Плохие друзья

Друг — это тот человек, который частенько «нежно» пинает тебя под зад и совсем не по-дружески.

The Weeknd — Call out my name (slowed & reverb). Они говорят, что в мире, где я родился и вырос, нет места быть чувствам. Говорят, чувства — признак проявления слабости и неверия в себя. Верю. Отчасти. Там, где чувства, всегда есть место быть ненужным. Оттого тошно. Зябко. Дождливо. Каждый день изношенные страницы газет своей жизни листаю, а они рвутся почему-то, когда доходят до одной конкретной. Я ведь — аристократ. По сути не человек вовсе: рождённый для того, чтобы слушаться и подчиняться. Это дикость. Это тупо. Это смешно. Потому всегда в одном месте каждую неделю. Мальчишник. Столько всего сучек, много сук. Вокруг. Везде. Намджун и Хосок в восторге, им-то что — взял и присунул, у них кнопка «чувствовать» отключена давным-давно, что она попросту перестала работать. А у меня, кажется, работает. Не смей, Чонгук. Эй, мальчишка, слышишь? Нет. Хорошо. Выдыхай. Ладно. Тише, упрямец. Признаю: моя работает, без кажется. Та кнопка. Она работает уже второй год кряду: ни взломать, ни провода плоскогубцами разорвать, ни взорвать. Эта кнопка, чёрт бы её побрал, каждый чёртов день пиликает в моей башке, что крыша едет. Пилик. Пилик. Пилик. Раздражён. Зол. Невмоготу. Игнорирую. Пока на фоне играет плейлист The Weeknd, напротив танцуют стриптиз накачанные большие мальчики, а я игнорирую. Миндальной жидкости разрешаю гореть лёгким и туманить разум, чтобы бух — пустота. Игнорирую. Пока лёгкие жжёт, да. Пока коньяк медленно скручивает живот, от чего жар охватывает пухлые щеки на фоне рыжих веснушек. Мутный взгляд — знаю. Мучаю себя, довожу. Только граммофон почему-то играет. Признаюсь: меняю пластинки каждый день, но играет зачем-то чужой смех: тихий, звонкий, игривый; тупые шутки, от чего… смеюсь, ведь — чувства, чёрт бы их побрал. Они так бесят. Эти виниловые пластинки крутятся, крутятся, крутятся, а я весь трясусь, потому что… трус. Для себя — да. Для других — величественный аристократ, с острым умом и ровным изгибом спины. Для него — лучший друг, с которым можно иногда не по-дружески так обниматься. Научен игнорировать многое, но не собственные желания — они сыпятся шоколадной крошкой на мой воспалённый мозг, а я не смею прекращать шоколадный дождь. Застыл в эпоксидной смоле грустной статуэткой, с разбитым, окровавленным сердцем в руке. Придурок, знаю. Неправильно, знаю. Слишком сладок запретный плод, тоже знаю. Как и в курсе того, что дико хочу его. А хотеть — дать слабину. Но не знаю одно: почему, сука, так дико тянет. К тому, что в паре шагов по левую руку от меня сидит — весь из себя властная, харизматичная порода, от чего бросает в дрожь — не по-мужски это, не по-геройски. Молочные коленки трясутся, дрожат — как осенние листья от сильного порыва ветра. Потом хрустишь под грубую подошву обуви незнакомца и крошишь душу. Сгибаешься. Выворачиваешься. Уносишься. Эти чувства поперёк горла — не проглотить и не выплюнуть. Краем глаз цепляю его силуэт. Разрешаю алкоголю обжечь горло и лёгкие — катастрофически не хватает воздуха, потому что на пределе — тонкая нить, которая тянет на себе разум и сердце. Лишь бы не порвалась. Лишь бы. Держись, мальчик, не дергайся. Сиди смирно и молчи. Что делаешь? Что-что? Ну же, будь смелее. Плавно и медленно поворачиваю голову влево. Вздрагиваю. На моменте, где The Weeknd чувственно пропевает: «Call out my name when I kiss you so gently» — теряюсь в пустынный песок напротив. «Произнеси моё имя, когда я буду нежно целовать тебя». По молочной коже бегут крупные мурашки копытами, оставляя синяки, чтобы напоминали потом о том, как было невыносимо. Потому что именно на этих грёбаных строчках, Тэхён смотрит мне прямо в глаза, пока целуется с другим. А я — дурак. Про себя произношу мантрой: Тэхён, Тэхён, Тэхён. Вслух не смею. Трусишка ведь, зашуганный и пугливый, когда дело касается чувств. Жгучее пламя охватывает больные лёгкие, разнося пар по всему организму, и скручиваясь тугим узлом внизу живота. Да, мальчик, тебя мутит и тебе плохо. Тебе больно. Тебе невыносимо. Ты весь горишь, покрываешься потом. А после, когда уже сверлишь дыру в стене, понимаешь: сжаты кулаки, сжата челюсть, сжато сердце. Не вдыхаешь и не выдыхаешь. Чувствуешь. Как тебя испепеляют, покрывая все твоё тело тёплым песком, а ты плавишься, дурак. И не сопротивляешься. Чувствуешь, мальчишка, как там, между третьим и четвертым ребром, бьётся то, что склеено скобами? Неслабо так. Это сердце твоё. Оно кровью обливается. Полуживое. Изношенное. Стёртое до дыр, но твоё. Твоё и ничьё больше. Ты дурак. Знаешь. Ты хочешь. Знаешь. Ты весь, приученный к эстету, морали и правильности, знаешь. Потому что не умеешь по-другому. Я ведь не умею по-другому, Тэхён, знаешь. Ты — самовлюбленная и харизматичная порода, нависаешь надо мной, а я — всегда под. Ты двигаешься внутри меня. Мучительно. Плавно. Нежно. Смотришь мне прямо в душу, наращивая темп, у меня получается лишь стонать твоё имя с каждым толчком всё громче и громче. Не умею по-другому, понимаешь? Да и не хочу. Ты, мальчишка — дурачок-колобочек, не умеешь совсем-совсем по-другому. И, вот сейчас. Вот в этот самый момент, прикрываешь глаза. А под — стонешь. Ты чертовски слаб. Слабак. В тебе двигаются — так ты представляешь. Тебя касаются — эфемерно чувствуешь. В тебе нуждаются — обманываешься. Потому хватаешь одного паренька, поднимаешься на второй этаж, нагло игнорируя одну харизматичную породу. Толкаешь паренька к большой кровати и целуешь шею. Мутит. Тебе снова плохо. Спустя пару минут понимаешь — не стоит. Тот танцовщик, который лежит под тобой — твёрдый, готовый принять меня, либо нагнуть тебя и брать грубо. А ты так не хочешь, верно? Ты ведь, мальчишка, приученный к сдержанности, грубость не принимаешь от слова совсем. Тебе хочется нежно. Чтоб раздевали, целуя каждый миллиметр кожи. Тебе хочется ласково. Чтоб песочными