Плохие друзья

«Мне достаточно твоего имени, чтобы продолжать жить…»

SYML — Fear of the water. Обычно люди говорят, что после дождя обязательно последует холод. Они кричат о том, что мёрзнут, о том, что после всегда влажно, грязно и сладко. Что дрожишь и трясёшься. Почему? Потому что холодно? Зябко? Страшно? Ты здесь, мальчишка, сидишь, выпрямив до боли спину, и крутишь в голове мысли. Сейчас ты наедине с собой. Один. Там, где-то за стёклами, октябрьский дождь, тот самый, который холодит. Возможно, душу. Возможно, сердце. Ты здесь, мальчишка, по-прежнему мотаешь плёнку в голове, а на каждой — твой лучший/плохой друг. О, чёрт, вы же те самые плохие друзья, где тебя особенно нежно берут на фоне рассвета, а ты выстанываешь имя лучшего друга. Да, ты здесь. Зубы терзают нижнюю губу и тебе вовсе не холодно. Ты переполнен чувствами: огромный хрустальный шар, кишащий упрямыми бабочками, красками молодой влюблённости и набросками на холсте — их особенно много. Глаза. Родинки. Шея. Губы. Щёки. Лоб. Волосы. Ключицы. Лопатки. И сходишь с ума. Пока все мёрзнут, тебя греют чувства. Незаметно тянешь уголки губ вверх, игнорируешь фоновый шум и прислушиваешься к себе. Если на чистоту, тебе нравится: то, что ты можешь чувствовать, ощущать, влюбляться, касаться, познавать с ним жизнь и быть счастливым. Тебе нравится то, что ты можешь думать. Тебе нравится то, что ты такой, какой есть: чувствительный, сентиментальный и робкий, иногда румянишься, когда подолгу тебя разглядывает харизматичная порода и говорит, улыбаясь нежно: «Мне нравятся твои веснушки», чтоб потом притянуть к себе, точнее прижать, и шёпотом: «И ты тоже… нравишься». Ты знаешь, мальчишка, что под этим нравишься скрытый смысл: мне нравится тебя трогать, мне нравится о тебе думать, мне нравится чувствовать тебя. Мне нравится… Мне нравится… Мне нравится. Эй, ты! Да-да. Ты! Чонгук, ну как там, дышится? Дышится, конечно. Иногда сбито, хрипло, потом едва-едва, но дышится. Им. Тэхёном. Вдыхаешь каждое родное касание, пропускаешь через себя, чтоб затем выдохнуть всю свою нежность. А эту твою нежность хватают отчаянно руками, чтобы бережно потом в кармашек своей души спрятать и улыбаться. Потому что тебя залюбили. Давным-давно, в тот же день, что и ты. Вибрация в кармане заставляет моргнуть пару раз, а потом достать телефон. Сердце замирает, верно? О чёрт, мальчишка! Опять эта тёплая краска, невесомо и нежно касающаяся щёк. Алеешь. Смущающий — вот, какой ты. Эти обычные буквы разбивают в тебе всё живое. Твои глаза читают нежное: «Чонгук~и». Мгновенное в ответ: «М?». Ждать не приходится. Ты весь красными пятнами покрываешься… во даёшь. «Перестань кусать губы». И следом: «Сложно игнорировать». О нет, мальчишка, не поднимай глаза. Не делай. Не сейчас. Не здесь. Не упрямься. А упрямиться ты любишь, да, поэтому поднимаешь глаза и сразу натыкаешься на родные. Тебя окутывают в горячий песок, который шелком скользит по твоей коже, сливаясь с пудрой. И снова не дышишь. Замираешь. Смотришь подолгу: разглядываешь/изучаешь/запоминаешь. Там, под рёбрами, обтянутыми кожей, заходится что-то. Это что-то, сердце твоё — орган, который продолжает биться каждую микросекунду, но сейчас перестаёт отбивать ритмы. Потому что ты — влюбленная порода чего-то прекрасного. Бьётся, бьётся, а потом раз — останавливается и заходится в таком бешенном ритме, что звон отдаётся в ушах. Ты смотришь и по-прежнему забываешь о функции дыхания. Твой лучший/плохой друг затмевает всех, и ловишь себя на том, что готов смотреть в до боли родные глаза бесконечно вечно. Прямо сейчас ты хочешь многого: раздеть, обнять, зацеловать, прижаться, вдохнуть его целиком, объездить, сожрать (всё-таки голодный, ты смотри), искусать — это вот всё ты уже представляешь в голове и между «этим» плывёт нежность — она окутывает с головы до ног, чтобы после сохраниться отпечатками длинных пальцев на твоей коже, а следом плотно засечь где-то глубоко внутри тебя, разгоняя все атомы. Эти самые атомы сливаются с его атомами, когда вы наедине и занимаетесь всякими непристойностями — влюбляетесь и делите её на двоих/пополам. А потом сходите с ума до рассвета. Ведь там только вы, ваша нежность, тёплые касания и поцелуи по всему периметру тела. Его пальцы в пудре, твои — в песке. Это молодость — так скажут дурные. Это пройдёт — так скажут дураки. Это бесконечно — так скажешь ты. Твой влюблённый взгляд ловят и выгибают бровь, мол: «Что случилось?», ты бы ответил не раздумывая: «Ты случился, родной». И ты видишь. Созерцаешь. Чувствуешь: на тебя смотрят с такой нежностью, что встаёт ком поперёк горла, и начинаешь задыхаться. В тебе нуждаются. В тебя влюблены безвозмездно. Тебя хотят — во всех смыслах этого слова. Где-то в кармане классических брюк опять вибрирует телефон — отвлекающая манера, но всё-таки первым отводишь смущённо взгляд, чувствуя сухость — а потом их же закатываешь. Хосок: «МОРГАЙ. ЭЭЭ, БЛЯ, Бро. ХОРОШ. МОРГНИ, ЕСЛИ ТЕБЯ ДЕРЖАТ В ПЛЕНУ». И вдогонку: «ЕБАТЬ ТЫ ВЛЮБЛЁН». Уголки губ тянутся вверх, и ты замечаешь краем глаз: как тёплый песок скользит по твоему лицу шелком, задевая веснушки, медленно ползёт к губам и дальше к шее, оседая в ключицах. Тебе жарко, Чонгук. И дышишь ты едва-едва, из последних сил, потому что касаться хочется. Задумавшись, ты дёргаешь рукой и случайно задеваешь официанта, что делаешь плохо, потому что твои дорогие брюки пачкаются белым вином. Морщишься. Встаёшь. Даёшь указания своим людям принести сменную одежду и движешься на второй этаж: там тебя встречают обволакивающая тишина, уютная тьма и большой балкон. Всё тот же Хосок пишет: «Удачно потрахаться, брат». Смеёшься. Пишешь: «Иди в жопу». Смех эхом разносится по стенам, когда читаешь: «Юнги мне не даёт ПОКА, так что всё фигово, братан». Брюки валяются на полу вместе с пиджаком, остаёшься в одних трусах Celvin Klein и белой рубашке, которая сливается с пудрой. Выдыхаешь. Потому что ты наедине со своими мыслями. Шагаешь в сторону балкона, на ходу выуживая из пачки сигарету, и закуриваешь. Усаживаешься прямо на слегка мокром полу, затягиваясь глубоко. Молчишь, верно? У себя в голове. Верно! Твои пальцы покалывают от того, что скучают. Твоё тело изголодалось, тебе невмоготу и лихорадит иногда/постоянно. Два дня. Целых два дня ты своего плохого друга не касался и ты, жадный до прикосновений и родного жара, сходишь постепенно с ума. Тебе мало. Слышишь, мальчишка? Тебе мало. Твоего лучшего/плохого друга тебе мало и ты хочешь его касаться. До жути, до пульсации, до обморожения. Октябрьский холод после дождя окутывает лёгкие вместе с дымом и становится как-то привычно ощущать осадки мороза: они глушат внутри бессмертником, тем самым покрывая льдом рёбра. Сейчас тебе холодно, Чонгук. Без него. А с ним тебе привычнее. Всегда/везде/всюду. С ним тебе тепло, иногда жарко. С ним тебе до беспамятства хорошо. С ним ты чувствуешь себя в безопасности, а когда на рассвете тебя прижимают к своей голой груди и ты чувствуешь ответную пульсацию под рёбрами — ощущаешь себя ребёнком. Счастливым ребёнком, который застрял в тебе и выпускаться наружу не хочет. Этому ребёнку внутри тебя очень уютно и комфортно. Как и тебе. Сейчас тебе холодно, но стоит одному конкретному человеку тебя просто коснуться, ты весь мир сожжешь до тла. В тебе миллиарды грамм безмерной влюблённости и тонны нежности, которые копились внутри тебя целых шестьдесят пять часов. И без понятия, куда всё это деть. — Холодно ведь, — этот чуток хрипловатый голос из-за низкого тона заставляет вздрогнуть и покрыться мурашками вдоль позвоночника: всегда так реагируешь. Холодно? Нет, родной, не совсем, меня твоя нежность греет. Шорох шагов — усаживаются рядом плечом к плечу, и ты прикрываешь глаза. Помнишь? Копилку? Где целых шестьдесят пять часов? Сдерживаешь себя, потому что знаешь: только тронь и тебя уже не остановить, но ты сейчас не дома, а там, где злые и хмурые люди, непонимающие таких как ты — это такие, которые познали значение «влюбленные» и где глаза сияют ярче Сириуса. И грудью нараспашку: «смотрите, это сердце и оно бьётся не для чего-то, а для кого-то». Таких как ты не понимают. Таких как ты презирают, потому долгие годы бродил одиноким волком: скулил и лапы марал об собственную никчемность, ведь в тебе никто не нуждался. Таких как ты не понимают. Таких как ты не любят. Такие как ты вынуждены мириться с одиночеством и перейти с «вы» на «ты». Так легче. Такие как ты — разбитые, покалеченные и уродливые где-то глубоко внутри, под слоем разодранной души, но, чёрт, в тебе почему-то растут нежные намётки лета изо дня в день, когда думаешь о нём и представляешь его рядом — так ты выживаешь, так тебе легче натянуто улыбаться. Ты живой и дышащий. Ты такой, какой есть. А потом щелчок, выключается свет и что-то очень-очень ярко горит и не гаснет. Внутри тебя. Это сердце твоё, склеенное скобами. Помнишь? То, как тебя лихорадило от осознания, что в тебе остались остатки разума и чувства? Ощущение горько-сладкого привкуса влюблённости и мягкие облачки на голове? Ты впервые осознал, что втюрился не по-детски в своего лучшего друга, улыбка которого затмевает разум. Тебе тогда было очень-очень тепло. На целое мгновение. Холодно? Не совсем. Потому, мальчишка, поворачиваешь голову и выдыхаешь в лицо напротив клубок горького дыма. Эта харизматичная порода хмыкает, но как и ты — не притрагивается. Ты знаешь, что хочет/нуждается. — Согреешь? — сигарета, зажатая между средним и указательным пальцами, медленно подносится к сухим губам, и ты затягиваешься, смотря Тэхёну прямо в глаза, замечаешь, как меняется взгляд на более тяжёлый: зрачки расширяются мгновенно. Губ твоих касается ухмылка. По венам течёт жар. Втягиваешь щеки, а чужой взгляд ползёт вниз, к губам и просто наблюдают, а ты по-прежнему смотришь в его — потемневшие, с сияющим пятном нежности. Эти пятна ползут по твоему телу: вверх-вниз, вправо-влево. Тебя всего изучают и тебе это нравится. Дико. — Не сейчас, — хмуришься, не понимаешь. — Что? — дым растворяется в воздухе, как и ты в человеке напротив. — Не флиртуй со мной сейчас, — так вот оно что! — Иначе? — ты ведь упрямая порода, верно? Никого не слушаешь и делаешь то, что просят не делать. — Будет плохо, — твое лицо сканируют: копируй и сохраняй в заметках. — М, — мычишь и делаешь хуже. Знаешь ведь, что сейчас словишь микроинсульт. Песок сливается с пудрой. Лёгкие горят. Забываешься. Глядишь. Вбираешь. Замороженными пальцами от колена до бедра: задерживаешь резко дыхание и округляешь глаза. Втягиваешь живот. Твоё тело — ток. Его пальцы — растрескивание костей. Тебя ломают, дурачок-дураком. Предупреждали же, что будет плохо, а тебе плохо: сидишь, не двигаешься, рот на замке, а внутри тебя растут острые бабочки. Вот и царапайся о них и стань утопленником собственного разума, который напрочь отключается, чтобы думать не пришлось. А думать тебе нравится, как и пальцы на твоём бедре. Молчишь. Упрямец! Хотя, сейчас ты не очень смелый, потому что ты превращаешься в слух и адаптируешься/присваиваешься. Молчишь. Но твои горящие глаза опускаются вниз и ты созерцаешь: как голова лучшего/плохого друга низко склоняется. Вздрагиваешь, когда холодный кончик носа упирается в мягкую внутреннюю сторону бедра и вдыхают запах: розы. Пахнешь приторно розами, забыл? Правда, не