От и до

Сону выдыхает застоявшийся в лёгких воздух. Бросает оправу на записную книжку, ставит локти на стол и трёт с нажимом глаза, корча бесшумную гримасу. Грохот хлопнувшей двери класса всё ещё отдаётся в ушах, и запрокинув голову вверх, Сону позволяет душе испуститься к небу, белым пятном слепившему глаза из окна. Представление окончилось; он признаёт, что немного перестарался. Чонвон тащил вышедшего из себя друга за капюшон, отвешивая попутно подзатыльники, и Сону чувствовал полное удовлетворение от отмщения — что подтверждало его непрофессионализм и мешало торжеством в полной мере насладиться. Что ж, если не родители, то он сам будет воспитывать наглого мальчишку; пусть они и почти ровесники. Мозгов, даже намёка на их существования у здорового лба не наблюдалось — Сону не переставал придумывать красочные обзывательства, как ребенок. Тяжело, что тут скажешь. Со скрипом в перенапряжённой спине Сону выгибается вперёд-назад. Смотрит время на разблокированном телефоне; делает глубокий вдох, призванный изгнать лишние мысли, и возвращается к заполнению своего расписания, раздражённо вырвав несколько смятых листов. Среда — две пары, ко второй. Нет, подумать только. Это можно же даже представить! Чтоб наглец думал о том, что глупых хождений по пятам будет достаточно — и Сону забудет кошмарнейшее начало декабря, устроенное только пришедшему преподавателю не имеющим никаких приличий и установок этикета студентом. Завуч просила всех быть к восьми, а у его группы «любимчиков» — классный час на третьей паре. Думал о том, что Бог простит — и Сону вместе с ним. Нет, такого не будет; не в этой жизни. Сону ещё не растерял крохи собственного достоинства, так неосторожно придавленного самомнением студента на последнем курсе; да, Сону злопамятен. И любит если не ставить людей на место, то хотя бы ткать их туда носом. Он ожидал другого подхода от выпускников; вот если бы первокурсник ему такой интерактив придумал, Сону ещё мог подумать. Они не в сюжетном ролике на специфичных сайтах, в конце-то концов, чтобы настолько банальный сценарий мог работать. *** Кафетерий заходил ходуном, когда куча студентов единым безмозглым потоком хлынула из коридоров, снося всё и вся, что шло против. Светлые стены немного слепили глаза, высокий потолок добавлял пространства переполненному помещению — пытаясь протиснуться к стоящим чуть в отдалении обеденным столам преподавателей, Сону дважды чуть не опрокинул поднос, наступил на чужие ботинки десять раз, и почувствовал, как наступили на его, около двадцати. В университете большинство людей учёных было, конечно, с сединами и вечными протокольными выражениями лиц; белые вороны — в известное место пришедшие, пару лет назад выпустившиеся — кучка бедолаг старше двадцати пяти, которых взглядом с поднятой бровью окидывали статусные профессора, сидевшие на другом конце длинного стола. С некоторыми у них не заладилось с самого начала. Госпожа Че — женщина в очках и с орлиным взглядом всегда что-то искала у него на лице, подозрительно щурясь. Смешно было то, что Сону не знал даже её имени, намерено оставляя белым пятном в памяти; никак не получалось привыкнуть к этому университету и отторгающим факторам несправедливых преподавательниц или пытающихся задавить авторитетом наглых выпускников — в количестве одной штуки и в одном и в другом случае. Че окинула его лицо с кислой улыбкой, едва ли напоминающей дружелюбие. Сону занял место её ушедшей подруги, как ему подсказал пришедший раньше, в сентябре Хисын; дело ли в том, что Сону ей чем-то не нравился, или не удовлетворял её представления об обучающих других людей людях — красящая седину волос красной хной женщина с особым усердием смотрела на то, как он выполнял все свои обязанности, и при любом удобном моменте не упускала возможности сказать о его молодости, неопытности в методах преподавания и неспособности всё делать «как надо». Факт, что, возможно, она была права, заставлял его ещё больше раздражаться от этой женщины. Сону изобразил вежливость, осторожно отодвигаясь поближе к Хисыну. Тут же отвернулся, закатив глаза; его выдержки еле-еле хватало на красноволосую квинтэссенцию вредности. — Как дела? — даже не оторвавшись от еды, с забитым ртом спросил уже обменявшийся любезностями с сидящими Хисын. Вообще-то, он несправедливо был их любимчиком; может, потому что всё ещё слишком напоминал собой студента, выбирая слипшуюся