пальцами по каждому ровному изгибу, оставляя путь в Сахаре. Тебе хочется долго. Чтоб брали, чёрт побери, в миссионерской позе, глядя тебе в глаза — шепотом на ухо «не смотри так». А ты ведь, дурак, знаешь, как смотришь — влюблённо, будто перед тобой открылась новая вселенная, где бесконечность бесконечнее бесконечности. Нежно. Ласково. Долго. А по законам вселенной, влюбляться категорически запрещено. А по законам вселенной, ты — не мой. А по закону моего кривого сердца — имею полное право думать и фантазировать. Это повторяется второй год. Первый — можно стерпеть, второй год даётся тяжелее, потому что обостряются ощущения — маленькими ушками ведёшь, запоминая каждый смех: тихий, громкий, заразный, подъебистый. Тебе, мальчишка, больше нравится тихий — низкие хриплые ноты, отдающиеся на струнах души — грустная мелодия под конец получается. Розовым носиком тоже ведёшь, запоминая запах: одеколона, шампуня, геля для душа, иногда пахнет потом — тебе это нравится. Ещё больше тащишься, когда тёплые ладони Тэхёна пахнут ромашками. Иногда принюхиваешься, когда рука перекинута через твоё плечо — голову случайно поворачиваешь влево и принюхиваешься. Мурлычешь. Щёчки разрумянились. Стыдиться ты тоже умеешь. Когда выходишь из спальни, на дворе два ночи. Холодные кончики пальцев обдувает майский ветер, губы впитывают дым. Кончик сигареты увлажняется каждый раз, когда затягиваюсь по-новой. Лучше не становится. Считаю звёзды. На моменте построить созвездие, бросаю это дело, доверяя свои чувства жёлтым пятнам — каждая впитывает в себя частичку души, обещая хранить молчание. Лучше не становится. Когда слышу шорох позади себя и различаю, чей топот, лучше не становится. Когда фитиль сигареты обжигает пальцы, лучше не становится. Только хуже. Становятся по левую руку от меня, упираясь поясницей в холодное ограждение балкона. Тэхён смотрит на меня, а я не смею смотреть в ответ, потому что продолжаю думать об одном и том же — хотеть. Хотеть. Хотеть. Хотеть. — У тебя ведь не встал? — от хриплого тона вздрагиваю, чуть не уронив недокуренную сигарету — так всегда на меня действует одно существование Тэхёна. И его прямолинейность. — Есть смысл врать? — у меня тоже голос хриплый. От того, что слишком часто и много курю за раз по одной причине — лучший друг, в которого я по уши. Тэхён меня знает слишком хорошо. На меня сыпется песок с головы до ног шелком, я это ощущаю. — Нет, — на это выдыхаю как-то облегчённо, чтобы после замереть: — У меня тоже. Удивлён. Поражён. Резкий разворот головы, чтоб потеряться об языки песка — ореховые глаза смотрят прямо в мои — черноглазые, большие и сто пудов, блестящие, как те самые жёлтые пятна на небе. — Поясни, — окурок летит куда-то вниз, как и взгляд — ниже глаз, ниже и ниже. Мы оба оголенные по пояс — от этого резко перехватывает дыхание. Считаю родинки на песочной коже, цепляю темные соски, мягкий живот и короткую дорожку волос от пупка, которая прячется под ткань — сорвать и выкинуть. Вверх — кости рёбер, крепкая грудь, широкая шея и холмистые плечи. Мне этого мало. Смотреть и изучать — мало. Хотеть — мало. Знать — мало. — У меня тоже не встал, хотя я и не импотент, — на пухлых губах усмешка. Ты, мальчик, не знаешь, что делать с этой информацией: прожевать, выплюнуть или забыть, чтоб не думать. — А вдруг? — самому с тупого вопроса колотит барабанными палочками. Сморозил. Тупанул. С кем не бывает. — Хочешь проверить? — возможно, за Тэхёна говорят остатки алкоголя, которые не выветрились из головы до конца. Возможно, издевается. Возможно, шутит. Возможно, играется — это в его характере: играть, не зная, что разбивает мне сердце. Ладони прячутся в большие карманы свободных спортивок — первый пункт: нервничаю. Сильно. — Я не в том состоянии, чтобы слушать твои шутки, — закатываю глаза, становясь лицом к миру, к другу — боком. Слышу море. Почему-то. Как белые волны бьются об высокие скалы, крупными пузырями оседая на поверхности холодной воды. Волны мёрзнут. Пузыри застывают в эпоксидной смоле, а в них я вижу своё отражение — я в отчаянье и мне грустно. Ещё зябко и колотит. Ещё мёрзну. Поэтому окутывает дрожь противная. Уверен? Признайся, мальчишка, ты рдеешь от того, как на тебя смотрят. А смотрят на тебя так, будто пытаются съесть целиком. Проглотить, а затем беспощадно целовать, до тех пор, пока не иссякнет воздух в лёгких и не потеряешь сознание. Придумываю, да. Хочу ли я проверить? Очень. Внутри холмы кусками отрываются, падая в бездну от того, насколько дико хочу. Очень сильно хочу. Чёрт бы побрал, насколько сильно я хочу своего лучшего друга. Колотит, сука, не по-детски. Не по-мужски. Но очень хочу. Готов встать на колени и слёзно умолять, чтобы разрешил прикоснуться хотя бы ногтём в том самом смысле, где сквозит только единственное и жалобное «хотеть касаться». Жалок — знаю. Дурак. Тоже в курсе. Но эти чувства делают меня слишком слабым, чтобы сопротивляться — а это бесполезно. Иногда проигрывать сердцу, думаю, нормальное явление. Хочу его и всё. Во всех порочных и непорочных мыслях. Слышишь, Тэхён, я хочу тебя. Эх, мальчишка… Вздрагиваю почему-то, когда слышу басистое: — Я не шучу. Бульк. Как это пишется? Ту-дум? Пропадаю. Боюсь повернуть голову и встретиться с ним взглядом. Но боковым зрением наблюдаю. Просто, именно сейчас, контролировать себя плохо получается. Атмосфера слишком интимная и от одной мысли, что я смогу прикоснуться, к низу приливает поток жара. Это ты тоже, мальчик, не контролируешь. Ты ведь аристократ, да? Держать внутри всё, да? Ты всего лишь бомба замедленного действия. