уэнсдей Аддамс и до сегодняшнего вечера был уверен, что она ни разу их в глаза не видела, а тут сюрприз. Впрочем, сюрприз ли? И проклятому шарфу с огромной зияющей дырой посередине крупной вязки я посвятил несколько строк. Я болван, и, похоже, это не лечится.

17

Я взволнован. Черт знает зачем я стал вываливать на бумагу что-то кроме рисунков, но так становилось легче. В моменты, когда я терзался проблемами, листок и ручка были для меня отдушиной. Как сейчас. Мой отец ненавидел меня. Огорошил признанием так буднично, словно рассказывал прогноз погоды по телевизору. И то вкладывал в это мероприятие больше души. Но я убедился за семнадцать лет, что души в нем не осталось. До начала Рождественских каникул три дня. Уэнсдей победила Крекстоуна, стала чем-то вроде идола Невермора. Я потерялся окончательно и бесповоротно. Теперь всякий, кому не лень, увивался за Аддамс, чтобы поблагодарить. Мы больше не разговаривали — меньше всего она нуждалась сейчас в моей компании. По крайней мере, Уэнсдей которую я знаю, предпочитает одиночество, которого у нее сейчас нет. А…наши отношения лопнули как большой мыльный пузырь. Было ли мне стыдно за сказанное за решеткой? Отдаленно. Но я действительно думал так, как сказал. А сейчас лишился подруги и отца в один день. Первая избегала разговора со мной, второй — избегал меня и приказал не возвращаться домой. У него намечался какой-то супер важный светский прием с горсткой журналистов. Конечно, совсем не до сына. ***       Я могу себя похвалить за храбрость. Но Уэнсдей наверняка сказала бы, что я жалок со своей дурацкой улыбкой на все лицо. Я подарил Уэнсдей телефон и гордился тем, что она не избавилась от него в сию же секунду. Душа делала невообразимые кульбиты, когда Аддамс посмотрела мне в глаза…смущенно? Растерянно? Робко? Клоуны в моей голове барабанили по вискам в тот момент и я молился Богу, Дьяволу, собственной выдержке, чтобы не ляпнуть языком что-то лишнее. Напоследок я видел через окно на втором этаже холла, как Уэнсдей приземляется в катафалк с неизменным неприветливым выражением на лице. Шарф — черно-белый опутывает змеей ее шею. Кажется, подарок Синклер, пока она стискивает в руках коробку с моим подарком. Если это письмо кто-нибудь найдет в будущем, то мое тело не найдут уж точно. За одну подобную мысль Аддамс вздернет меня быстрее, чем я сумею выпалить «Помогите». Как бы она ни отрицала, но Уэнсдей изменилась — и шарф, и телефон, и энциклопедия пчеловодства в ее саквояже вопили об этом. ***       Три недели нового семестра. Черт знает что. Я забыл об этом письме. Наткнулся, когда делал уборку в комнате. Да и некогда. Аддамс вернулась: все такая же отстраненная, невыносимая заноза, которая позволяла себе околачиваться в моей мастерской. Я рисую, она смотрит. Я делаю наброски. Она читает. Я расспрашиваю ее о каникулах, она терпеливо отвечает. Это можно назвать победой? Галпин перестал быть камнем преткновения в наших отношениях и, как я понял, Уэнсдей стыдно вспоминать о нем. Я хорошо помню тот день, когда она оказалась на пороге моей мастерской. Растрепанная, с бешенными глазами, сумасшедше манящими губами и плескающейся растерянностью. В руках Аддамс держала книгу. Несколько страниц были варварски выдернуты, искромсаны в хлам, на шее петлей болтался снуд, а на ботинках засохла грязь. Аддамс натурально застыла. Я спрашивал ее о том, что заставило Уэнсдей оторваться от писательского часа в вечер воскресенья и прийти ко мне под дождем. В ответ — тишина. Я растирал ее пальцы своими ладонями, отпаивал чудовищными порциями кофе, гладил по волосам, встряхивал за плечи, кутал в объятия с единственной целью — чтобы Аддамс, ко всем святым и несвятым, разозлилась. Стала обычной Уэнсдей. Девочкой с ровным пробором и туго заплетенными косами. Девочкой, с которой мы в десять лет собственноручно сожгли труп крестной. В книге, принесенной ею, я ничего не разобрал. Какие-то вырванные из контекста слова. Уэнсдей молчала и не моргала. Она практически никогда не моргает, но это было выше моего понимания. Бесовщина. Мне еще столько времени предстоит узнавать всех тараканов Уэнсдей Аддамс поименно. — Сталкер. Одно слово, и я нахмурился. Больше она не произнесла ничего. А вот что произошло дальше… — Ксавье.       