пиццу и газировку на обед. — Меня чуть не придушил один, а так всё как обычно, — Сону протащил к себе поближе поднос с салатом, уворачиваясь от плюхнувшегося следом на скамейку Сонхуна; его зелёный чай чуть не выплеснулся через край, когда местный старожил — дольше всех остальных из «свежего мяса», второй год тут пребывающий, даже не оглядываясь на старший преподавательский состав, сразу влезает диалог. — Опять твой любимчик, — преподаватель этики вразрез сидит с локтями на столе, утягивая из чужой тарелки лист салата. Если бы у Сону были силы на протест — их давно нет, и он просто вздыхает со всей трагичностью, на которую способен, — Даже я уже об этом слышал. Вы правда чуть не подрались? — Кто? — просыпается Хисын, отвлекаясь от игрушки в телефоне. У левой стороны его рта застыла крошка, и, всё ещё жуя, он бегает глазами между страдальчески сомкнувшим брови философом и всезнающим, сощурившимся этиком, — Сону? — Слушай, я не собираюсь это обсуждать. — Но тебе придётся, — Сонхун наклоняет голову, разворачиваясь на стуле вбок, к шумному пространству из забитых студентами столов. Кто-то только шёл выбирать еду, кто-то уже нёс поднос обратно, и блуждая, случайно Сону натыкается на чужой стол в углу: «любимчик» сидит, волчьим взглядом ему прожигая спину; когда они на миллисекунду смотрят друг другу в глаза, оба отдёргиваются, как от удара током — приставучий студент чуть не скалится, отворачиваясь к Чонвону, пока Сону пытается стряхнуть неприятное покалывание между лопатками, заняв себя вместо желания ответно показать язык трубочкой из стакана с чаем, — Если об этом уже на каждом углу судачат, то так и до руководства дойдёт. Готовься к вызову и придумай, что будешь говорить. — Не преувеличивай. Знаешь только ты — в преподавательской об этом ещё ни сном, ни духом, — фыркает Хи. Сонхун смеряет его взглядом, выразительно решая промолчать. — Почему я именно должен оправдываться? — недовольно вскинувшись, Сону неосторожно повышает голос — и Сонхун двадцать первым за день разом наступает ему на ботинки, шикая, — Больно вообще-то! …Студенту разве не грозит исключение с таким количеством дисциплинарных нарушений? — Сону, ты тут какую неделю? Четвёртую? — Хун наклоняется поближе, незаметно палочкой указывая на каргу Че, — Вот когда созовут педсовет, то она будет громче всех орать о том, что проблема в тебе, потому что Нишимура Рики тут — четвёртый год не создавал никаких проблем, а Ким Сону, за четыре недели, написал на бедного студента три жалобы, выговор, и ещё досрочно аттестоваться не даёт — вот скотина! Конечно, я вроде как всё видел и вёл у него целых полгода; конечно, я вроде как знаю, что ты прав, и сам бы, если честно… ну не то чтобы я себя представляю в подобной ситуации, но с самого начала может стоило просто поговорить? Сонхун несколько раз крутит палочкой в воздухе, под конец поднимая брови и приступая, наконец, к своей тарелке с мясом. У Сону есть определённые проблемы — он это осознаёт. Не только сегодня и сейчас конкретно; Сону ненавидит чувствовать, как его загоняют в тупик. Он щурится, приглядываясь к что-то шипящей своим коллегам госпоже Че, потом опять незаметно поворачивается в сторону — к лежащему на обеденном столе, тем не менее цепко продолжающему высматривать мишень у него на спине студенту. — Нет, ты всё-таки скажи мне, — прерывая минутку наставлений, Сонхун говорит громче, пытаясь не вызывать ни у кого вблизи возрастом старше пятидесяти никаких подозрений; кто-нибудь ему скажет?… — как можно есть траву и запивать травой?… Сону не выдерживает и всё-таки показывает язык, быстро отворачиваясь от Чонвона, подавившегося чаем; тот, кому этот жест предназначался, лежал лицом вниз. *** Итак, у него действительно должен быть план. Всегда Сону считал себя в достаточной мере стратегом, поэтому был даже немного заинтригован, крутя ручку в руке на последней паре — придумывая, пока первокурсники пишут — списывают тест — то, как с выскочкой-переростком будет разделываться. Сонхун думал, что является, может, человеком разумным не только по определению, но и по факту — говорить они уже говорили, и ничто не принёс этот разговор, потому что Сону начинает за здравие, но кончает за упокой чужой души; ещё чуть-чуть и правда наймёт киллера, ведь его не просто не воспринимают всерьёз — чуть ли не открыто смеются с высоты птичьего полёта. То, во что «это всё» стремительно рискует