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Бам. И ты видишь, как разрушается дружба. Взрываешься. Запечатленный и упрямый боец — проигрываешь сердцу, родной. Ни морские чудовища, ни солёное море, ни небесные светлячки не помогут. Ведь ты замечаешь, как Тэхён касается собственной шеи — инстинктивно глотаешь. Понимаешь, что происходит. Жарко. Импульсы ползут вверх. Задерживаешь дыхание. В замедленной съёмке поворачиваешь голову. Натыкаешься на потемневший взгляд. Сухие губы раскрываются в немоте, знаешь: у самого глаза блядски блестят. Ты хочешь. А Тэхён смотрит. Сперва, в глаза, потом по нижнему пути — на раскрытые губы. Твои. Грудь стягивает, настолько катастрофически не хватает воздуха. Картина штрихами: песочные пальцы ползут по груди змейкой, задевая тёмный ореол соска — ничего не упускаю из вида. А Тэхён, сука, не отнимает своих жадных глаз от моего лица, будто читает насквозь всё то, о чём я думаю в этот самый момент: о чертовски грязном, где, как обычно, я всегда под, а он — над. Рука движется дальше — к мягкому животу, задевая пупок и колючие волосы. Резко втягиваю воздух в лёгкие, что застревает в горле. Потому что смотрю. Созерцаю. Отчётливо вбираю в образ и откладываю в черепную коробку: у Тэхёна стоит. Через ткань спортивок вижу очертания органа, чёрт бы побрал, вижу форму головки и мокрое пятно на серой ткани. Не моргаю. Не дышу. Не двигаюсь. Застыл дураком. Тэхён возбудился, просто смотря на меня. Грань сумасшествия! Представляю, как касаюсь члена и чувствую теплоту, каждую вздувшую вену и твёрдость. Ты с ума сходишь, мальчишка, едет крыша. У тебя сердце лихорадит, настолько сильно ты хочешь и жаждешь. Ты знаешь: Тэхён читает по твоим глазам всё. Прослеживает, как ты очень-очень шумно глотаешь, пока рука движется под… ткань. Тэхён обхватывает себя и, сука, стонет на очень низких нотах. На твоих глазах. А ты не выдерживаешь: запрокидываешь голову, делая только хуже и сам едва слышно выдыхаешь/вздыхаешь. Понимаешь: конец плохого и начало чего-то безумного. Зубы цепляют нижнюю губу, кусаю до крови, ибо переполнен чувствами. На секунды возвращается разум, будь здоров. Едва-едва выдаёшь: — Ч-что ты… по-твоему делаешь? — да, мальчишка, ты заикаешься и тебе от собственной беспомощности перед другом не по себе. А Тэхён на твоё заикание сжимает себя и еле слышно стонет, чуть запрокидывая голову — тебе хочется целовать шею. Тебе башку сносит. Дико кроет. Охватывает тело щекотной волной, а давление всё выше и выше. У самого руки в кулаки сжаты, потому что чешутся коснуться и обжечься. Так долго не протянешь. — Ты так и не понял до сих пор? — вопросом на вопрос? Тэхён играет. На нервах. Либо в курсе, что я перед ним бессилен, либо просто играет, потому что алкоголь. Либо, как я, даёт слабину. — Не понял чего? — голос дрогнет, потому что, сука, он ласкает себя без стыда, пока мои щеки румянятся и пылают от жара. Так не честно. Так бесчеловечно. Это непростительно, но я прощаю. И это властное, твёрдое, дурманящее: — Подойди, — вытворяет резко воздух из лёгких, наполняя пыльцой. Чтоб задыхался. Чтоб харкал кровью. Чтоб… А ты, мальчик, подчиняешься. Куда ты денешься? Никуда. Ты только слушаться способен и так слаб перед ним, что готов пасть и не восстать. Влюблённый псих. Неуверенный шаг вперёд — второй пункт: к падению, где нет больше пути назад. Несколько сантиметров между. Намеренно взгляд ниже до боли родных глазах не отпускаю, ибо с такого расстояния точно буду царапать колени. Жалеть тоже не буду. Потом. На это всегда отведено время. — Ещё ближе, — на меня слишком сильно действует его хриплый бас. Вперёд. Сокращаю расстояние. Сердце — прыг-скок. — Ближе, Чонгук, — не отрываю взгляда от расширенных зрачков — там похоть, желание, жаждущие ночи мотыльки и моё отражение. Ближе? Вплотную, чтоб собственное дыхание осело на его пухлых губах пылью. Кругом голова. Предательски сильно трясутся коленки. Я будто подросток в пубертатном возрасте, хотя мне скоро стукнет тридцатник. Ты, мальчик, не сразу замечаешь, что у обоих дыхание к черту. А затем ты, влюблённый псих, задерживаешь кислород в лёгких, когда тебе в губы шепчут: — Можешь прикоснуться. Стоп. Загрузка. Перезагрузка. Могу касаться? Это не глухота и не галлюцинации? То есть, просто взять и касаться всего? Тише ты, родной, чего рдеешь? Когда поднимаю ладони, замечаю собственный тремор. Выше и выше, чтоб замерли на несколько миллиметров от лица. Боюсь касаться. Так дико трясутся руки. Меня понимают. Фух. Слегка касаюсь горячих щёк — обжигаюсь и резко отхожу на пару шагов назад, жмурясь. У меня сердце бешено колотится, задыхаюсь, переполнен чувствами. Мне физически больно касаться, потому что просто разрешено. В голове не укладывается, что могу. Слишком долго воздерживался, чтобы просто касаться. А эта харизматичная порода понимает. Вытаскивает ладонь из-под ткани, перестаёт ласкать себя. Резкий выдох. Дурдом. Нежно касаются моего пресса. Глаза распахиваются от удивления — слишком болят ожоги. Тише. Медленно ведут выше — а ладонь мокрая. По телу размазывают семя и от этого сводит низ живота. Ведут подушками пальцев по груди, при этом глядя прямо в глаза. Мокрые следы обдувает ветер, у меня мурашки ползут. Мы сходим с ума. Царапают грудь. Выдох. Ещё выше — обхват напряжённой шеи: заставляют запрокинуть голову и чуть сжимают. Слишком грязно и развязно получается выдохнуть грёбаное «а». Когда Тэхён приближается и на пробу мажет горячим языком от рогатки ключиц, до уха, оставляя влажную дорогу, я кончаюсь человеком. От меня от слова совсем не остаётся ничего. Резко подгибаются ноги, но надёжными верёвками фиксируют за тонкую талию, притягивая к себе. Чтоб грудь к груди. Кожа к коже. Глаза в глаза. Чтоб: — Чонгук, — тихим и взглядом жадным к моим губам. К. Моим. Губам. Хочет поцеловать? Меня? Прямо сейчас? Что?.. Тэхён ладонью, которая сжимает мою шею, медленно приближает к себе, а я, с каждой секундой притяжения раскрываю губы в немоте. Прикрываю глаза. До столкновение самолётов осталось буквально пару секунд, а я не жалею о том, что умру. Это и есть чувства влюблённых? Столкновение прошло удачно, потерпел крушение только один мальчишка, который уносится в эйфорию. Губы Тэхёна очень-очень мягкие. Горячие. Хотельные. Ложатся на мои с мягкой