Это ее «Ксавье» обычно лишенное чувств, выбило почву из-под моих ног, и я вцепился кончиками пальцев в грубо обтесанный стол в мастерской, на котором сидела Аддамс. А я напротив нее. Я знал, что ей есть, что мне сказать, но не сейчас. Сейчас она не хотела этого, как и я сам. Аддамс сидела, как гребаное невинное искушение, создание из мрамора или бетона и глядела так бессовестно открыто на меня. Мои руки потянулись к ней, мышцы под кожей напряглись. Я крепко зажмурился, но могу поспорить, она смотрела. Девочка с косичками перестала быть десятилетней монашкой, а превратилась в девушку, холодную, как бескрайний Север. Не справившись с собой, я переступил черту. Обхватил руками ее щеки и накрыл губы своими. Черт знает сколько я не целовался так. Так хорошо. Губы Уэнсдей показались мне медовыми с горчинкой. Никакой вишни и морозной мяты вопреки ожиданиям: податливая нежность и вкус топленого молока вперемешку с медом. Аддамс ответила. На каждый поцелуй отвечала и относилась к ним, как к исследованию. Научному открытию. Мои руки скользнули на ее поясницу. Оголенная кожа под напором моих пальцев запылала, щеки Аддамс из белых взялись краской. Она разорвала поцелуй и опустила глаза вниз, словно колебалась. Я не имел права настаивать, все стоял и глазел на то, как Аддамс уживается с мыслями в своей голове. Она первая стянула с меня мешковидную кофту, переполосованную красками. Все остальное помню смутно: ее губы поверх моих, буйство чувств, рваное дыхание, тихое и мерное, переплетение тел, настойчивость и жестокость Аддамс в желании доминировать даже там, где она не совсем опытна. Помню мои руки на ягодицах, губы на округлой груди, свой озноб от переизбытка эмоций, ледяной пот, что струился по вискам, когда Уэнсдей оказалась прижатая моим телом. Она истинно Дьявол. Истинно мое помешательство. Движения плавные, но настойчивые. Отсутствие одежды распаляло жажду внутри, позволяло нам привыкать друг к другу, подстраиваться под желания другого. Там, где начинался вдох одного, заканчивался выдох другого. Мы стали продолжением нас самих. Уэнсдей избегала стонов, позорно вцепилась зубами в мою ключицу, задыхаясь от не то боли, не то от толчков внутри. Сквозь пелену нарастающего возбуждения я видел, что на Уэнсдей остался висеть шарф. Аддамс всегда были чужды проявления эмоций, но в момент…близости она преобразилась: веки прикрылись, губы приоткрылись, дыхание участилось, руки расслабленно касались моих плеч, спина натянулась тетивой, иссиня-черные волосы заблестели. Она ерзала, остервенело двигалась, желая, очевидно, чтобы новый укол восхитительной боли настиг ее, когда мои пальцы сомкнулись на ее шее, захватывая шарф. Уэнсдей смотрела на меня и переворачивала душу, вволю наслаждаясь мной, нашим моментом. Вытягивала шею и шипела как змея. Послышался характерный треск порванной ткани — на шерстяном шарфе образовалась дыра аккурат в центре стежка. Уэнсдей усмехнулась, отбрасывая шарф подальше, прислонившись не без стеснения к моей груди своею. Полноценная история наших с Уэнсдей отношений получила свое начало в стенах моей мастерской в воскресенье под монотонный шум дождя. Аддамс была великолепна, и я дрожал от осознания того, что теперь появилось емкое «Мы» вместо «Я и ты». Все началось с шарфа, который мы порвали, совершенно о том не заботясь. ***       Я и Уэнсдей полгода вместе. Мало что, конечно, изменилось с тех пор. Она до сих пор допоздна задерживалась в моей мастерской, соблюдала режим и была категорична, но маленькие радости, доступные мне, такие как объятия, разговоры и прогулки по Джерико и лесу, топили мое сердце безжалостно в любви к ней. Аддамс ворчала, выкручивалась, но всегда сдавалась. Шарф ее остался украшать стену моей мастерской, чтобы Энид не обиделась, что мы испортили ее подарок. То утро мало чем отличалось от предыдущих. Я надеюсь, Уэнсдей ни за что и никогда не увидит этих строк, честно. Они целиком принадлежат мне и только мне. А в своих страданиях я хочу пагубно опуститься до одиночества. Не нужно посторонних глаз. В особенности, ее.       Я сидел на кровати в комнате, когда Уэнсдей, трижды постучавшись, оказалась внутри. Взгляд из-под нахмуренных бровей, лицо суровое, стойка смирно, не иначе. Ее тяжелое дыхание перекрывало шелест дождевых капель за окном. И удивительно. На календаре было воскресенье. Лето в самом разгаре — в Неверморе ни одной лишней живой души, только я, Уэнсдей и кто-то еще, с кем мы не общались. Я тогда, как идиот, спросил все ли в порядке, но в порядке не было ничего. Она отчеканила стальное «Я тебя бросаю» и ушла. Вот так без объяснений и прощальных взглядов. Просто развернулась и ушла, отчего-то немного прихрамывая. Но такая мелочь осталась мной тогда незамеченной. Как рыба, выброшенная на берег, я бездумно глядел на дверь и не понимал, какой градус боли способен вынести. Она возвысила мою душу и безжалостно занесла над ней Дамоклов меч. Я начал курить в семнадцать. Раздавленный, обозленный, замкнутый еще больше, чем прежде.       Это письмо родилось, когда мне исполнилось восемнадцать. Вместо празднования я предпочел излить душу на бумагу. С Аддамс мы больше не общались, потому компания Энид, Аякса, Дивины, Кента и Бьянки могла подождать. Все, что я знал, на будущий заключительный год Аддамс в Невермор не вернулась. Сделала татуировку на щиколотке, по словам Энид «просто отпадную», и исчезла из моей жизни, как и шарф из мастерской.

