От и до

— На сегодня всё. Собирайтесь, не галдите в коридоре, — преподаватель осторожно сворачивает листочки с текстом прочитанной пятый раз подряд за день лекции, убирая её в небольшую бежевую сумку. Класс вымученных, наполовину спящих и голодных студентов радостно гудит, шурша тетрадями. Поставив точку в предложении, Чонвон идёт мыть доску, стирая понятия политической действительности. Все передние ряды исчезают за секунд пятнадцать. Он уже закидывает рюкзак на плечо, потягивая поясницу — сосед же всё сидит, закусывая губы, на месте. Полуденное солнце ярко освещает просторный кабинет, проектор с окончанием презентации всё ещё горит; убирать оборудование предстоит им, как последним оставшимся наедине с техникой. — Эй? — оборачивается назад, на застывшего Рики, несколько раз моргая. Чонвон хмыкает, уже зная, в чём причина; взять бы друга за шкирку и вытащить из кабинета силой. Но делать нечего, когда чужое любимое занятие — это наступать на одни и те же грабли. — Я спрошу про отработки, — друг даже не смотрит, отвечая, и всё ещё взглядом упирается в что-то записывающего за столом преподавателя, на двадцать одну минуту раньше закончившего последнюю в этом году лекцию. Друг похож на затаившегося хищника; выслеживает, осторожно охотясь, момент, в который мог бы подойти. — Опять? Он тебя уже видеть не может. — Бог любит троицу, — наконец посмотрев Чонвону в глаза, Рики слегка барабанит пальцами по парте. Сегодня надев свою самую счастливую, экзаменационную толстовку, ловит удачу за хвост. — Поэтому ты пытаешься подойти третий раз за утро? — …А ещё у него вроде как хорошее настроение сегодня, — медленно тащит по парте тетрадь, скидывая её в раскрытую пасть сумки; два предыдущих раза от него отмахнулись, как от назойливой мухи, повертев туда-сюда рукой, — праздники скоро, понимаешь, никто не хочет ни с кем возиться… И Чонвон вздыхает, не заражённый чужой инициативой. Собирает проектор, последний раз оглядываясь через плечо — молодой преподаватель как с обложки — сидит, закинув ногу на ногу. *** — Нет, — отрезает ледяным тоном, даже не оторвавшись от записной книжки без единой лишней чёрточки в выводимых строчках, — только во вторую учебную неделю января, когда вы выйдете, как и полагается, на комиссию. Пришедший к ним в этом году новый философ любил издеваться над людьми. Рики бы сказал, что он любил по-жёстче, если бы это не касалось его самого; за подобные шуточки, наверное, ему и не давали даже шанса последние две недели. Ровно месяц назад их куратор уволился, и группу повесили на шею новому преподавателю. Ровно две недели назад Рики довёл господина Кима до белого каления окончательно; Чонвон предупреждал, отвлекал и «не лезь блять, оно тебя сожрёт!!», но отсутствие понятия социальных норм, кажется, уже конкретный хронический симптом. Да, надежды быть не могло; какая тут надежда? Сплошное отчаяние. — Ну пожа… — Освободите кабинет, — ручка перестаёт бегать по бумаге в чужих тонких пальцах, чистых и не загруженных никаким украшением, — у меня нет никакого желания это обсуждать. Рики ставит руки на бёдра, наклонив голову. Смотрит на часы, отсчитывающие скорый звонок; затем на дверь, за которой минут пять назад скрылся Чонвон. В конце концов возвращается взглядом на тёмную макушку даже не мужчины — молодого человека, старше его года на два-три максимум. — Что я могу сделать, чтобы вы хоть чуть смилостивились? — «снять штаны и бегать» — уже пройденный этап, к сожалению, ничего не решивший в прошлый раз; Ким вызвал университетского охранника, и до вечера Рики просидел в кабинете куратора их отделения, только успев расстегнуть ремень на брошенную преподавателем остроту. В голове стучат термины, заученные в количестве восьмидесяти штук с пояснениями за ночь; раздражение, медленно растекающееся с кровью по венам, не сулило ничем хорошим, — Может танец станцевать какой? Могу, там, натереть ваши ботинки языком… — Перестаньте паясничать немедленно, — преподаватель поднимает голову, смотря поверх чуть съехавших на носу очков, взглядом, затыкающим любые возмущения. Если бы Рики не видел это выражение ледяных глаз весь последний месяц — оно может быть и сработало бы. Но он отважный — причина проблем номер один, и настырный — номер два; комплект завершается очень острой необходимостью сдачи философии и получения оценки в зачётку. Молчаливо они бодаются каменностью лиц. Рот тяжелеют аргументы, в большинстве своём матерные; держать бы глупый рот закрытым, ещё хоть чуть-чуть. За несколько недель январских выходных градус напряжения спадёт — и снова воспринимать раздражающего, абсолютно несправедливого человека, каким-то образом получившего педагогическое образование, станет легче. — Не отвлекайте меня. Я для вас конкретно не стану входить в положение, ни на секунду, не мозольте глаза. Философия не была его любимым предметом. Ни тогда, ни сейчас; но ранее преподававшей у них женщине было достаточным сделать предельно умный вид, будто бы блестящими от восторга глазами заглядывая в рот, отслеживая рождение каждого следующего слова. Вопросы о правдивости понятия этого мира мало волновали человека, что поступил только ради диплома волнующимся о будущем родителям; у них был договор, а Рики — ответственный сын, пусть и ходит чаще окольными путями. В этом году, на последнем, итоговом курсе он планировал закрыть сессию пораньше, чтобы побыть с шумными родичами подольше; блядская философия не позволяла того сделать, потому что сам философ — чёрт злопамятный и не обладает даже задатками чувства юмора. Это вообще не его проблема!