посадкой, и я чувствую, как крылья бабочек царапают стенки груди. Сначала мажет по моим раскрытым сотам, а потом языком по нижней, отчего мои лёгкие посылают меня в далёкие края, потому что действительно забываю функции дыхания. Когда зубами цепляют мою нижнюю губу и с силой оттягивают, слышу скулёж. Свой. Собственный скулёж. Меня так кроет, что готов разбить себе голову, вены на запястьях загрызть, настолько мне ахуенно сейчас. С моих губ собирают пыль, глотают себе, чтобы очернить организм. Тэхён отстраняется. Я не разрешаю. Возможно, что-то бьёт в голову, возможно, остатки алкоголя говорят вместо меня, возможно, изголодалось тело. Но ты, мальчишка, тянешься вперёд, крепкими верёвками рук обхватываешь холмистые плечи и вгрызаешься в до боли родные губы, истерзанный годами френдзоной. И стонешь. И сходишь с ума. И растворяешься. Терзаешь своими губами родные, говоришь с Тэхёном поцелуями о том, как сильно жаждал этого ещё с той самой первой встречи в баре, говоришь о том, насколько дико скучаешь, даже сейчас, когда целуешь и держишь в своих руках надёжно и бережно. А тремор не проходит, он бьёт по всему телу электрическим током, заставляя встать волосы дыбом, а мурашки разнося вдоль позвоночника. Ты целуешься! Тебя прижимают к ограждению — холод бетона заряжает энергией, от чего на секунду отстраняешься с громким чмоком, меняешь положение головы влево. Не даёшь надышаться обоим и вновь к любимому занятию возвращаешься: всё целуешь, целуешь и целуешь, настолько жадно, грязно, потому что наконец-то дорвался. Потому что разрешено. Тэхён весь твой, принадлежит тебе, у тебя есть разрешение делать с ним всё, что хочешь. А ты хочешь многого: чтоб тебя нежно-нежно ласкали, мучительно медленно брали со вкусом до рассвета, а после: утром, днём, вечером и так на повторе всю жизнь. Ты хочешь, чтобы в тебе нуждались также, как ты нуждаешься в этот самый момент и будешь нуждаться после/позже. Ты хочешь быть любимым. Ты хочешь нежности. Ты хочешь касаний. Ты хочешь, чтобы тебя, как сейчас, целовали и говорили поцелуями о том, что хотят, как и ты. С шумным звуком вместе отдаляетесь, оставляя жалкие миллиметры между. Сбитое дыхание горячее, оно впитывается в мои румяные щёчки моментально. Пьянеешь, мальчик, от чувств. — Этого, — у Тэхёна голос до жути низкий, что да, там внизу, что-то дёргается предательски. — Ч-что? Внепонятке. «— Ты так и не понял до сих пор? — Не понял чего? — Этого». Доходит. Отрезвляет. Не дышу — я так не выдержу и остановится сердце. Мне лёгкие спасибо не скажут. — Я… — перекрывают поток слов рукой. Лбом к родному. В тебе, мальчик, слишком много ощущений сейчас, но, если тебе скажут, что да, ты нравишься, что да, в тебя влюблены, ты потерпишь кораблекрушение, а там, из-под дна тебя уже никто не спасёт. Тебя русалки сожрут, пока морские чудовища будут наблюдать. А принц океана искать не будет, думая, что потерял. Потому кончиком носа задеваешь чужой — слово чужой тебе тоже не нравится, к любимому переходить боишься. Довольствуешься тем, что имеешь в этот самый момент. Потому вбираешь в лёгкие слишком много запаха песка, от чего мутит. Потому чуть опухшими губами целуешь елейные ресницы поочереди, режешься, но не жалуешься. Предательски скулишь и слишком шумно дышишь, от чего не понимаешь, что творишь со своим лучшим другом. А у друга твоего, как и у тебя, сердце лихорадит — ту-дум. У него от твоего дыхания тоже коленки трясутся, ему тоже физически плохо тебя касаться, потому что ты — Чон Чонгук. А он — Ким. Тэхён. А вы оба — влюбленные психи. Безумный коктейль одиноких душ. Чем не банальный сюжет для фильма? — Не сейчас, ладно? — отнимаю руку от губ, обхватывая щеку — она пылает. Тэхён ластится к моей руке котёнком. Трется, прыкрыв глаза и… пахом поддаётся вперёд, задевая моё возбуждение. А у меня стоит. Каменно. Героически. Будь здоров. Не открывая глаз, в губы мои выдыхают горячо: — Чувствуешь? — и протираются, сжимая мою талию — красные отметины на пудровой коже — приправляют румянами. Так и до психбольницы недалеко осталось. Когда чужой юркий язычок очерчивает форму моих губ, а затем, ниже, целуют родинку, чтоб потом куснуть подбородок, понимаю: оба переходим грань реальности. — Чувствуешь, как сильно я хочу тебя, Чонгук? Хочется во все горло кричать о том, чтобы замолчал, потому что выдерживать это всё для меня пытка. Это слишком невыносимо. Слишком слишком. Даже мои сердце и разум мне не подвластны в этот момент, о чем ещё говорить? Чувствую. Чёрт бы побрал тебя, мальчишка, ты чувствуешь, настолько отчётливо, что твой дружок под слоем ткани опять, сука, дёргается, а Тэхён это замечает. Знает: чувствуешь. Оттого тебя лихорадит. Оттого, мгновенно, срывает тормоза и… целуетесь. Оба поддаетесь вперёд и впиваетесь/вгрызаетесь. Получаете то, о чём жаждали, то, о чём мечтали оба. Тут место быть строчкам: ты мечтаешь моей мечтой. Уверен, только глупцы способны такое выдать. А я, видать, и глупец, и дурак, и влюблённый психопат. А эта харизматичная порода двигает своими конечностями — шариками спускает ладони по бокам, щекоча, заставляя глотать воздух между мимолетными перерывами, когда его так катастрофически не хватает. Затем, он делает то, что получается лучше всего: касается тренированных бёдер, сначала разводя, потом сжимая. Ещё… резким движением поднимает, от чего пискляво ойкаю, крепко-крепко скрепляя лодыжки на чужой изящный прогиб поясницы. Запрокидываю голову, глубоко втягивая воздух, только делаю хуже — тёплый кончик носа утыкается в межключичную ямку, шумно втягивая воздух. Пахну приторно розами, знаю. Тэхён любит этот запах, тоже в курсе. Что он ловит кайф с этого, понимаю секунды спустя. Кружится голова лишь от того, в какой мы позе. Мне дурно. Мне хорошо. Мне плохо. Смешанный коктейль ощущений, те самые яркие вспышки безумия перед глазами и фитиль где-то между рёбер. Ломота костей. Под пальцами — крепкие двигающие мышцы и я перестаю