Люцерис вернулся

Люцерис вернулся. Это ощущается покалыванием на кончиках пальцев. Люцерис вернулся. И в лёгких так мало воздуха, а в голове нет ни единой мысли, кроме этой. Руки, подрагивая от нетерпеливого предвкушения, натягивают сапоги. В комнату никому не разрешено входить — он наедине со своим счастьем, оставьте его. Эймонд этими двумя словами заполняет свой разум и почти что пришептывает заветные слова, расхаживая по комнате в ожидании. Люцерис вернулся. К возвращению дорогого сына из долгого плавания Королева подготовилась. Гости приглашены; стены зала скромно, но символично украшены, столы богато накрыты; на ступенях и у подножия возвышения, где стоит стол королевской семьи, расставлены вазы с сухоцветами бирюзовых и изумрудных оттенков. Эймонд теребит один из колосьев, легко дотягиваясь пальцами рук, которые свёл за спиной, пока его семья стоит в ожидании появления юного лорда. По другую сторону — вторая часть их семьи. Рейнира ожидает посередине, сложив руки на животе и сдержанно улыбаясь. Её грудь часто поднимается и опускается, а крылья носа дрожат от нервно-восторженного дыхания. Эймонд прекрасно чувствует это её состояние. Он сейчас — зеркало сестры, и никогда у них не было столько общего. Наконец массивные двери открываются, впуская в зал со всеми заждавшимися гостями Жемчужину Дрифтмарка — Люцериса Велариона. Беспокойные пальцы Эймонда замирают, он задерживает дыхание. Не по своей воле — его вынуждает силуэт Люка, возникший вдруг среди запаренного множеством свечей душного пространства, словно образ Фата-Морганы. Крепкий юноша с отросшими почти до плеч шелковистыми кудрями несмелой походкой спускается по лестнице, неловко окидывая взглядом приглашенных, которые поднялись ради него со своих мест. Корлис, вошедший следом почти сразу и теперь нагнавший внука, подбадривает — шагая рядом и слегка касаясь его спины рукою. Его глаза в итоге перестают в благодарном восторге бегать по чужим лицам, и Люк устремляет взгляд к матери, терпеливо ожидающей в начале зала. Они не разрывают зрительного контакта до самого конца, пока у Рейниры не появляется шанс боязливо, будто опасаясь рассеять туманный мираж, коснуться его. — Мальчик мой… — Королева с гордой улыбкой проводит руками по его груди, приглаживая расшитую ткань, поднимает глаза на сына и затем касается рукой его сухой щеки. Робко целует в висок, а затем смело и крепко обнимает. Эймонд со своего места тоскливо смотрит на племянника, который уложив голову на плечо матери, блаженно прикрывает глаза, позволяя ей держать его в сладком плену своих объятий, сколько той понадобится. Эймонд хочет, чтобы Люк открыл глаза и хотя бы на мгновение окинул его взглядом, но Эймонд и боится этого. Так что вновь поворачивает голову прямо и рассеянно смотрит перед собой. Когда Рейнира отпускает сына, наступает очередь всех остальных. Первым к брату подскакивает Джекейрис, заключая его в объятия и громко и, кажется, болезненно похлопывая по спине. Но теперь не стоит опасаться, что Люк согнется вдвое от крепкой руки наследного принца. И следом Люцериса окружают остальные: Деймон, Лейнор, Рейна, Бейла, Рейнис, Джоффри; маленькие Виз и Эгг обнимают за ноги — уж куда могут дотянуться. Чтобы уважить прибывшего родственника подтягиваются и с другой стороны. Алисента робко ступает первой, следом — развесёлый Эйгон и умиротворённая, словно вовсе сонная Хелейна. Эймонд, конечно, тоже делает шаг в сторону племянника. Но со всей этой наплывшей толпой родственников и к тому же присоединившихся особо нетерпеливых, спешащих выразить восхищение лордов и леди, Эймонд по итогу оказывается на том же месте, что и стоял изначально. И совершенно не видит смысла даже попытаться продвинуться ближе. Они обступают юного путешественника, охая и смеясь, ощупывая его, словно какое-то диковинное животное. Рейна, припавшая к плечу кузена, — кажется, единственная, кто просто наслаждается его присутствием; молчаливая и безмятежная, смотрит куда-то внутрь себя, пока над ухом галдят своими восторгами люди. В конце концов её утомляет шум и натиск чужих тел, и она отходит чуть в сторону, силясь протиснуться между ними и незаметно улизнуть. Вопреки самым низменным чувствам, которые рождает в нем созерцание этой пары, Эймонд честно признает, что они красиво смотрятся вместе. И ничего не может сделать племянника ещё прекраснее в его глазах… Но отсутствие её рядом так ему к лицу. — Благодарю вас, милорд, — учтиво произносит Люк в ответ на очередное пожелание процветания, растягивая губы в слабой улыбке, нежно придерживая морщинистые руки собеседника. Люк всегда был тактильным, любезным и искренним. Эймонд же прятался за непробиваемой каменной стеной к тому же с заточенными кольями, вставленными между стыками по периметру, чтобы даже подступиться шанса не было. Потому что его каменная защита так легко могла пошатнуться только от одного взгляда нужного человека. Люцериса страшно было подпускать, защита бы упала в мгновение, и это бы причинило Эймонду слишком много боли, сделав его таким уязвимым. Но он хотел, он так сильно желал позволить Люку подойти… Ему не верилось: Люцерис вернулся. В сверкающем, с вышивкой на груди