колешься: у тебя нет шипов, не для него. Ты начинаешь мелко дрожать, а потом запрокидываешь голову и выдыхаешь тяжело-тяжело, когда мягкие губы целуют бедро. Всё дрожишь и дрожишь, а губы целовать не перестают. — Пожалуйста, прекрати, — тебе ещё хочется добавить «не здесь», но прикусываешь изнутри щеку, когда губы ползут вверх — так нельзя! Ты не выдержишь! Сиди и запоминай: в тебе нуждаются и действиями об этом кричат, а тебе плохорошо. Тебя слушаются: резко лишают тепла и отходят, спиной прижимаясь к бетонному ограждению. И смотрят. Уши — востро. Слушай, ощущай и привыкай. Бычок сигареты тушишь об плитку. Ты ведь видишь этот сканирующий взгляд — вбирай и тянись. Поддайся вперёд, давай же. Так и делаешь: руками опираешься о холодную плитку и приближаешь своё лицо близко-близко, чтобы тёплое дыхание осело на чуть приоткрытые губы пыльцой. Тебе хочется дотронуться, потому глотаешь резко вставший ком в горле и отпускаешь взгляд вниз, по пути ловя крепкие мышцы шеи: терпи, не здесь, понимаешь? Понимаешь, но оттого лучше не становится. Только хуже, хотя хуже уже некуда, потому что эта харизматичная порода двигает своими конечностями: загорелые пальцы ползут маленькими змеями по чёрной рубашке и расстегивают пуговицы. Оголяют себя по пояс, и ты забываешь сделать вдох-выдох. Крепкие мышцы — пальцы покалывают. Невероятно блестящая кожа — коснись и обожжешься — протестовать не посмеешь, потому что нравится. Да, Чонгук, тебе нравится то, что видят твои глаза. Вспоминаешь тот случай на балконе полгода назад. И сердце твоё сжимается так сильно, что больно становится на пару секунд. А Тэхён просто кивает, оголенный по пояс: «коснись меня» шепчет одними губами. Так нельзя! Так не положено! Слишком грязно играет этот ублюдок, а я противиться не смею — только не ему, в кого я по уши, свято и беспамятно. Рука неуверенно поднимается и ложится на чужую грудь — та вздымается нещадно и учащается слишком быстро, когда касаются. Твой лучший/плохой друг запрокидывает голову и выдыхает как-то странно, когда решаешься нарушить пространство между для того, чтобы быть ближе, а Тэхён делает только хуже: запрокидывает голову назад и устремляет разбитый взгляд к небосводу. Ты подвисаешь. Тебя парализует. Не дышишь вовсе. Цепляешь собственную нижнюю губу зубами. Тебе бросают тихое: — Не кусай, — потому что сам хочет, а сейчас нельзя, иначе сойдем с ума, а злые люди поймают с поличным. Ты ведь упрямец, верно? Склоняешься к такой манящей шее, ведёшь волчонком носом и на низких басах скулишь отчаянно и ломано. Тэхён вздрагивает. Вам сложно сдерживаться, но в курсе того, что как только окажетесь дома, никто друг от друга не оторвет и вы оба — плохие друзья — будете наслаждаться тем, как изучаете каждую поверхность. Тебе больше нравится в спальне, когда хочется долго и у стены в коридоре на весу, когда хочется страстно. — Не делай, — это твой плохой друг звучит, а ты, дурачок, ухмыляешься. Столько «не», и чем их больше, тем сильнее тянет сопротивляться, что ты и делаешь: оставляешь мокрый отпечаток губ на выпирающем кадыке, а ладонь, которая покоится на груди, ползёт вверх, чтобы пальцы запутались в тёмные пряди лент. Эти ленты ты сжимаешь, покрасневшим носиком поднимаешься по подбородку, задеваешь губы: тебе хочется провести по ним языком, но сдерживаешься; ползешь выше и доходишь до лба. Твой Тэхён выдыхает и прикрывает глаза: сегодня вы поменялись местами, тебе хочется дарить и показать, насколько ты нуждаешься, и у тебя это прекрасно получается. Передние пряди осторожно заправляешь за ухо, освобождаешь себе место, а потом прижимаешься сухими губами к холодному лбу. Задерживаешься. На пару тройку секунд. Брызгают во все стороны краски нежности, оставляя пятна на теле.Эти пятна заставляют смущаться, и, о черт, не меня, а человека напротив, который дышит наравне с тобой и, сука, в тебе просыпается визжащая барышня, которая веером прикрывает своё лицо. Целуешь лоб снова, а потом в него же упираешься своим, обнимая родное лицо тёплыми ладошками, и гладишь горящие щеки большими пальцами, разгоняя красных гномов. Тебе хорошо вот так — чувствовать его всего, но на деле, там, в своей голове, которая подкидывает тебе арты в черно-белых тонах — ты стонешь, а эта харизматичная порода, которая отчего-то смущается в твоих руках сейчас — вытрахивает из тебя душу. Вы в постели — так ты чётко видишь через чёрное полотно прикрытых век, потому несдержанно и горячо-горячо выдыхаешь, поддаваясь вперёд. В тебе тонна нерешительности, но вселенная вопит: «Чего ты, сопляк, ноешь? Действуй!». А тебе ведь по нормам мира нельзя: ни касаться, ни целовать, ни залюбить. Но ведь дурачок, верно! И то и другое делаешь, только то, что по середине пока делать не решаешься — целовать. Тебя буквально не хватит, потеряешь здравомыслие (хотя уже) и не спасёт уже ничего. Знаешь ведь, что потом жалеть не будешь, а чувствовать вину — да. Ты по-прежнему являешься аристократом, где должен любить грудастых девчонок, но ты же ошибка природы — любишь себе подобных, где раньше часто себя за это презирал. Эй, очнись! Приём-приём! Распахивай глаза скорее, не здесь, не сейчас. Упрямец, непослушный и дерзкий мальчишка, но все равно умудряешься превратиться в мягкотелого и нежного комочка счастья, когда целуешь поочередно родные щёчки. Внутри взрываются атомы, разгоняя кровь и чем дольше ты касаешься своего плохого друга, тем сильнее растёт желание: целовать, гладить, трогать, кусать, метить, вбирать, ощущать. — Чонгук-и, — твой Тэхён просто зовёт шепотом и с неприкрытым возбуждением, а ты уже готов течь и становиться мокрым — ребёнок