Огненное сердце

Утренний двор встречал привычным для английских лесов туманом, вязкой от подтаявшего льда землей и облаками, стряхивающими со своих свинцовых одеяний мелкую снежную муку. Ветер, то и дело вторгающийся в сонный покой природы, шумно играл с ветками деревьев, свистел в доме сквозняками и больно щипал Гарри за бледные щеки, придавая им неестественный пятнистый румянец. Мальчишка хмурился и прятал от его цепких пальчиков лицо, однако ветер не сдавался, то дергая за уши, то пробираясь под пушистый воротник куртки, чтобы пустить по позвоночнику колючие мурашки. Разозлившись на ненастную погоду, Поттер обругал ее итальянским "cazzo" и двинулся к озеру, шлепая по грязи коричневыми ботинками. Я тебе сколько раз говорил, не надевай их в дождь и снег! Не отмывается! – вечно возмущался Том, но Гарри либо забывал, либо ленился доставать из коробки другие. Темно-синие сапфиры воды отражали серое небо, насыщая его молочной голубизной, волны обрушивались на прибрежные валуны с тихим убаюкивающим шумом, сливаясь с ветром в одну симфонию. Поттер с наслаждением слушал ее, вдыхал полной грудью воздух и изредка закрывал глаза, роняя с ресниц слезы. Он мог сколько угодно убеждать себя в том, что его дом там, где Волан-де-Морт, что ему абсолютно плевать на город, страну... лишь бы вместе, однако сердце, нашедшее покой в сказочной долине между горами, жалобно ныло и отчаянно просилось остаться, обливаясь кровью от страдания и уныния. Вылечить его не получалось ни мыслями о солнце и море, ни обещаниями Темного Лорда сделать их жизнь еще красочней, отправиться в путешествие по всей Италии, купить яхту... Горячий шоколад, прежде безотказно справляющийся с любой душевной болью, тоже не помогал, не помогали фильмы и ванильное мороженое с вареньем. Не помогало ничего. Ты знаешь, как мы поедем, Гарри? Поездом! Ты когда-нибудь путешествовал на поезде? Это просто божественно! Я научу тебя водить моторную лодку. А потом яхту. Будем выходить с тобой в море и ловить рыбу. А хочешь, куплю тебе городской мопед? Ты же у меня уже взрослый, в Италии в твоем возрасте все водят. Мальчик понуро кивал и смотрел на Реддла с грустной улыбкой, – в такие моменты мужчину с ног до головы обдавало холодом; чужая душа – тоскующая, трясущаяся от усталости и страха, делилась с его душой самыми сокровенными тайнами, в отчаянии жалась, ища ласки и утешения, звенела тонкой слезной трелью, от которой в сердце мужчины начинали стучать маленькие тревожные молоточки. На руки Гарри не хотел, обнимался, только если Том насильно прижимал его к себе, всячески избегал процесса сбора вещей, будто старался растянуть его надольше, отсрочить неизбежный отъезд, что приближался с устрашающей скоростью, как ураган в ясный майский день. – Я погуляю? – Только не промочи ноги. На, держи, – румяное красное яблоко аппетитно хрустнуло под лезвием ножа, и Волан-де-Морт протянул ему кусочек. Поттер взял, бормоча вялое "спасибо". Такие яблоки продавались только здесь – в деревне по соседству на рынке местных фермеров. Теперь Гарри был вынужден с ними расстаться. И с его любимым грушевым пирогом, который миссис Пэрриш пекла по воскресеньям и выставляла на нарядную витрину, посыпая сахарной пудрой, и с совсем маленькой, но такой сладкой земляникой, старательно добываемой в лесу живущей неподалеку немкой. Полфунта за стаканчик, фунт – если с домашними взбитыми сливками. Нет, не слипнется. Покрасневшие от холода пальцы подцепили с земли круглый мраморный камешек, подбросили вверх и ловко поймали в кулак. Затем камешек заскользил по водной глади, оставляя позади себя три блинчика. Мало. У Тома всегда получалось не меньше пяти. Гарри пнул ногой трухлявое бревно, зажмурил слезящиеся глаза, и в этот момент на его плечо опустилась рука. – Я знаю. Бархатный голос просочился сквозь топкую темноту, до краев заполнившую сознание, погладил сердце теплой ласковой ладонью, зазвенел в ушах спасительной музыкой. – Нет, не знаешь. – Знаю. Но у нас нет другого выхода. – Почему? Ты говорил, мы в безопасности... – Были. Теперь они напали на след, и их слишком много. – Нам не выиграть войну? – Будет видно, но