вдыхать/выдыхать, вообще дышать. Режим «не думать» отключён. Активирована кнопка «дать слабину». Звучит смешно? Возможно. Мне всё равно, Тэхён теперь в моих руках, а я — в его надёжных. Пусть мир встанет в очередь нашим чувствам, слишком долго желал, чтобы отступать назад. — Тэхён, — губы на шее, собирающие пудру, медленно переходящие за ухо, — я… Теперь поток моих слов останавливают. — Хочешь моё тело, а я — твоё, знаю, — так чертовски хорошо умеет читать меня на азбуке морзе по глазам, что я весь покрываюсь нитями мурашек, что чужие песочные пальцы путаются в паутине. Я улыбаюсь. А эту самую мою улыбку сцеловывают, слизывают, пока мои дрожащие пальцы цепляются за горящие щёчки, притягивая к себе ближе. Хотя ближе некуда. Тэхён такая сука — харизматичная порода, знающая себе цену. От этого меньше крышу не сносит. Отнюдь. Хотельный вдвойне. Почему-то слышу шелест листьев. Ночной ветер не охлаждает никак: я весь горю изнутри огнём дракона, пылаю. Мне неспокойно и дурно. А когда подхватывают под округлые ягодицы, заносят в комнату, прижимая к стене, отключается разум. Изнутри дрожь ползёт. Так давно жаждал этого, что не верится: реальность или выдуманный мир, где я, возможно, улыбаюсь, потому что хочу, а не потому что надо — в мире, где всем правит власть, такое нормальное явление, но ненормально хотеть того, у кого внизу болтается то же самое, что и у тебя. Такие чувства не контролируются: в один день чувствуешь, как меняется твой взгляд на более влюбчивый. Ты думаешь на постоянной основе об одном и том же: касаться, касаться, касаться. И от этого, мальчишка, тебе было плохо. Рвало на части. Ломало. Разрывало. А теперь, да, тебя прижимают к стене и так целуют со вкусом, сначала посасывая верхнюю, а потом нижнюю губу, чтоб мазком между и с твоим горячим языком сплестись в диком танце. Тебя прижимают к стене и так о многом кричат поцелуем, что не находишь слов для описания своего состояния: но ты знаешь, что у тебя крупная цепочка мурашек по всему телу и сквозняк в душе во все щели дыр, которые заполняются бабочками — они режут крыльями, потому что не умеют летать — звенят колокольчиками, что заложило уши. Потом прислушиваешься, двигая мило ушками: дыхание свистит громче парохода, сердца гремят о скалы, выдохи до жути шумные. Когда проезжаются случайно пахом по моему, понимаю: насколько сильно стоит и насколько туманится разум от этого осознания. Потому что у Тэхёна тоже стоит, как и у меня. Опять щёк касается красная краска, что песочные пальцы пачкаются. Lana Del Rey & The Weeknd — Lust for life. И в тот момент, когда Тэхён ловит мой мутный взгляд, на первом этаже разносится голос Ланы Дель Рэй. А меня знобит. Ведь смотрят так, будто пытаются вынуть душу, а я не против совсем, дурачок дураком. Сам, если надо, и душу, и сердце отдам, лишь бы знать, что мне принадлежать будут. Даже если на одну ночь. Даже если на один час. Даже если на пару секунд. Знаешь, мальчишка, что тебя пугает сейчас? Осознание того, что, чем больше Тэхён целует тебя, тем сильнее растёт желание не отпускать. Даже если не хочется. Это пугает. И заводит. На секунду задумываюсь над словами Эмили Бронте «Он и любить, и ненавидеть будет скрытно и почтет за дерзость, если его самого полюбят или возненавидят.» И почему-то молотком после «он, возможно, влюблён в меня скрытно, как и я в него, поэтому дерзил всё время». Это отрезвляет. Потому что именно эти слова, мальчишка, ты читаешь по нежному взгляду: Тэхён, оказывается, умеет и глазами рассказывать о своих чувствах. А я эти чувства впитываю в себя моментально, что горло дерет. Тэхён — это дым сигарет: сколько ни вдыхай, его, сука, так ничтожно мало, что каждый раз тянет за новой сигаретой в пачке, а она вечно пустая. А я и курить люблю. Ещё хуже — зависим. И вот сейчас хочется глубоко им затянуться, чтоб вызвать кашель и выдохнуть через нос и рот. С ума схожу от одной только мысли. Подумать только, он — напротив и до жути интимно близок, а я умудряюсь думать о нём, настолько погряз. Венистые руки поодоль от моей головы, корпусом лица ещё ближе, чтобы произошло соприкосновение губ и расширенными зрачками прямо по моим. Сейчас у тебя случится разрыв сердца, мальчишка. Предупреждаю сразу. И через три, две, одна: — Take off, take off, — Тэхён же в своей странной манере слегка понижает до низких децибелов голос, от чего моё сердце скитается по грязным улицам в поисках клапана, потому что свои голыми руками разорвал. «Снимай, снимай». Ведь дурак, помните? Какой-то влюблённый. Немного одержимый, но влюблённый. — Take off all your clothes, — продолжает повторять строчки из песни Ланы, а я знаю, какой перевод. — Take off, take off, — оставляют влажный след на моих припухших губах, а я слушаю завороженный, потому замерев, просто наблюдаю и чувствую, — Take off all your clothes, — моя пудра на пальцах пачкает кудрявые волосы на затылке, ныряют дальше в норе, сжимая. — Take off, ta… «Снимай всю одежду. Снимай, снимай. Снимай всю одежду». Ненасытен? Да. Не выдерживаю? Да. Немножко ку-ку? Сотню раз да. Потому что мне до одури нравится целовать Тэхёна на фоне Уикенда, который прекрасно сливается с голосом Ланы, как и мои губы разбиваются об губы лучшего друга. Слишком нежно. А ты, мальчишка, любишь нежности. На вид — семидесятивосьми килограммовое чудовище с огромными мышцами, а на деле — нежная и покладистая влюблённая порода, когда дело касается Тэхёна — он же лучший друг, который всё целует, целует, целует. А я всё слабею, слабею, слабею. И случается в один миг этот щелчок. Фить и мною полюбившиеся губы сползают ниже, целуя родинку, а после — округлый подбородок. Чем больше спускаются вниз по горлу, тем сильнее запрокидываю голову, пальцами сжимая кудри, а свободная ладонь движется по волнистым лопаткам. Меня целуют слишком сладко и долго. Пробуют на вкус, будто дозрели до ценности и торжественно улюлюкают от наслаждения, потому что оно того стоило. И