совсем! — М? — обдаешь губы напротив горячим дыханием и собственные раскрываешь. Ведёшь кончиком носа по чужому медленно-медленно и вспыхиваешь внутри спичкой — такой же тонкий и хрупкий душой. Тэхён молчит — переманиваешь эту привычку себе. — Если ты не прекрат… — давай, перебивай, дурачок и сделай хуже. — Что сделаешь, а? — снова ухмыляешься, а плохой друг высовывает язык и мажет по центру твоих сухих губ, увлажняя, и движется вверх медленно. Чувствительная натура, помнишь? Ты! Ведёт от этого действия и отрезвляет. Грудь стягивает, а кровь скапливается в районе паха. Готов скулить о том, чтобы тебе взяли прямо тут и всё равно тебе, если грянет повторно дождь и окутает холодом, потому что тебе будет чертовски жарко, что мир сожжешь до пепла. А потом Тэхён делает нечто странное: вскидывает бедра вверх, чтобы задеть твой пах и смотрит: на дне широких зрачков одно желание — обладать и заставить скулить. Ты замираешь. Ты чувствуешь. Ты смущаешься. И из твоих любимых уст льётся грязное: — Устрою бесплатное шоу для гостей, — что означает: «устрою бесплатное порно» — правда, некоторым не понравится, потому что это будет слишком нежно/сопливо. Теперь кусаешь нижнюю губу и румянишься. Слово «порно» тебе не нравится, потому хмуришься, но румяниться не перестаёшь. Твой плохой друг на это улыбается и клюёт в кончик носа, но всю вашу идиллию нарушает сухой кашель за спиной — оба резко отходите друг от друга и смотрите испуганными глазами на мужчину. Теперь тебе страшно, не за себя, а за Тэхёна. Ты сразу узнаешь мужчину в костюме: глаза идентичные тебе и губы. Твой отец стоит, засунув руку в карман идеально выглаженных брюк, а второй придерживает костюм. Хмурый, отчужденный и такой же аристократ, как ты. Твоё сердце, мальчишка, бьется в страхе, дрожишь, носом клюёшь и на отца смотришь выжидающе — тебе не стыдно, что поймали с поличным, тебе просто хочется домой и залюбить одного человека до жжения в глазах. — Оставь нас наедине, — в голосе отца нет и намека на ненависть к всему происходящему. Тэхён встаёт — твоя зона комфорта, место, где безопасно; солнцем целованное дитя. Твоё. Принадлежит тебе и хочется тебе целовать эти худые щеки до тех пор, пока не устанешь. Дарить нежность ты не устанешь никогда, забыл, смельчак? Из тебя энергия вагоном льется, когда в поле зрения маячит твой плохой друг, который частенько берёт тебя медленно до рассвета — всегда после сияешь ярче солнца и любимое лицо обдаешь теплыми проворными лучами. Тогда, в те моменты, по тебе влюбленные гномы бегут — такие же упрямые и непослушные, как ты. Эти гномы иногда съедают тебя заживо, мучают и зубоскалятся, как сейчас, потому что всё, что тебе хочется, — Тэхён — любовь всей твоей жизни, за которого ты готов порвать любого и всё равно тебе: злые люди, завистливые или же твой отец. Ты научен защищать своё и будешь защищать, пока силы не иссякнут. Дурачок ты! Влюбленный! Вороватый взгляд исподлобья — широкие плечи и выпирающие лопатки. Твой друг кладёт ладонь на дверную ручку, кидая в качестве поддержки теплую улыбку — тебе этого достаточно на самом деле. — Подожди меня в машине, — предупреждаешь, на что кивают, а после слышится хлопок двери. Отец протягивает тебе костюм. Поднимаешься на ноги и встаешь спиной: ломота костей и учащенный пульс — всё ещё страшно, потому одеваешься быстро. Ты не любишь такое молчание, в котором сквозят ноты недосказанности и некомфорта. Но сейчас тебе холодно: зябко, грязно и морозно. Царапаешь ребра неизвестностью, оттого бесишься. А потом — бух — твои глаза — два огромных воздушных шара, лопаются настолько оглушающе, разбрасывая повсюду блестки, когда слышишь: — У тебя глаза блестят, — ты и так в курсе, но в дрожь бросает следующее: — Как и у Тэхёна. Гномы внутри тормозят и ударяются друг об друга, создавая хаос. Просыпайся, мальчишка! Ну же, смелее. — Отец, — поворачиваешь голову и глотаешь, распахивая широко большие бусины. Отец тебе улыбается тепло-тепло, от чего теряешь весь словарный запас. Застыл совсем и не двигаешься. — Не ожидал? — мотаешь головой и раскрываешь рот. Ирсен шагает вперёд, опирается локтями о бетонный выступ и поднимает взгляд к небосводу. И в этот момент ты слышишь шепот мелких капель дождя: «бояться — нормально». Ты к шепоту прислушиваешься, всё равно мерзнешь и устремляешь свои огромные глаза на отца: всё-таки ты вылитый он. Гордишься, верно? Мужчина перед тобой стоит спиной к тебе и невозможно разглядеть эту грустную улыбку — когда-то ты тоже так улыбался, со сломанными рёбрами, видя, как твой нынешний бойфренд смотрел на кого-то другого. Давился этой чёртовой влюблённостью, но не жалел. Ведь не умел себя никогда жалеть, верно? — И ты совсем не против? — голос на тон ниже и волнительный: нервно пальцами передергиваешь и нижнюю губу зубами цепляешь — нервничаешь, как и сердце. Мужчина напротив тебя мелко головой шевелит из стороны в сторону, что означает нет. Возможно, сейчас ты выдыхаешь облегчённо, чтобы после сдавить грудную клетку собственными руками, когда слышишь смиренное: — Когда-то я тоже умел любить, — от этих слов становится больно, ведь понимаешь их смысл: в тебя впиваются сломанные крылья птиц, тех самых, которые отчаянно бились в тебе в две тысячи двадцатом, когда думал (знал), что Тэхён твоим не будет. Помнишь их? Они восстали теперь из чужой боли, и снова их чувствуешь. Правда, легче не становится. Только хуже. Угомонись, мой хороший. Отдышись. Проветрись. Проветрись? Интересное слово. Проветрится. Выйти из того места, где ты сейчас; отыскать тишины и выдохнуть. Потому что в месте, где ты находишься сейчас, — задыхаешься. Всегда был таким — понимающим. Ведь