малахитовом жилете поверх белоснежной блузы с широкими рукавами, которыми он то и дело размахивает по сторонам, не успевая принимать в объятьях тянущихся к нему гостей. А Эймонд неизменно в черном, даже в такой праздник. Его личное маленькое торжество, совершенно головокружительное событие. Люцерис вернулся. Он так долго ждал, когда же это проклятое путешествие закончится. У него не было возможности контактировать с Люком постоянно, как ему бы того хотелось, но он хотя бы утешался мыслью, что племянник находился в замке. Тут был его дух, его запах, тут были случайные встречи в коридоре и неслучайные встречи в саду. Молчаливый кивок Люка был; и был счастливый Эймонд, который решил присесть почитать рядом, несмотря на то, что место занято, "раз уж все равно пришел". И сейчас Эймонд не верит, что у него даже нет шанса хотя бы мимолётно коснуться Люцериса, приблизиться хоть на несколько мгновений, чтобы снова почувствовать родной запах. И ощутить себя дома в этом месяцами пустующем без него замке. Но... Люцерис вернулся. И это самое важное. Эймонд редко молится, почти никогда искренне и уж точно сейчас ему было не до этого. Но, словно услышав его несформированные молитвы, милостивые боги каким-то чудом проредили толпу, подступившую к Люку. И теперь он лицезреет племянника полностью, во весь рост, а не только вылавливает кудрявую макушку или скользит взглядом по силуэту меж чужими телами. И Люцерис наконец смотрит на дядю, их взгляды встречаются лишь на один короткий миг. Это мгновение для Люка и целая вечность для него. И все внутри Эймонда успевает тревожно колыхнуться только раз и замереть в момент, когда юноша тонкой строгой линией растягивает губы в робкой улыбке и коротко кивает. Губы же Эймонда по-прежнему сжаты и бесчувственны, а хмурый взгляд способен лишь слегка просиять в ответ. Но племянник не мог заметить. Эймонд ненавидит себя за это, но уже не важно. Ведь... Люцерис вернулся. И все остальное не имеет большого смысла. Ни душный вечер в шумном зале, ни слащавые речи лордов, ни отнятое у него внимание племянника. Ни эти развесёлые танцы, в центре которых бодро двигается Люк, раздаривая улыбки и прикосновения. Гордый, уверенный и невыносимо красивый. Настолько невыносимо, насколько невыносимым казался себе Эймонд. В последствии становится довольно сложно разделять веселье всех присутствующих, потому что Люцерис, который должен был вернуться к нему, вернулся к ним, а он... Вынужден с угрюмым выражением только наблюдать со своего места за столом. И Эймонд не понимает, от чего горит лицо — от переизбытка чувств или от злости. Так что парень решает выйти на свежий воздух, заодно подальше от всей этой счастливой картины, разворачивающейся у него перед взором, к которой он не имеет возможности быть причастным. Эймонд опирается на холодный камень балюстрады и вжимает голову в плечи, затем опускает её и медленно выдыхает. Так же медленно он втягивает ночной воздух, прикрыв веки, как внезапно останавливается в процессе и резко распахивает глаза. И почти давится воздухом. — Дядя, — приветствует его Люцерис, шаг за скользящим шагом двигаясь вперёд. — С возвращением, племянник, — произносит Эймонд, не поворачиваясь, и закусывает губу от досады — это одновременно прозвучало отвратительно сухо, но в то же время таким дрожащим голосом, что выдало его с потрохами. Люцерис оказывается рядом, повторяя позу дяди, отчего тот косится на него, пытаясь найти на лице причину такой насмешки. Но в итоге, отстраняясь от ограждения, произносит: — Ты, вероятно, устал от общества людей. Дам тебе отдохнуть. Эймонд замирает на полуобороте. — Я скучал по тебе, дядя... В своем дальнем плавании. — И добавляет, оглядываясь через плечо: — Скучал. Эймонд теряется, абсолютно не зная, что на такое ответить. Абсолютно не веря, что это услышал. И на уме только — убежать, и он непроизвольно делает шаг назад, пока обдумывает, в какой момент лучше рвануть прочь. И Люк, так, казалось, уверенно и надолго облюбовавший камень, резко разворачивается и приближается к Эймонду. — Я тоже, тоже... — сбивчиво бормочет Таргариен, словно в страхе, что Люцерис накажет его за молчание, за такое крайнее неуважение. Люцерис подходит совсем вплотную, укладывает руку на лицо дяди, а другой поддерживает у подбородка. И большой палец его скользит по губе Эймонда, и горячее дыхание мажет около рта. Люк шепчет: — Правда? — Ч-честно... Губы Люцериса невыносимо кратко и мучительно невесомо, лишь на миг прикасаются к его. От неожиданности Таргариен хватается за талию племянника. И теперь крепко держится, то ли боясь повалиться на землю от внезапного выпада Люка, то ли понимая, что на ватных ногах долго не простоишь. Веларион подхватывает губами нижнюю Эймонда, сжимает слегка, словно играясь с дядей, от восторга и волнения теряющим рассудок прямо сейчас. И затем крепче сжимает лицо Эймонда в своих руках и поднимает чуть выше, чтобы, склонив голову, припасть к его губам наконец полноценно, уверенно, внушительно и отчаянно нежно. Щетина колет Эймонду лицо, кудри щекочут лоб. Люк теперь выше него, это не может не расстраивать. Но это все так незначительно. Самое главное, что Люцерис вернулся.