вылиться, его не пугает, но настораживает; он должен научиться справляться с подобного рода проблемами: соблюдать трудовую этику, отваживать от себя очень нахальных людей, эту этику с завидным упорством старающихся нарушить, и не иметь потом дисциплинарных проблем. Сону может много что припоминать, и пора было уже, на самом деле, писать заявление за домогательства в полицию. Он ничто не оберегал больше собственных границ — поэтому смотреть за чужой напористостью, с которой его принципам наступали на горло, было выше всех прочих мировых сил, не то чтобы одних его. Сону не знает, на каком из тысячи сайтов с плохими подкатами Нишимура смотрел речевые обороты; одно он знает точно — если из-за придурка ему прилетит от начальства, Сону серьёзно наточит ножницы, задумываясь о чужом кастрировании; Сонхуна попросит держать одну ногу, Хисына — другую, а Чонвон не откажется помочь и схватить за плечи. Резать будет на живую. «ты конечно соска, но только потому, что из-за тебя я и безо всякой причины сигналю SOS» Сону жаловаться сначала не считал необходимым; все ведь люди взрослые, что может произойти?… «я не был религиозным до тех пор, но, похоже, Бог сам решил спуститься с небес и обратить меня к вере» Записки — детский лепет, странные вопросы — уровня того же возраста забава, и, да ладно, это даже немного тешило его, Сону, самолюбие; не в негативно-нарциссическом ключе, но внимание наглых, в наглости своей черпающих красоту людей льстило. «мне не нужна таблица истинности, чтобы понять логику физиологической функции, которая мне мешает при виде тебя» Сону не то чтобы давал поводов эти странные попытки привлечь внимание продолжить; но равнодушие и бездействие для одного — для другого лишь молчание, что удобно принять за согласие. И никого нельзя же обвинить в коверкании фактов, потому что всё, что Сону делал в ответ — это молчал и бездействовал, с одной стороны пытаясь понять, как реагировать, но всё же наивно не теряя веры в «да само как-нибудь», «сопляку надоест» и «у меня есть проблемы повесомее, чем попытки правильно объяснить нахалу нормы морали», несмотря на то, что это его прямая обязанность, как преподавателя. Некоторые люди просто не способны, у них это в генофонде не заложено. Сону бы не хотел обижать родителей или семью Нишимура — почему-то уверен, что сообразительностью не отличился лишь один из них. Тем не менее, оправдываться он не будет. И всё же, его взяли посреди учебного года в один из престижнейших университетов страны не просто так; его способность не создавать проблем умалчивалась, но была весома. Слова Сонхуна заставили его вспомнить об этой вещи, пусть и косвенно; раскрываясь больше, этик становился болтливее, иногда и по делу — раз на раз не приходился. И всё же. Перекидывающие бумажку из рук в руки студенты наталкивали на мысль: всё стоит сделать действительно тихо. Их фамилий он ещё не успел запомнить, но это и не имеет значения перед новогодней неделей отдыха; пока идея созрела, Сону пишет старосте своей группы, прося зайти на перемене. Вечером, уже по дороге домой, он раздражённо сетует на чужую вспыльчивость и глупость. Ему на телефон уже пришло сообщение от зама по воспитательным работам, и проблема была бы уже решена, если бы не. Сону задержался до самого вечера, как обычно, хоть и закончились пары в два часа; к нему, как и обещал, зашёл Чонвон, и дело было бы завершено, если бы Нишимура Рики хоть иногда включал остатки мозговой жидкости, что периодически плескались в полой изнутри башке; выслушав предположения Чонвона на счёт того, куда безмозглый студент мог деться, Сону махнул рукой и поблагодарил за оказанное внимание. Дорога была долгой даже на машине, и упорству японца стоило позавидовать на самом деле — через сорок минут по пустым улицам наконец Сону заехал во двор съемной квартиры, припарковав машину. И всё же, Чонвон оказался прав. Перед его подъездом кто-то сидит. Сону не обратил бы ни грамма внимания нарочно; его окликает сидящий на корточках силуэт, со слишком знакомым раздражающим голосом. — Здравствуйте, господин Ким. Не изменившись, тем не менее, во взгляде, Сону смотрит на припорошённую снегом макушку. Без намёка на головной убор — в минус семь градусов так-то. — Надо ли спрашивать, что ты тут делаешь? — ключи морозят вытащенную из перчатки руку. Сону шмыгает носом, переступив с ноги на ногу, и ещё раз сомнительно оглядывает говорящий комок