тогда думал, что переболеешь и забудешь. И что в итоге? Не переболел и не забыл, носишь в своём сердце Тэхёна и бережно иногда касаешься пальцами, чтобы поправить. Чтобы знать, что тебе принадлежит всё и вся. Дурачок ты! Извинись перед собой, Чонгук, за то, каким стал. (Ты этого никогда не сделаешь, гордись этим). — Когда-то? — хрипота, которая смешивается с холодными кристаллами неба — холодно. — Да. Забавно звучит, верно? — хмуришься на этих словах и делаешь шаг вперёд. Встаёшь рядом, чтобы спиной ощутили заботу. — Во влюблённости нет забавы, отец, — видишь, как Ирсен вздрагивает и опирается о бетонное ограждение руками. В молчанку играете, чтобы собраться с мыслями: каждая впитывается в хрусталь и прочно привязывается, чтобы потом разбиться вдребезги об израненное сердце. Потом делаешь ещё маленький шаг и укладываешь холодную ладонь на плечо. Сжимаешь. Говоришь: я тут, отец, рядом, всегда и навечно. И тебя понимают. Стой ты сейчас с ним лицом к лицу, заметил бы грустную улыбку одними уголками губ. А затем раздаётся голос: смирившийся, отчаянный и низкий. — Мне было восемнадцать, ему девятнадцать. Я влюбился в него сразу, как увидел, — тут ты удивляешься: вскидываешь брови вверх и склоняешь голову к плечу. Потому что в него. И уходит сердце в пятки, будь здоров. — В последнее время, я часто вспоминаю его, но больше — проведённые с ними ночи. И знаешь что? — мычишь, потому что прибываешь до сих пор в удивлении. — Сердце отзывается и начинает болеть, — тут ты всё-всё понимаешь и прикрываешь глаза. — А потом я смотрю на тебя и вижу: нежность, заботу и влюблённость. — Тебе хочется кричать о том, чтобы замолчали, но это будет слишком. — Отец… — перебивают тихо: — Цени то, что он готов встать против мира ради тебя, — и да, ты ценишь, настолько сильно, что на рассвете, окутанный твоей нежностью он засыпает, а ты смотришь на него до тех пор, пока не смокнуться глаза и не перестанет сердце выкрикивать его имя. Ты ценишь, когда в порыве оргазма, твой человек шепчет прямо в губы, не отводя взгляда: «сильнее, чем очень, понимаешь?» и растворяется это всё в твоем хнычущем голосе: «родной» — так ты хочешь эту харизматичную породу. Ты ценишь, когда сжимают каждый раз твою ладонь тёплыми пальцами, потому что нервничаешь. Ты ценишь, поэтому часто плачешь в неверии, а тебя всего всегда зацеловывают и окутывают душой нараспашку. И улыбаются — это действует на тебя сильнее сигарет, без которых ты жить не можешь. Влип по самые уши. Крепко привязался нитями бесконечности. Не выпутаешься, в итоге запутаешься и так и останешься висеть статуэткой, с засохшей солью на румяных щеках. — Могу спросить? — это всё, что из тебя выходит. — Спрашивай, негодник, — почему-то улыбаешься очень тепло и нежно. — Как его зовут? — лучше бы не спрашивал, ведь когда к тебе разворачиваются, видишь влажные и грустные глаза отца. Видишь себя. Свое отражение прошлого и от этого дико мутит и тянет спазмами сердце. Не выдерживаешь столько чувств, мальчишка! — Ты в его сына влюблен, — где-то в горле застывают слова, а рот приоткрываешь — обычно это называют шоком. Глаза твои большие-большие, с искрой неверия. Весь ты — натянутая струна и куча бессмысленных вопросов. Давишься, а отца пробивает на тихий смешок, и лишь шершавая ладонь на кудрях приводит в чувства. Остынь, парень! — Я… — Не нужно ничего говорить. Не нужно. Потому молчишь. Потому смотришь в родительские глаза и понимаешь: ты — продолжение. Тебе хочется о многом спросить, но Ирсен всё понимает и раскладывает карты по очереди. — Хисоку было важно мнение своих родителей, а я не смог пойти против него и сейчас мы там, где должны быть, — что означает: я — с разбитым сердцем, а ты — с пластырями на сердце. Понимаешь? Ведь где-то в нескольких метрах от тебя, в теплом салоне ждёт твой мужчина, который подставит своё плечо, об которое будешь мазаться солью. С которым будет ещё тысяча ночей долгой/бесконечной нежности, начинающая на «в» и заканчивающая на «ь». И знаешь что ещё, парень? Тебе больно: грудь стягивает узлы, дышится плохо, будто нос заложен, и внутри у птиц твоих крылья ломаются: не предназначены они с момента рождения и не будут после. Птица без крыльев — человек без сердца. Но в тебе почему-то оно так отчаянно бьётся и ломает рёбра, что по румяной щеке катится соль, добирается до округлого подбородка и разбивается о плитку. — Всё хорошо, — соль большим пальцем убирают осторожно и смотрят с теплотой. Ничего не хорошо и не будет, ведь по себе знаешь, что помнить хуже, чем забыть. Ерошит кудряшки, стряхивая с них хрусталь, и бодают в плечо, отталкивая. — Беги, Чонгук, — брови домиком и недоумение на лице. — Беги любить. И никогда не смей его отпускать. Понял? — киваешь болванчиком. Долго не думаешь, кидаешься объятиями на отца, шепчешь искренне «спасибо» и действительно… бежишь. Туда, где ждут. Туда, где тебя залюбят сильнее. Туда, где нежность и ласка. Туда, где место быть: влюблённому шепоту, голодным касаниям и слепым поцелуям по всему периметру тела. А дальше оказываешься в теплом салоне. Греешься. Молчишь. Как и молчат напротив. Думаешь слишком много, а тебе вопросов не задают и давят на газ. Справа. Влево. Тормоз. Светофоры. Тэхён как всегда молчит, изредка бросая на тебе кроткие взгляды — от них ты полыхаешь и весь горишь. Всё горишь и горишь. Сейчас ты много о чем думаешь. О том, что не будь того вечера на балконе полгода назад, был бы готов отпустить лучшего друга и смотреть на то, как любит кого-то другого: дарит ему те самые поцелуи утром, днём, вечером, ночью; на закате, рассвете. Как прикасается к кому-то другому, оставляет грёбанные