стоит. Когда втягивают кожу под ключицей, разнося приторно-грязные звуки, глаза сами закатываются, а изо рта выходит низкий-низкий стон. Тэхён вздрагивает. Да, мальчик, ты так на него действуешь и ты так заставляешь реагировать. Распирает грудь от гордости, верно? Тебя ведь целуют уже под грудь, вбирая в себе пульсацию сердца, медленно опускают на ноги, а они всё ещё дрожат, и еле получается стоять. Эти тёплые руки гладят твоё раскалённое тело, буквально каждый сантиметр и каждый неровный изгиб: вверх-вниз, назад-вперёд, вертикально/горизонтально. Вместе с нежными корзинами поцелуев опускаются на колени, а волосы на затылке встают дыбом. Ты весь, мальчишка, так дрожишь, будто тебя сейчас убьют. А ведь уже. Тэхён перед тобой. Царапает колени. И целует под пупком, подхватывая белый край трусов, где чёрным подтекстом подписанно CalvinKlein. Теряешься, верно? А ещё ты почему-то дрожащими пальцами хватаешь чужое запястье и мотаешь головой. Потому что в тебе слишком много эмоций, которых выдержать просто так невозможно. Озвучиваешь: — Не нужно. Тэхён понимает. Но эта харизматичная порода кусает под пупком и резко тянет белье с штанами вниз, к щиколоткам. Оголяет. Втягиваю живот, запрокидывая голову. Румянец давно стал привычным. Мне так невозможно хорошо и одновременно так плохо. Эти губы делают со мной нечто невообразимое, целуют гладко выбритый пах, пока руками разводят в сторону пудровые бедра. Раз — поцелуями ниже к бёдрам. Два — всасывание кожи на внутренней части бедра. Три — разрыв провода, срыв тормозов. Четыре — грудной, высокий стон. Мой. Это невозможно, чёрт дери этого ублюдка. — Мне нравится слушать тебя, — бестыдно выдаёт, когда на члене оседает горячее дыхание. — Не сдерживайся, ладно? Дёргается, член, да. Чувствительная натура. Что тут поделаешь! Ты знаешь ещё одно, мальчишка, что когда тебя возьмут в рот, рассыпешься шариками по полу, разбиваясь вдребезги. Так тебе кажется до тех пор, пока истекающую смазкой головку медленно погружают в рот, чуток втянув щеки. Ты не только рассыпешься шариками, ты ломаешься на куски, подгибаются ноги и резко толкаешься вперёд в горячее нутро, чтобы выгнуться настолько сильно, что хрустят позвонки. По лицу противно стекает пот, тебя изнутри жрёт огонь. Ты настолько громко стонешь, запрокидывая голову, после чего кусаешь губу, что Тэхён, с твоим членом во рту, мычит тихо, разнося вибрацию по всему телу. И это конечная остановка. Потому что… потому что… ты спускаешь через секунду глубоко в чужое сжатое горло. Потому что в момент, когда тебя взяли в рот, вся ненормальность отходит в сторону. Потому что ты такой — чувствительный. Какой есть. И тебе стыдно. Чувствуешь себя подростком, который впервые дрочит, где спустя десять секунд кончает себе на живот и руку, а потом долго разглядывает своё собственное семя. Медленно ползешь вниз по стене и слышишь, как шумно глотают твоё семя. Ты связан нитями по рукам и ногам, ты запутываешься, ты не тут, не в себе вовсе, но тебе, мальчишка, почему-то хватает сил выдать безжизненное, но искреннее: — Тэ… хён, прос… — да, тебя обрывают, приставляя палец к губам. Просто прикрываешь глаза, чувствуя, как под рёбрами отдаётся престиссимоские ритмы: очень-очень быстрые. — Чонгук, — шёпот раздаётся возле уха, отзываюсь мычанием, как получается. — Чонгук, — так нежно повторяет, что постепенно теряется здравомыслие. Тэхён тычется тёплым кончиков носа в щёчку. Её же и целует. Как целует мои дрожащие ресницы и ловит соль, которая катится по румянцу. Представляешь, мальчик, ты плачешь! Ух, ты даёшь! — Чонгук, — так ласково, что сердце сначала останавливается, а потом быстрым тук-тук-тук. На рассвете от меня останется только оболочка, я слишком эмоционален сейчас. — Чонгук. Пожалуйста, прошу тебя, душа моя, прекрати. Прекрати. Молчи. Слабость во всем теле, но всё равно руки доверчиво ползут по мясистым бёдрам, прикрытыми тканью, и обхватывают крепко-крепко талию солёными водорослями. Просто без сил голова мягкой посадкой падает на подставленное плечо. И тут я вспоминаю отрывок из книги «Назови меня своим именем» и почему-то чувствую запах персика. Всхлипываю. Сука, я такой сентиментальный и слабый дурачок. Мягкими лапками обнимаю того, в кого безвозмездно влюблён. Мокрым носиком слепо тычусь в грудь, чтоб прислушаться и знать, что бьётся для меня, а оно, к удивлению бьётся так же, как и моё. Подумываю, чтобы всё, что происходит сейчас, стояло на повторе. И точно уверен, что при каждом повторе, я буду чувствителен ещё больше и от меня, как от человека, точно не останется ничего. Сегодня я оголенный провод — наступи ногой и электрическим зарядом по всему телу. Я настолько оголён душой и телом, что сам в удивлении и в путанице. Но мне не стыдно. Слишком долго висит ошейник на шее, я хочу свободы. Я хочу влюбляться в Тэхёна каждый новый день. Я хочу быть нужным. Я хочу всегда вот так, быть чувствительной и эмоциональной натурой. Да, рыдать и всхлипывать пятилетним ребёнком, просто потому что захотелось. Я боюсь, что это всё кончится слишком быстро, потому, где-то в ямке ключицы выдыхаю: — Возьмёшь меня? Только сейчас замечаю, что у Тэхёна тремор. — Переведи. Сука, мои губы целуют его шею. Весь мир готов до тла сжечь, настолько я наполнен чувствами. — Бери меня долго, нежно и медленно, — на моих словах ощущаю, как песок скользит по позвонкам сначала вниз, а потом вверх, к лопаткам. — Принадлежи мне, сделай меня своим, делай что хочешь, но прошу, Тэхён, — прижимаюсь теснее к горячему телу, мне так плохорошо, — будь моим хотя бы до рассвета. А до рассвета осталось не больше двух часов. Шарики ползут по паркету, медленно катятся, чтоб упасть в море и осесть на дно. Звучит, честно говоря, жалко, знаю, но я слишком влюблён, чтобы упускать возможность быть с ним хотя бы сейчас. — А после рассвета? Поднимаю голову и хмурю брови домиком. Уверен, у меня глаза — большие-большие, светящиеся звёздами и с недоумением