весна

мне всегда хотелось большего, чем просто умереть в твоих руках. мне хотелось поцелуев и прикосновений. мне хотелось, чтобы твои волосы щекотали мне шею и твои сухие губы касались моей щеки. чтобы ты считал родинки, по-смешному переворачивая меня то живот, то на спину. как ты игриво смеялся, когда от волнения меня едва не стошнило во время нашего первого раза. как ты оттанцовывал непонятную дробь пятками на паркете кухни, поглощая в себя лучи утреннего солнца, просачивающихся через окно и как ярко ты светил потом, ночью. хотелось укрыть тебя с головой под кроватью и смотреть, как мой собственный ночной фонарик улыбается мне и просит не душить раньше времени. мы ведь так мало пожили. мы хотели в нью-йорк, потому что оба с детства сжирали глазами ночную американскую жизнь и завидовали. и завидовали друг другу, когда понимали, что встречаемся. ни у кого нет тебя — ни у кого нет меня — я есть только у тебя. и в животе бабочки-спазмы и в голове тараканы-мигрень. в ушах бируши, или наушники, уже непонятно. в любом случае ничего не слышно, кроме чужого дыхания. когда спит в минуту делает пятнадцать вдохов и выдохов. а когда просыпается от кошмаров считает до четырёх и выдыхает на десяти. взрывы в голове после бурной ночи — шипучка на языке. помнишь, как мы целовались прямо при всех? при детективах, при портовой мафии, как ты огрызался, как тебе не хотелось, чтобы все знали? может, тебе самому не хотелось знать? пока всё было между нами это можно и считать как и не было. было. ты не доверяешь моим словам, и никогда не доверял, и я перестал верить себе. я перестал верить в свой шёпот, когда читал книгу вслух. перестал верить буквам, что произносил мой рот. я опять вру? ты ведь довёл меня до такого состояния. твои чёртовы руки, лазающие по моему телу и эти паршивые звезды, мигающие мне в глотку, словно старались запихнуть туда что-то. что они запихнут туда кроме своего блядского осуждения? они так раздражают. они неживые, успокойся. тогда какого черта они существуют? какого черта природа наделила нас сознанием? сознание стоит вырезать с этого же дня у всех родившихся детей. запретить женщинам рожать. во всем виноваты женщины, которые рожают инвалидов, способных думать. с утра — зарядка для глаз. зрение стало совсем подводить, а ты улыбаешься как ни в чем не бывало. в эти моменты совершенно не хочется носить очки, линзы, делать зарядку и есть морковь. лишь бы не видеть эту улыбку. и слышать тоже не хочется. поэтому всегда под рукой наушники. лишь бы не слышать твое спокойное, медовое, о том, какой я молодец и, что мои занятия скоро окупяться, что ты сделаешь все, чтобы восстановить моё зрение, но ты ведь не знаешь, что я специально снимаю очки, чтобы не видеть твоё лицо, чтобы забыть каждые черты, забыть расположение родинок и шрамов и, засыпая, не вспоминать твоё лицо так, словно ты сидишь прямо передо мной. я заслуживаю тебя, но ты не заслуживаешь меня. как это понимать? кому принадлежит эта фраза? её сказал я или ты? или вообще незнакомец в баре, потягивающий коньяк и бренчащий связкой ключей от мотоцикла, рвущий полсдение связки, как отношения со своей женой и родственниками, не желающими отдавать свою родную девочку на наркомана и пьяницу. а ведь он по-настоящему любит. а может и врет. может и не любит её вовсе. да и любить в ней нечего: чёрные длинные до поясницы волосы, темно-карие глаза, в бешенстве кричащие, что пора бы и сбросить все звезды с космоса на землю и пальцы, такие длинные и тонкие, как у пауков, что захватывают в свои коконы упавшие звезды. этот паршивец всё ещё продолжает дышать. как раздражает его учащенное сердцебиение. такихардия оставляла синяки, и я был не против. я маленький ребёнок в его руках. как жаль, что моя мать меня не любила. она убила меня. и засмеялась в лицо, оставляя меня на его руках.