снега. Налёт из белой крошки на плечах, максимально сомкнутые друг с другом конечности — жалкое зрелище. — Нет, — Рики шевелит только ртом, как обычно чрезмерно, проглатывает окончания и растягивает шипящие, отстукивая зубами, — мучаю вашу совесть. — Сам ей, видимо, не обладаешь. — Хотите расскажу первопричину и моральную философию с-совести? Может отработку зачтёте. — Не старайся. Собеседник молчит. Ещё раз шмыгнув носом, усталый от целого рабочего дня преподаватель фыркает, открывая домофон. Темнота подъезда, разгоняемая лишь тёплым светильником над лифтом, нестерпимо манит. Он тянется к двери. — Чонвон уедет к родителям, как и все нормальные люди, — Рики подаёт чуть охрипший голос. Прокашливается. Домофон звучит на фоне, всё тише и тише, — вы виноваты в том, что я не попаду за стол ко всем приехавшим родственникам. Вы со мной и будьте теперь добры быть. — Ты сам виноват, не перекладывай ответственность, — Сону смотрит на не предназначенное для минуса пальто, максимально запахнутое на груди, и втянутую в плечи голову, — Ты сколько тут сидишь? — Ну… как пары з-закончились. — Рики, они у тебя закончились семь часов назад. Сейчас половина девятого вечера. — Я заходил в кафе по дороге, и вообще до сюда добирался не один час, — оправдательный тон возмущает Сону больше, чем что-либо ещё. — И что ты предлагаешь? Зачем сюда припёрся-то? — быть воспитательным элементом — вполне допустимо, но становиться причиной воспаления лёгких, обморожения и ещё не дай бог чего, Сону не собирался. Бедолага, никак иначе назвать студента, подсунувшего в подмышки руки без перчаток нельзя, ютился на не занесённом снегом куске уличного кирпича, весь сам в снегу. — Я же сказал уже, з-зачем… — Лучше бы молчал. Совет по жизни, — он вздыхает. Виснет молчание. Начинает мёрзнуть уже сам Сону, опять разворачиваясь к двери. Думал всё-таки проучить, раз студент никак не может принять урон своей самооценке и тут сидит, пытаясь что-то кому-то доказать; и всё-таки он уже решил для себя эту проблему не превращать в хроническую. Устал для того достаточно. Сону подпирает ногой подъездную дверь, залезает в сумку, что висела через плечо, и роется там секунд пятнадцать. Достаёт чужую зачётку, в которую оценку поставил ещё часов пять назад — и бросает прямо на пустую студенческую голову. — Иди-ка ты обратно. Деньги на проезд есть? — Рики оледенелыми бескровными клешнями ощупывает книжечку, недоверчиво оборачиваясь на преподавателя. Достаёт её, открывает на нужной страничке — и замирает, может, в темноте не различая изменений, а может, не способный в них поверить; глядит из-за натянутого до рта шарфа, но мычит, непонятно правда, в подтверждении или не очень, — Вот и замечательно. Давай, помочь встать? Я не хочу потом знать о том, что тебя положили в больницу. Бедолага упрямо хохлится, как злобный снегирь. Мотает головой. Сону вздыхает. Тяжелее, чем помнит когда-либо в жизни. Как его это выводит из себя — ни словом сказать, ни пером описать; то, как он к этому начинает привыкать, когда-нибудь доведёт его до слёз. — Если завтра на вызове к начальству хоть слово вякнешь — я таки заставлю их тебя исключить. А если и нет, то подкараулю ночью и придушу собственными руками. Не оставлю улик, ты уж поверь на слово, свяжу и растворю в кислоте, чтоб ты больше никому и никогда не портил субординацию. Понял? — Сону наклоняется к съёжившемуся ещё больше, если это было возможно, студенту, и вкрадчиво объясняет будущий расклад; голос его не трогается, формулировки озвучивая на грани очевидных грубостей. Рики хлопает глазами, кивая головой. Бледный, похожий на призрака — озлобился из-за справедливо отказавшегося помочь Ким Сону, вызнал откуда-то преподавательский адрес и засел, действительно, с какой конкретно целью?… — Сил моих нет. Сону хватает его за шиворот, всё ещё подпирая спиной дверь и с её помощью от тяжести не заваливаясь вниз, встряхивает безвольное студенческое тело, ставя на ноги, и напоследок хватает шатающегося Рики за ухо, наклоняя к себе ближе. — Если за январь не сдашь все отработки и — главное — после того от меня не отвянешь, сценарий повторится, понял? Он хлопает глазами, резко вырываясь и прикрыв рукой оттянутую с серёжкой мочку. — Подними зачётку. Живо! — наконец Рики подчиняется, со странным выражением лица оборачиваясь к Сону, будто ещё секунда — и ему скажут, что это розыгрыш. Секунда, и — — А теперь вали отсюда.