на лице. Но озвучиваю всё равно: — Залюби, — на моё прямое заявление Тэхён тихо смеётся и этот смех отзывается внутри меня фейерверком. — Насколько сильно? Думаю. А на деле просто тяну время для того, чтобы подольше смотреть в его глаза. Сначала пудровые пальцы касаются песочной груди, а после вся ладонь ложится на грудную клетку. — Чтобы это было переполнено мной, — не слишком ли громко озвучиваю мысли? Без понятии, но через пару секунд обнаруживаю себя сидячим на мясистых бёдрах и это та самая поза, от которой крышу сносит. Мозг даёт сбои, дыхание к чёрту. А на следующей остановке, я уже лежу. И сука, это то самое, где я — под, а Тэхён — над. Властное тело, крепкие мышцы — всё-всё ощущаю. И этот мужчина возьмёт меня этой ночью. Что?.. Не дышу вовсе. Меня так бережно и аккуратно целуют, будто боятся ранить, что местами теряю сознание. Слишком, чересчур переполнен эмоциями: вот-вот лопну и останется от меня потом лишь пара влюблённых глаз — они чернее ночи и блестящие, и уверен, в этот момент блестят по-блядски, как пушечная бронза, потому что у Тэхёна взгляд темнеет. Меняется резко, вспыхивает моментально. Понимаю: меня сейчас сожрут/растерзают. Lana Del Rey — Art deco. На фоне меняется трек. С первых нот понимаю, что Лана. Уверен, что включил Хосок. Я слишком громкий. Возможно. Но глушить своё удовольствие подобно самоубийству. Песочные пальцы мажут по пудровой коже мёд, оставляя сладкие разводы. Тебя, мальчик, всё трогают, трогают и трогают, исследуют/изучают/познают. Ты весь липкий, дрожащий, возбужденный, который от одних только пальцев покрывается трёхслойным потом и пахнешь солью. Эту самую соль слизывают с каждого участка кожи, сначала губами, потом языком и жадно-жадно глотают. Ты стонешь. Не специально, а потому что не сдерживаешься. А после скулишь, когда тебя подтягивают за пудровые бедра к себе, чтобы ощутили, что ты творишь со своим лучшим другом. Тебе хочется потрогать Тэхёна там. Снова. Потому, сначала, обхватываешь за заднюю часть шеи, притягиваешь к себе, но не целуешь, а просто сбито дышишь. А потом… потом медленно ведёшь пальцами по чужому животу, пачкая пудрой и спускаешься вниз. А там, внизу — теплота и пульсация. И ты, мальчишка — смельчак-дурачок, сжимаешь своего друга, чтоб потом большим пальцем размазать горячее семя по набухшей головке. И слышишь. Как прямо в твои влажные губы низко и до жути хрипло стонут. На этом стирается грань прошлого «друзья» и начинается начало чего-то сумасшедшего, где заглавными буквами «плохие друзья». Ведь лучшие друзья подобным не занимаются. Например, ты, мальчишка, делаешь, как себе: кольцом из большого и указательного пальцами и верх-вниз. Тэхён тоже не целует. Ловит твои вдохи и выдохи, задевая языком губы, пока увлажняет свои. На очередном стоне не сдерживаешься, переходишь в более быстрый темп и зубами цепляешь нижнюю губу лучшего друга и со вкусом оттягиваешь, прикрывая глаза. В тебе бьётся потоком эйфория. Возможно, там, за панорамными окнами, просыпающийся мир сонно наблюдает и, возможно, завидует, потому что остались чувства. У меня же, зачастую, остался только кислород, которого критически мало, а замены кислородного балона нет. И не под водой ведь и не в открытом космосе. Я здесь. Тут. Ублажаю лучшего друга. Как делал это вчера вечером перед сном себе. Возможно, это нормально. Возможно, это ненормально. Но в тот момент, когда в кулак бурно кончают, я опускаю взгляд вниз. Замечаю, как грудь лучшего друга ходит ходуном. Прижимаюсь лбом к его потному. — Я так с ума сойду, клянусь тебе, — у Тэхёна голос сел, а меня это, сука, заводит. А я уже. Сошёл. Меня опрокидывают на смятую и остывшую постель, с каким-то диким рычанием впиваются в губы, со всей силой сжимая ягодицы. Чёрт, мы такие ненасытные, жадные и голодные. Нам так мало. Мне мало того, что происходит сейчас. Хочу слиться с Тэхёном воедино, в одну скульптуру, чувствовать его чувства. Что-то на психопата смахиваю. На фоне слышу «Cause you want more (Why?)». Меня больше ломает на части то, что мы занимаемся всякими непристойностями под музыку. И всё под ритмы. Сиплое дыхание. Кожа к коже. Грудью к груди. Глаза в глаза. Ленивое повествование: аромат кокосового масла и песочные пальцы, которые размазывают масло о мою пудровую кожу: сначала по рёбрам, медленно вниз, глядя мне в глаза, затем спуском к паху и обходным путём — нагло игнорируют мой стояк (такой обидчивый). По моим налитым яйцам и к самому сокровенному. Пальцы моего лучшего друга. Внутри меня. На манер ножниц. Неприятно и чуток больно. Но пальцы внутри меня. Не дышу (ты и так, мальчик, давно ку-ку, справишься). — Ты поверишь мне, если я скажу, что думал об этом с первой встречи? — зачем-то во мне просыпается разговорчивая барышня. Совсем уже, того. — А ты поверишь, если скажу, что тоже? Поверю, родной. Ваув, мы такие дорки. Оказывается, чтобы быть чуточку счастливым, нужно всего лишь поговорить. Молчать, всегда сложно молчать. А сегодня, этой предрассветной ночью, мы оба слишком откровенны касаниями. Пьяны. Оба. Это же называется окрылённый свободой, верно? Полуразрушенный город и мёртвые души, а среди всех — живее живых и чувствующий. Это как сиять бриллиантом среди сотни камушек под водой, скрытый русальичьим хвостом. Это как мягко, но нежно клюнуть губы напротив и простить себе слабость и честность. Простить откровение и стоять к миру спиной, а сердцем к Тэхёну. Развод на влажный поцелуй, чтоб сплестись в танец с языком. Мокро. Душно. Влажно. Секунда за секундой, минута за минутой. А три пальца уже двигаются внутри свободно. Скользят и хлюпают развязно громко, что опять стыдно, да. Об меня будто трут наждачкой. Гномики прыгают от одной мурашки к другой табуном, а ритм сердца отдаётся слишком громко в ушах, что скоро оглохну. Просто смотрю в потолок и думаю о том, насколько открыт сейчас: широко расставленные ноги, красная головка, которая семенем пачкает пару напряжённых