… То, что прорыв произойдёт, было понятно с самого начала. Это пробка, летящая кому-то в глаз; жаль только, что синяк «под» будет красоваться именно у Рики. Чонвон стоял за дверью, просматривая расписание на следующую, последнюю перед праздниками неделю; Чонвон знал, как всё получится, ещё с самого начала. Быть понимающим другом — тяжёлая работа, но он предупреждал, и не раз, к чему приведёт чужое вызывающее поведение. Ким Сону не разменивался по мелочам; тому соответствовало последовательное скотское поведение по отношению к Рики, пусть и заслуженно. Поэтому, когда в кабинете раздаются повышенный голос — всё ещё слишком поддающегося эмоциям и не думающего вовремя друга, он замирает, подбирая выход из положения с меньшим количеством будущих потерь. — Я уже извинялся! Не один раз! — Грош цена вашим извинениям. — Да как вы… — он неаккуратно прикладывает руки о парту перед чужим лицом, рядом с маленькими ладошками на листы бумаги; наблюдая поднятую бровь, надменный взгляд — всё, что выводит из себя ещё больше, — Я семью два года не видел, как можно быть таким… …сыном собачьим?! Да Рики бы душу отдал — чтоб приложить идеально уложенной причёской о стену, пару раз встряхнуть и… — Да? Продолжайте, не стесняйтесь, — Ким Сону снимает очки за золотые дужки, откладывая их в сторону. Потирает глаза, затем ставя руку поддерживать беспечный наклон головы с каждой отдельной структурной прядью волос, — Как раз с роднёй и повстречаетесь, когда я напишу на вас докладную. Исключение — чем не повод вернуться? Нерадивый студент отрывает кусок губы зубами, жмуря глаза до разноцветных точек, бегающих в темноте. Ладони сжимаются, комкая листы чужого ежедневника под собирающимися в кулак пальцами…. Держать себя в руках. Блядь! — Да, вот и замолчите наконец, — Рики действительно сожалеет, справедливости ради. Хочет вернуться во времени — и запретить себе даже смотреть на молодого преподавателя, даже допускать мысли к нему обратиться не по темам проводимых лекций; зашить себе рот, если потребуется, чтобы не говорить всего, за что сейчас расплачивается такой дорогой ценой. На языке отдаёт металлом, когда он сглатывает хлещущую из нижней губы кровь. — Вы говорили про ботинки? — держит будто бы интригующую паузу ненавистью жгущий грудь преподаватель. Господин Ким насмешливо фыркает, и одну дужку вновь взятых в руку очков зажимает между зубов, касаясь её своими отвратительно растягивающимися губами, — Так вот если язык ваш — помелó и больше ни на что не годится, можете приступать. Ким Сону чуть отодвигается от стола, поворачивается на кресле и ставит ногу на ногу, пока широкие штанины со стрелками струятся вниз, чётко облегая находящееся сверху бедро. Туфли с каблуком блестят — и превосходство в чужих глазах сверкает знанием отсутствия необходимости на самом деле вылизывать его ботинки. Рики не собирается отчисляться с четвёртого курса. Не собирается; он верит, что не будет того делать. Разочаровывать семью: мать с отцом, скопивших денег на оплату первого из пяти годов обучения, сестёр, с гордостью сообщавших друзьям об учащемся заграницей брате; перечёркивать годы работы, новых друзей, уже выстроенный план на будущее — Рики не будет, ни за что, никогда. Но перед глазами — такое гладкое, чистое, до зубного скрипа идеальное лицо преподавателя, давящего ухмылку. Рики не будет, не будет, не… тянется руками к вороту отглаженной рубашки без единой складки, не мнёт идеальность шёлка между пальцами, не опасно приближается своим лбом к чужому… Чонвон не просто друг, Чонвон — это лучший человек в его жизни, его спасение, сама жизнь. Так Рики и говорит, уже сидя в столовой, руки запустивший в волосы. Аппетита нет; даже любимый чай стоит нетронутым, благо что и так и так холодный. Чонвон в класс решил зайти ещё когда услышал, приставивший ухо к свёрнутой тетради у недальновидно закрытой двери, что-то про отчисление; она выпала из рук, и ещё пару драгоценных секунд было потрачено на её поднятие. Забежав в аудиторию, он будто на крыльях подлетел к другу, творящему очевидно то, о чём потом будет долго сожалеть. Залитые кровью глаза, не с первого раза разжатые пальцы; Ким даже не шевельнулся, когда Чонвон отдирал от его рубашки вспыльчивого придурка. Только морщился, поправляя воротник на место; Чонвон поспешил извиниться и вытолкнуть ещё не полностью растерявшего запал, но активно показывающего потерю остатка мозгов друга. Он сидел, оттягивая пряди волос у корней. Досрочной аттестации ему не видать — спасибо любимому преподавателю философии, чтоб ему пусто было. — Пить будешь? Рики мотает головой. — Только если что покрепче.