отпечатки, свою нежность. Не тебе, а кому-то другому — счастливчику. Думаешь о том, что брали бы этого счастливчика медленно, настолько мучительно медленно, что из глаз сыпятся белые пятна. Сжимаешь кулаки и понимаешь: тогда, возможно, тебе хватило бы смелости отпустить, а сейчас — нет. Ты к этому не готов и никогда не будешь. Не идёт тебе без Ким Тэхёна, без этой харизматичной породы. Какой ты драматичный, о черт. Но такой, какой есть. Влюблённый, немножко зависимый и нуждающийся. А теперь давай, вздохни глубоко-глубоко, наполни лёгкие Тэхёном и выдыхай. Дальше — смотри. Уши — востро. Взгляд — влево. И смотри. Долго. Изучающе. Пристально. Так, чтобы твой плохой друг нервно сглотнул и сжал длинные пальцы на обивке кожаного руля. О, мальчишка, гляди в оба, твой мужчина такой распрекрасный и неземной. Смотри и считай звёзды на голых участках кожи, вбирай этот образ отчётливо, ведь ты сидишь — натянутая струна — и дышать боишься, потому что не веришь. Он твой. Целиком и полностью. Твой и ничей больше. Весь такой воздушный, мягкотелый и тёплый. Твой. Слышишь? Ким Тэхён твоя собственность. И ты скучаешь, верно? Боясь шевельнуться, глядя, воображая — скучаешь. Ты же дурачок-дураком. Смущаешь друга — замечаешь, потому что влюблен, да так сильно, что сердце твоё, склеенное скобами, начинает лихорадить и эфемерной болью отдаваться. Не замечаешь вовсе, как другу плохо так же, как и тебе: у него тоже лихорадит, тоже с ума сходит. Тянет на безумные вещи, по типу: оседлать прямо сейчас чужие (до сих пор это слово не нравится) крепкие бедра, прижаться губами к его губам и замереть в моменте. Или же просто попросить раздеться, чтобы подолгу изучать изученное, потому что нравится. По типу как: самому раздеться, смотреть в любимые глаза, зная, что по тебе потом будет нескончаемо долго сыпаться тёплый песок и доставлять себе удовольствие. А, может, попросить себя взять прямо сейчас, под лёгкие хрустали неба, чтобы видели все — насколько отчаянны влюбленные дураки. А на деле сидишь/смотришь/дышишь. Правильно делаешь. И бьёт одна задумка тебе в голову в тот момент, когда Тэхён тормозит на обочине. Машина издаёт какие-то странные звуки, нарушая тишину. А затем из магнитолы раздаётся музыка. Сразу узнаешь — SYML — Wildfire. Уносит тебя, затапливают чувства, погружают в мир, где только ты, твой мужчина и ваша нежность, которая переливается за края, обсыпая ноги жемчугами. Никогда не устанешь смотреть. И нравится тебе эта тёплая красная краска на худых щеках. Тебе всё-всё нравится сейчас. И эту чёртову задумку ты воплощаешь в реальность. Давай же, смелее, глупый! Слышишь? Слышишь! Ты ведь дрожишь и еле шевелишь губами, подпевая заученный текст: «Sometimes we break so beautiful» — замороженным отголосками пальцем дотрагиваешься до шеи Тэхёна. «And you know you're not the only one» — глубоко втягиваешь лёгкими воздух и проводишь игриво по загорелой коже. «I breathe you in so sweet and powerful» — выворачивает наизнанку то, как Тэхён, прикрыв глаза, поворачивает голову вправо и невесомо проводит острым подбородком по твоему пальцу. Замирай. Чувствуй. Извлекай. «Like a wildfire burning up inside my lungs I'm burning up, ooh, ooh…» — твой мужчина раскрывает глаза и ловит влюблённый взгляд. Растворяешься. Погибаешь. Улетучиваешься. В тебя так много вложено чувств сейчас, что взрываешься внутри, а птицы бьются об стенку отчаянно, пытаясь до тебя достучаться. Ты не можешь остановиться. Ты не можешь это всё контролировать. Ты не можешь эти чувства перенести сейчас. Потому бросаешь ломанное: — Мне нужно покурить, — отнимаешь палец, лишая себя, негромко хлопая дверью. И действительно куришь. Затягиваешься глубоко, пока дым растворяется где-то наверху. Седлаешь задницей капот и мелко дрожишь. Чонгук, тебе что, пять? Похоже. Слышишь, как хлопает дверь? Шаги? Запах влюблённости? Чувствуешь, как становятся напротив, чтобы разделить этот момент с тобой и разблокировать новые воспоминания? Слышишь и чувствуешь! Внимательный ведь, не по годам мудрый и немножко сентиментальный, когда дело касается твоего мужчины — заметь, уже не плохого друга, а мужчины. Быстро взрослеешь, мальчик, будь здоров. На тебя смотрят томно, жадно и голодно. Ты смотришь тоже, а искры летят между, грозя проломить двухдневную выдержку. Мелкий хрусталь капает на загорелую кожу — прослеживаешь и с сигаретой, зажатой губами, замираешь. Этот хрусталь оседает на влажные от слюны губы — ты их любишь очень и обожаешь на своём теле, потому жадно испепеляешь их взглядом. Втягиваешь щеки, затягиваясь. Разрываешь зрительный контакт, запрокидывая голову, а дым изо рта валится густой, огромным шаром, и начинает по тебе сыпаться рой мурашек, когда до слуха доносится: — Ты не помогаешь. Тэхён тоже не помогает, потому что превращает сантиметры в миллиметры и все равно тебе на проезжающих мимо машин, на свое сердце — оно ведь врунишка. Всё равно тебе на то, что не поймут. Медленно укладываешься спиной на капот и поднимаешь руки за голову, с зажатой сигаретой между средним и указательным пальцами. Крупные кольца кудряшек мягко раскидываются о холодное железо шелком, впитывая каждую каплю хрусталя. Ты миру вызов бросаешь, тебе хлопают за смелость и громко аплодируют, а ты не дышишь — по оголенному животу проходится прохладный ветер, а дальше обжигает мягкое касание тёплых пальцев. Над тобой нависают — не видно ничего, кроме холмистых плеч и влюбленных глаз, в которые смотришь с особой прыткостью. Сигарету выхватывают из плена пальцев, подносят к губам и затягиваются. Спустя несколько секунд твоё лицо обдают мятным дымом, а тёплый кончик носа щекочет шею. Тебе