кубиков живота, несколько длинных прядей прилипают к лицу. Мне жарко. Очень. И в центре этого хаоса — Тэхён, который умело разводит внутри меня пальцы, будто проделывает такое со мной каждый чёртов день (я не против) и смотрит так… так… вызывающе, будто пытается вытряхнуть из меня все эмоции. И у него получается: то я выгибаюсь, то прогибаюсь, то поддаюсь вперёд/назад, то слишком громко заставляю хрустеть кости. То ломаюсь. То… то… слишком тихо молчу о том, как сильно хочу почувствовать его внутри себя. Там внизу всякие узлы и липкие кокосы. Меня, Тэхён, почему-то понимает и вынимает пальцы, спустя пятнадцать минут растяжки. Жуки жужжат. Бз-з. Красные пятна поверх пудры — белые стихи о том, что конец дружбе. Сначала, да, глубоко втягиваю живот и задерживаю дыхание. Раз. Взгляд мутный куда-то в сторону. Два. Скрещенные лодыжки на пояснице. Три. (Дыши, мальчик, дыши). Знаю, что будет дальше. Чувствую, как приставляют головку к расстянутому сфинктеру. Что? Что? То есть, сейчас будет?.. Согнутый указательный палец ложится на округлый подбородок и поворачивают к себе. Заставляют смотреть на себя. Я что, умираю? — Не отводи взгляд, хорошо? — потому что для Тэхёна это важный шаг, как и для меня? Смотрю. Да, мальчик, ты смотришь. Тебя сначала обхватывают несильно за шею и медленно-медленно входят (теряешься/лишаешься ума/задыхаешься). Ты чувствуешь масляными стенками горячий орган и от передоза эмоций, сжимаешься слишком сильно, от чего сначала оба как-то неровно и сипло выдыхаете, а потом одновременно стонете: ты — на высоких нотах До-ре, а Тэхён — на чуток низких — Ля и Си. Сейчас начинаются игры с сознанием: кто выдержит испытание. Если подробнее, выдержим ли мы оба резкий взброс адреналиновых чувств. Выдержим? Без понятия, но одно знаю точно — пока чувствую каждой клеткой организма Тэхёна, я не буду в порядке. Это выше моих сил и выше всех существующих законов мира — быть в здравом уме, когда внутри тебя медленно двигается тот, в кого ты влюблён. А потом доходит: мы не трахаемся и мы не занимаемся сексом. Обычно, это склоняют к занятию любовью — звучит слишком смело даже на строчках, но другого понятия не существует. Занимаемся любовью… Ар-деко на фоне повторяется уже который раз, а по пульсирующим вискам катится крупная соль, прячясь в чёрной норе. Сначала берут в медленном темпе, срывая стоны, а потом на более быстрый, срывая скулёж. Сплетённые в крепкий замок пальцы и бесконечные нежные поцелуи. Никто не отводит взгляд. Скрип кровати. Шлепки о голую кожу — румянец на щеках привычен. Входит — прямо в глаза. Выходит — прямо в глаза. Мы друг друга читаем/изучаем. А дальше… дальше всё слишком мутно и размыто. Внутри меня двигаются плавно и нежно, местами немножко грубовато из-за несдержанности. Меня берут, как мне и хотелось, со вкусом и долго. Меня целуют так, будто я — единственный дорогой экземпляр во всём мире. А ты ведь, мальчишка, действительно, хрусталь — вот-вот разобьёшься, потом ошмётки собирай как хочешь. Тебя разрушают. Тебя душат объятиями. Тебя зацеловывают всего и вся, а ты плачешь и улыбаешься. И на одном очень глубоком толчке, который выбивает из тебя всю дурь и подталкивает к грани, ты замечаешь. Осознаешь. Понимаешь. Шепчешь, мотая головой: — Не сейчас, Тэхён, прошу тебя, — в тебе столько отчаяния, что сам удивляешься. — прошу, — согнутыми пальцами по горячей щеке и оголёнными нитями слёз по вискам. Хоть бы послушали. Но не слушают. Тебя действительно разрывают на куски. Потому что за окном уже вовсю цветет рассвет и глядя в твои покрасневшие глаза, входя глубоко-глубоко, так и замерев, тебе признаются очень громко, а на деле — шепотом на азбуке морзе: — Кажется, залюбил. Рассвет ведь… И, да, шариками по паркету, верно? Выгибаешься, озвучиваешь высокое «а» и бурно-бурно кончаешь, разбрызгивая везде белый жемчуг. И ты снова, мальчик, так позорно плачешь, пока внутри тебя кончают так же бурно, как и ты. Долго ещё не можешь уснуть: разглядываешь спящее лицо друга, обводишь пальцами, чертишь/метишь/любуешься. А за окном вовсю солнце, а ты — мягкотелый, тёплый и сонный, весь разнеможенный и довольный. Улыбаешься и светишься. Тебе хрипят: — Спи. А ты доверчиво жмёшься уже к родной груди и всеми конечностями обнимаешь, шепча признание: — Я тебя залюбил давным-давно. Представляешь, родной? — Спи уже, — чтоб клюнуть после губы. Затем на утро тебя берут дважды: сначала в постели, а потом слишком долго в ванной перед зеркалом. Опять смущаешься. Опять на фоне играет Лана. Смс от Хосока зато не смущает, он ведь придурок: «Слушай. Такие чувства были на балконе, что решил отписаться от порнхайба. ТЫ СКУЛИШЬ СЛИШКОМ ГРОМКО. Я НЕМНОГО ЗАВИДУЮ. О’кей, я пошёл признаваться в любви Юнги. Он потом сам моим же членом меня трахнет. ╮(˘ ､ ˘)╭ ДА НЕ ОРИТЕ ВЫ, БЕШЕНЫЕ.» Где-то под вечер, где собираются аристократы, ты полон сил, мальчишка. С полной верой в глазах. А ещё… Там, где принято молчать о своих чувствах, я считаюсь дефектным созданием природы. И в это самое Carpe diem, за несколько метров от меня, когда ловлю этот влюблённый взгляд, чувствую: как межреберные рифмы стонут его имя, как колотит орган в виде сердца и как пульсируют подушечки пальцев. Весь из себя накачанные мышцы и на эмоциях холодный принц, а на деле — мягкотелый и покладистый только с одним человеком. И ещё… Там, где принято молчать о своих чувствах, я кричу громче всех и мне всё равно, потому среди этих сотней людей, я слышу, как стучит сердце в ответ на мои чувства. Я влюблён. Признаю. Наконец. Выдыхай, мальчик. Ты уже становишься взрослым мужчиной. Его. Мужчиной. Ты уже мужчина, а не мальчик вовсе. Ты повзрослел. Тебя залюбили, пометили и всего облизали. Отныне ты навечно закован в любовную петлю и выбраться больше не можешь, будь здоров. Ты нужен. Помнить: чувства превращают человека в слабую особь, а слабость — признак честности. Честность к самому себе — уважение. На том и порешали.