Место скорби

Говорят, «хорошее» и «плохое» — субъективно. Мол, люди сами навешивают на всё подряд ярлыки, а потом или радуются без повода, или (что куда чаще) страдают без причины. То день у них «не задался», то люди кругом «не те», то дороги «плохие». А ведь всё это — лишь оценка, и то, что кому-то кажется настолько ужасным, что аж неприемлемым, для других станет пределом мечтаний. А еще говорят, что надо себя от всех оценочных суждений освободить. Перестать вешать эти самые ярлыки, жить в гармонии с миром, принимать себя и всё вокруг себя, и тогда «плохие» дни непременно забудутся, как забываются с возрастом детские печали. И вообще, рецепт счастья очень прост — надо просто поверить, что ты уже счастлив, и не успеешь оглянуться, как окажется, что это правда. Инга стоит у могилы своего ребенка, и эти безусловно умные, заслуживающие уважения и внимания мысли ненадолго ее оставляют. Внушать себе что-то о счастье и гармонии с миром здесь, на, пожалуй, единственной официальной территории скорби, не тянет совершенно. Более того, советчики, чуть ли не ежечасно убеждающие ее в том, что от всех проблем можно избавиться самовнушением, сюда не лезут тоже. Почему-то здесь им неловко. Над головой моросит дождь. Инге кажется, что он всегда моросит здесь, даже если во всём остальном городе печет солнце. Наверное, погоде тоже неловко быть здесь «хорошей». А может, для кладбища «хорошая» погода — как раз дождь. Небо тяжелое, свинцовое. Деревья кругом полулысые. Инга понимает, что всё это — неотъемлемые признаки октября, но всё равно думает, что на кладбище просто не может быть иначе. Если бы природа не давила, скорбеть было бы не так спокойно. Это как с птицами — среди могил можно увидеть только ворон, и слышно только их крики, никакого пения. Инга не плачет. Раньше плакала, едва завидев высеченное на камне лицо сына, а потом перестала. Нельзя сказать, что в душе у нее отболело — этого никогда не произойдет. Просто Инга перестала выпускать боль наружу. Под памятником куча цветов. Первое время люди приносили еще и игрушки: плюшевых медведей, машинки, каких-то роботов. И Инга тоже носила, куда без этого. А потом игрушки стали пропадать: то ли выкидывал их кто-то, то ли воровал. Инга решила, что так даже лучше. Что толку от пропитанных грязью медведей? Разве они ему там нужны? Инга вспоминает, каким он был. Вспоминается только хорошее: помогал, не баловался, сам читал, был общительным, но тихим… Вот это последнее его и сгубило. Это — и человеческая подлость. Подлость тех, кто увел, и тех, кто позволил увести. Как странно, что человеческой подлостью обладают самые обыкновенные нелюди. Как ужасно, что один из этих нелюдей — тоже ее сын. — Мама! — зовет за спиной детский голос. Инга вздрагивает. Ну почему у всех детей такие похожие голоса? Почему кажется, что зовет сын? Она чуть отворачивает голову от могилы Петеньки, смотрит через плечо на стоящую у второй могилы Катю. — Мама, а почему мы Олегу не принесли цветы? Вторая могила почти пустая. На памятнике нет фотографии: только имя и даты. Под ним — сплошные венки, но все они — серые, невзрачные. Принесенные в день похорон. — У него есть, — говорит Инга. — Ставить некуда. Петеньке она новые цветы приносит каждый раз, когда приходит — живые, яркие, каким был и сам Петенька. Олегу не приносит ничего — сердце не позволяет. Петенька ведь не был ни в чем виноват, ему просто не повезло, его погубили! Олег отнял у Инги двух детей. Инга вспоминает, как Коля неделю ходил в больницу, а вернувшись, заверял, что шансы есть, Олегу становится лучше. Что травмы серьезные, но совместимые с жизнью. Что их сын выкарабкается. Инга никому не признается, но сама про себя знает: она боялась, что Коля прав. Боялась, пока не поняла — всё это время он врал. Скорее всего, сам себе. — У Пети тоже есть, — упрямо замечает Катя. — А вот тут много места, смотри! Инга поджимает губы, всем сердцем жалея, что взяла с собой в это царство скорби по Петеньке еще и Катю. А еще, что Коля настоял, и сыновей похоронили рядом. Лежи Олег в другом месте, было бы лучше. — Идем, — командует она и хватает дочь за руку. Катя упирается, требует побыть еще. Инга не может быть с Петенькой, пока рядом дочь. — Довела брата, теперь и меня довести хочешь? — в сердцах вопрошает она. Тут же жалеет, но не показывает этого. Понятно же, что ее довел Олег, а не Катя. Но и Кате стоило бы понимать, почему у Олега новых цветов нет. Катя замолкает, но не виновато, как следовало бы, а обиженно, даже оскорбленно. Инга снова берет ее за руку и уводит с кладбища туда, где солнце хоть сколько-то светит. По пути домой они заходят в магазин, Инга собирает продукты в корзину, Катя молчит. В любой другой день она бы просила свои любимые вафли, а Инга бы рассуждала, что они ужасно вредные, но брала бы. Сегодня Катя не просит, а Инга не берет. Катя у Инги осталась одна. Когда-то многодетная семья стала малодетной. Инга чувствует, что обязана дать Кате всё, что может, и в первую очередь — хорошее воспитание. Катя вырастет хорошим человеком. Катя вырастет.