дико (пиздецки) сильно хочется целоваться. До онемения, влажно и кусающе. По часовой стрелке кончиком носа за ухом, медленным путем по груди, задевая рёбра, и ты выгибаешься, отчаянно и низко выдыхая, а пальцы прячутся в чёрной норе и сжимают с силой. — Тэхён, не делай, прошу, — что-то сегодня в словарном запасе слишком много не. Перестань, мальчишка, ну что заладил, а? Наслаждайся! Форма губ отпечатывается под пупком, чтобы носом глубоко втянуть запах тела. Стонешь, вскидывая бедра вверх, и чувствуешь идеальное очертание члена, который стоит по стойке смирно. Ты так быстро своего мужчину заводишь, что удивляешься и распахиваешь широко-широко глаза. Эти чувства. Что со мной? Я тону? Сказать? Тебя просто хотят/нуждаются/влюблены. Понял? Понял! Конечно, ты поймёшь, умный ведь парень. И не нравится тебе совсем то, что отстраняются, чтобы докурить. Что ты делаешь? Глаза щуришь. Смотришь недовольно, пальцами подхватывая чужой ремень и тянешь на себя, чтоб от резкости кашлянули, а сигарета упала где-то там под ногами. — Что ты делаешь? — этот вопрос растворяется об твои губы — шаловливые пальцы сжимают член через плотную ткань брюк, выбивая из твоего мужчины задушенный стон. У тебя в лёгких лесной пожар, смельчак. В моменте, когда на фоне очередной раз повторяется тобой заученные «Darling, please take my hand. Please…» — в губы Тэхёна выдыхаешь: — Я хочу тебя: хочу, чтобы ты долго брал меня со вкусом и оттяжкой, где под конец я лишусь голоса, — эти искры удивления в любимых глазах подталкивают тебя на безумные речи, вот ты болван! — Овладей моим телом, заставь кричать, разреши овладеть тобой сегодня, — так ты можешь продолжать бесконечно долго, но тебя прерывают: — Замолчи, — хрипло и тихо. Ведь член в руке дёргается от твоих слов, а дыхание сбито давным-давно — вот, какую ты реакцию у Тэхёна вызываешь. Но не целуют. Не касаются. Lana Del Rey — Cherry. Тебе, конечно, разрешают и дарить, и принимать, и овладеть, и всё вместе где-то уже спустя час, когда сидите в джакузи, а тёплая вода невесомо греет ваши тела. Сливаетесь в один атом и хочется истошно кричать о том, насколько тебе хорошо сейчас. Там, за приоткрытой дверью ванной, доносится женский голос — это Лана Дель Рей, ты знаешь. Она поёт о вишне, пока ты сок этой самой вишни размазываешь о загорелую кожу, оставляя красные зигзагообразные линии. Тёплая карамель, щепотка солнца и мелкий жемчуг вселенной — это всё ты чувствуешь и ощущаешь на себе. Тепло. Очень. Тем более сейчас, когда смотришь прямо в его глаза, впитывая в себе каждую эмоцию, и насаживаешься до упора, седлая крепкие бедра. Тебя растягивали целых двадцать минут, не прекращая при этом покрывать каждый участок кожи губами. Пара капель падает за грань. Как и твои сумасшествие, страсть, желания, в которых, естественно ты под, а он — над. Только сегодня играете другие роли, меняетесь местами, но не меняется одно — Тэхён в тебе, который глотает твои стоны. Ты всегда был громким, чтоб эхом об стены и быстрой пульсацией в районе груди твоего мужчины. Тебе нравятся твои стоны, нравится причина, по которой ты стонешь, как и твоё сердце. Достаточно тебе Тэхёна. Достаточно тебе просто касаться его, чтоб пальцы помнили тепло. Достаточно тебе того, что разрешают дарить нежность и впитывать в себя. Слушай, мальчишка, давай начистоту? Тебе ведь было бы достаточно любить за двоих, лишь бы Тэхён был просто рядом. Но эта чистота абсолютно тебе не по душе, от чего ты носом воротишь и фыркаешь недовольно, потому что знаешь, любить за двоих — больно. А боль в последнее время ты не любишь, не учитывая ту, когда в первые секунды в тебя входят и дают привыкнуть. А давай, мальчишка, взглянем правде в глаза? Вот так, молодец, смотри и запоминай заново изученное. Восхищайся, скули, выдыхай и царапайся, но взгляда отводить не смей. Ты эту правду трогаешь под cherry очень-очень нежно, от чего вызываешь у своего мужчины румянец на щеках и соль в уголках глаз. Эту правду ты щупаешь, ощущаешь, вбираешь в себя без остатка, выбивая все мысли, всё-всё, отдаваясь целиком. Не боишься, что обожжешься. Не сейчас, не в этот момент. Трогай, касайся и влюбляйся сильнее, пока тебе разрешают. Стони. Оставляй отпечатки. Целуй. Да, верно, целуй, но только осторожно, мелко двигая тазом вкруговую. Целуй так, будто в последний раз, будто живёшь в этом моменте и никуда не денешься. Целуй, мальчишка, своего мужчину, без которого смысла жизни не видишь. Погоди, только не пиши, что и жить без него не сможешь. Не нужно, жить ты сможешь и дышать будешь, но знаешь что? Ты прежним не будешь, сломаешься во второй раз, тебя потом добьют воспоминания, а в конце ты умрёшь. Но жить сможешь, как бы тяжело не было. А теперь продолжай целовать, мой хороший. — Ты красивый, — отрываешься громким чмоком от любимых губ, замирая, — очень, — шепчешь. Тэхён выгибает бровь и улыбается. Сказать, что ты сделаешь? М? Укладываешь дрожащие руки на впалые, тёплые щёчки и смотришь (никогда не устанешь так делать, дурачок). Darlin', darlin', darlin — нежные касания сливаются с голосом Ланы. I fall to pieces when I'm with you — шепчешь прямо в губы, подушечками пальцев проводя по бровям. I fall to pieces — и ты действительно разрываешься на части, когда твой мужчина прикрывает глаза и заламывает брови. My cherries and wine — размазываешь по лбу красную краску, завороженный чужой красотой. Rosemary and thyme — пальцы медленно движутся по вискам вниз, доходя до челюсти — очерчиваешь, рисуешь неумело и дотягиваешься до подбородка. Пером поднимаешься волнами вверх и касаешься самого сокровенного — мужских губ. And all of my peaches (are