А воскресенье началось с дождя.

Когда говорил, что любил тебя — я врал.

Врал самому себе, но так и не поверил:

У тебя самые обычные глаза.

И твой ебучий черный шарф меня только душит.

А твоя очень глубокая душа.

Оказалась не глубже лужи.

Энид сказала, что Уэнсдей сошлась с Тайлером, и я поклялся себе не терять рассудка из-за этого. Но я, как всегда, врал себе. Причина нашего расставания — Тайлер, звереныш, которого победила Энид в ту роковую ночь. Она повелась на придурка Галпина. Дерьмо.

Баночка с окурками.

Уже переполнена.

То, что крутишься с придурками —

Только твоя вина.

47

      И сейчас этот шарф был у меня в руках — вот оно: напоминание о том, как было прекрасно тогда и ужасно стало сейчас. Уэнсдей вздернула подбородок и строптиво шикнула. Я уступил. Что я мог сделать? Прошлое осталось в прошлом, и узнавать причину расставания мне не нужно. Не имело смысла. Уэнсдей врезала рукой по пальцам Фестера, отбирая коробку с письмами к себе снова. Вместе с этой ритуальной коробкой восставали мои воспоминания, и Аддамс ощущала то же самое. Если предметы девушки вызывали во мне необъяснимый трепет и давно угасшие чувства, то на что обрекли бы меня вещи Офелии? Мне стало не по себе от такой мысли, и я весь сжался. Мортиши в комнате еще не было. Вероятно, задерживалась. Я смотрел на Аддамс, обескураженный новым приступом лирических воспоминаний. Она была не в своей тарелке, но искать защиты у муженька не осмелилась. Аккуратно сложила шарф втрое и накрыла им МОИ письма. Мне все еще было интересно, как они оказались там, где не должны были. Она раздраженно повела плечом и прикусила язык, стреляя глазами в мою сторону. Я влюбился, очертя голову, как тот наивный семнадцатилетний мальчишка. Внутри меня что-то надломилось, боль просочилась во все створки души. Уэнсдей была замужем. Я был вдовцом, и это обстоятельство стало решающим в том, что я делаю здесь в этот вечер. Я помнил строки, адресованные Аддамс, но сейчас я бы бросился их переписывать и они звучали бы так:

Соврал самому себе, но так и не поверил.

У тебя самые красивые глаза.

И твой ебучий черный шарф совсем не ебучий.

Твоя не очень-то глубокая душа.

Наверное, была самой лучшей.

Мортиша появилась как привидение. В утонченных, тронутых морщинами руках, блестела коробка, обернутая праздничной упаковкой. Да, определенно в духе Офелии. Теща водрузила ритуальный кошмар в центр комнаты, все остальные расползлись по сторонам, как тараканы. Камелия свела брови к переносице и примостилась около коробки. Ритуал поминовения начинался. Сердце пропустило удар. Уэнсдей рядом со мной оторвала сосредоточенный взгляд от своего сокровища и затихла. — Камелия, милая, можешь открывать. Дочь безукоризненно исполнила просьбу своей бабушки. Воцарилось молчание, такое громкое, что впору было расслышать тяжелое зловонное дыхание твари в углу. Оно было в комнате. Точно. Камелия обмякла, едва ли не побелев от увиденного. Кровь отхлынула от лица, глаза шокированно раскрылись, из горла дочери вырвался не то полувскрик, не то ужас. Она проигнорировала вопрос Тайлера о собственном самочувствии, отмахнулась от протянутой руки. Миротворец хренов. И посмотрела на меня и Уэнсдей. Затем снова на меня и снова на Аддамс, а после вынула лист бумаги. Он лежал сверху на остальных вещах. На нем красовалась надпись: «Это вы меня убили». Кровью. Засохшей, черт возьми, кровью. А под посланием в конвертике, черном, как состояние моей души, лежала стопка фотографий, которые Камелия бодро высыпала на ковер под удивленный гомон родственников. Я, кажется, упустил из вида тот момент, когда рассказывал о семье, что Камелия тоже была изгоем. Ее способность заключалась во владении гипнозом. Такой силы, что каждый мог запросто плясать под ее дудку одним взмахом руки. На мне она, разумеется, не практиковалась никогда. До этого дня. Больше своей силы, дочь любила детективы. Это у них семейное. Жажда приключений, любознательности — гены пальцем не раздавишь. И вот сейчас Камелия хотела всласть наиграться в детектива. Воздух сгустился над нашими головами, боль иглами сковала череп, сознание помутнело, а громогласный голос оповестил: — Никто не выйдет из этой комнаты, пока я не услышу правду. Па-па и те-тя Уэнсдей. Катастрофа разверзла свою пасть и грозилась меня проглотить целиком.