ruined) — задыхаешься. Каждую родинку на скульптурном лице покрываешь губами и задерживаешься подолгу — так тебе хочется. — Тэхён, — прекращай шептать. Прекращай сердце так биться. Прекращайте гномы бегать от мурашки к мурашки. Прекращайте птицы выть. Ты ведь тоже человек, а в итоге лопнешь от чувств. Ну-ну. — М? — глаза всё ещё прикрыты, а подушечки пальцев целуют осторожно. Когда тёплая ладонь ложиться на твою мягкую щёчку — потираешься и едва-едва мурлычешь, будь здоров. Ещё мяукать начни! Оставляешь отпечатки губ на внутренней стороне руки и смотришь в раскрытые глаза — так влюблены, поразительно! — Мне нравятся поцелуи в шею, — выдаешь хитрец. Эта харизматичная порода ухмыляется. (Нет, конечно, совсем сердце в пятки не уходит). — Мне тоже, — твою игру схватывают налету. И что ты делаешь? Двигаешься тазом, ползешь игривыми пальцами в сеть волос, чтоб сжать и открыть для себя доступ. Острый кадык. Рогатки ключиц. Изящные изгибы, которые ты любишь целовать по очереди — кадык, ключицы, за ухом, межключичную ямку. Движешься вниз, считая рёбра губами и ухом прикладываешься к грудной клетке, слыша громогласное «тук, тук, тук, тук» — бешеное. — Это из-за тебя так, сечешь? — сечешь! Прикасаясь сердцем к другому сердцу. Обжигаясь повторно тысячу раз о губы. Растворяясь и деля одно дыхание на двоих — ваша характеристика последние полгода и до конца жизни, где после вечность/бесконечность/навсегда. Сечешь? Ты в человеке тонешь, мальчишка, так оглушающе и бесповоротно. Тебя и спасать не нужно, времени зря не теряешь. Потом стонешь на высоких нотах, когда фоном звучит «Love. I said real love» — и глядишь прямо в расширенные зрачки. Тэхён вскидывает бедра резко вверх, подтягивая ближе к себе, а ты царапаешь ногтями рёбра. Не свои, а своего мужчины. Мелкие частицы нежности оседают на губах, и ты первым поддаешься вперёд, впиваясь/вгрызаясь так жадно и мокро. Вода стынет, ты — горишь, а он — светится. Занимаетесь сексом порядком уже больше часа под cherry, и черт, тебе сука так мало. Такой ненасытный вечно и влюблённый псих. Член входит, аккуратно растягивая мягкие стенки, головка упирается прямо в простату, а стоны сливаются в единую мелодию. Потом скулишь. Потом просишь быстрее. Потом просишь глубже. Затем сильнее. Потом тебя просят поцеловать. И ты целуешь. Как всегда что-то на нежном, аккуратном и чувственном. Только ты так умеешь и только Тэхён понимает твоё скрытое в этом поцелуе. А скрываешь ты вот что: «Родной, ты мне нравишься. Возможно, сильнее и намного глубже. Возможно, ты мне нравишься сильнее, чем вчера, и глубже, чем сегодня. Возможно, без тебя я протяну долго, но душой и телом буду мёртвым». И знаешь, что тебе отвечают, когда сталкиваются с твоим языком и посасывают шумно, разнося грязные звуки эхом? Написать? Готовь салфетки. Тебе отвечают: «От заката до рассвета. Навсегда в моей памяти. Навечно в моем сердце. Ты. Ты. И ещё раз ты, Чонгук». О черт, ты плачешь. Запрокидываешь голову, скулишь так просяще и жалобно, но плачешь. — Пока смерть не разлучит нас, — ещё эта харизматичная порода умеет шутить невовремя, пока кольцом из указательного и большого пальца проводит по твоему члену. Тебе дрочат под такт толчкам — вверх, вниз, вверх, вниз. — Ещё скажи, что женишься, — ускоряются, вбиваясь резче, и долбят прямо по простате, отчего срывается голос — как ты и хотел. — А я женюсь, — у него дыхание спертое, грудь тяжело вздымается, а остывшая вода порядком холодит кожу. — Интересно, на ком? — знаешь ответ, но ты ещё и хитрый. А мужчина твой целует, сначала оттягивает нижнюю губу, а затем пихает язык нагло в рот, подушечкой пальца проводя по головке — лопнешь сейчас. — Ирсен дал добро, — встречаешь тёплый взгляд. И таешь. И снова в тебе птицы просыпаются. И опять эти дурацкие мурашки бегут вдоль спины, а его пальцы собирают каждую аккуратно и ласково, пачкаясь в пудре. — Что? — в неверии. Получается, Тэхён готов быть твоим и на бумаге, где королевская печать, семья и… Что? Получается… — Я серьёзен, — мир затихает, а ты рыдаешь. Сентиментальный такой. Не веришь. У вас в запасе много времени, поэтому оставляешь всё на потом и сам начинаешь подмахивать бёдрами. Ты настолько переполнен чувствами, мальчишка, что не знаешь, куда их деть или спрятать. А глаза напротив говорят тихое: «Выплесни» — так и делаешь. А потом облегчённо выдыхаешь, потому что тебе становится хорошо. Ты просто влюблён, и влюблён ты не зря, мальчишка, так что смирись с этим. Живи! Борись! Люби! Спустя несколько минут на водной глади оседают белые жемчужины, а в тебя, как всегда, кончают. Тебе нравится быть заполненным. Тонете потом вместе. Крепко стягиваешь холмистые плечи верёвками и тычешься носом в изгиб шеи, человеком своим дышишь. Где-то на тридцатой секунде перестаёшь считать время и, когда почти засыпаешь в надёжных руках, в ухо шепчут: — Пошли курить. И действительно идёте. И ты весь такой затраханный, счастливый, влюблённый, оглядываешься назад, когда поджигаешь сигарету зажигалкой, и улыбаешься ему. И сцеловывают эту улыбку. А потом курите одну сигарету на двоих, а над головами расплывается грязно розовая краска рассвета. Ты счастлив — танцуешь под «Blue Jeans» Ланы, выдыхая клубом дым в его лицо. Ты влюблён — Тэхён тоже. Ты нуждаешься, как и в тебе, как эта сигарета, нуждающаяся в ваших лёгких, как рассвет, нуждающийся в небе. Так что да, мальчишка, выдыхай облегчённо. Но одно останется неизмененным вечность — и это пропитанное нежностью: — Залюбил. Оседающее глубоко прямо под сердцем. Где-то между третьим и четвёртым ребром, застывающее на целую бесконечность. До конца. До последнего рассвета вашей жизни.