оставаться здесь больше нельзя. Я силен, однако Дамблдор... – Сильнее? – Старше и изворотливее. Попади в его ловушку, и тебе конец. Я знаю, как тебе больно, знаю, как ты расстроен, но, пожалуйста, попытайся принять это и смириться, ведь рисковать твоей жизнью я не стану. К тому же, ищи плюсы. Ты наконец-то встретишься с Сириусом. Гарри фыркнул, поджимая губы. – Если он захочет. – А почему нет? – Мы не общались больше года. – И что с того? Он все еще... – Любит меня? Почему-то я в этом сомневаюсь. Волан-де-Морт нахмурился и бросил на него озадаченный взгляд. От мальчика веяло холодом, а это титаническое равнодушие не предвещало ничего хорошего. – Что случилось, Гарри? – Ничего. – Ты по нему скучал. – Скучал. – И что изменилось? – Какая разница? Ты все равно был против нашего общения. – Я передумал. – Я тоже. – Почему? – Шестнадцать месяцев, ни одного письма... – Ты повторяешь мои слова. Не надо. – Они правдивы. Что мешало ему написать хотя бы одно? – Страх. – Теперь ты его оправдываешь. – Нет. Просто не хочу, чтобы из-за моего мнения... – Это мое мнение, Том. Здравый смысл тревожно звонил в колокольчик, призывая сердце заканчивать затянувшееся чаепитие с обидой и немедленно гнать ее прочь, но она покидать пригретое место, очевидно, не собиралась. – Ты сейчас злишься. На меня, на него, на весь мир. Это пройдет. Я очень хорошо понимаю твои чувства. Поттер склонил голову, – горячие бусинки слез срывались с ресниц и таяли на губах солоноватой горечью. Вкус боли, страданий и печали. Как хорошо он его знал. – Хочешь, напиши ему письмо. Я разрешаю. Оно все равно придет в Италию, его никто не перехватит. – Какой смысл? – С чего-то надо начать. Писать письма легче, чем говорить. – Я не хочу говорить. – Тогда пиши письмо. – И что я напишу? – Это уж тебе лучше знать. Гарри закатил глаза, нервно цокнув языком. – Впрочем, решай сам. Кто я такой, чтобы лезть в ваши отношения. – Отношения – громко сказано. – Все люди ссорятся. Друзья, супруги, братья и сестра, отцы и дети... – Чтобы ссориться, нужно что-то чувствовать. – А ты не чувствуешь? Поттер хмуро пожевал щеку, пытаясь понять, чувствует ли он, еще раз прокрутил в голове кинопленку со старыми воспоминаниями, но ответа так и не получил. Нет, что-то он, разумеется, чувствовал, однако это что-то было слишком сумбурным и бессвязным, чтобы вытянуть из него логические нити и сплести из них нечто цельное и более-менее внятное. – Я не знаю. – Поверь мне, чувствуешь, если обижаешься. В противном случае тебе было бы все равно. – Ты такой классный психолог, – бросил с издевкой мальчишка, и мужчина тяжело вздохнул, подняв с земли камень и пустив его по воде. Пять. У Гарри никогда столько не выйдет. – Просто пытаюсь помочь. – Не пытайся, я в порядке, – Гарри повторил его движение, присаживаясь на корточки. Два. – Черт! – Попробуй бросить параллельно воде, чтобы камень скользил. – Я так и делаю, не получается! – Получится, нужно потренироваться. – Кстати. – Хм? – Что там Дамблдор? – А что Дамблдор? – Что он делает? – Ищет нас. – Успешно? – Вероятно, не особо, раз они до сих пор нас не достали. – Еще не вечер. – Поэтому мы и уезжаем, Гарри. – Старый ублюдок! Его убить мало!.. Как думаешь, что бы они со мной сделали, если бы поймали? – Пытались бы заставить тебя говорить. – Как? – Так же, как мы заставляем говорить их. – Круцио? – Для начала. Но они, в отличие от нас, предпочитают нацистские пытки. – Это как? – Пытки, которые практиковали немцы во Вторую мировую войну. – Звучит ужасно. – Так и есть. Не каждый способен это пережить. – Ты бы смог. – Не факт. – Ты сильный и стойкий. – Не настолько. – Но ты же Волан-де-Морт. – Да. А еще я живой человек. – Если тебя ударить, тебе будет больно? – Разумеется. У меня такое же тело и нервные окончания, как у всех людей. Но я умею терпеть. – Я не умею. Сразу начинаю плакать. – Тебе и не нужно. – Помнишь, ты впервые прикоснулся к моему шраму на кладбище? Я думал, что умру от боли. – Детка... – Реддл привлек его к себе и запустил пальцы в лохматые волосы, ласково массируя затылок. – Прости меня, ты не представляешь, как мне... – Все хорошо. Я давно простил. Теперь ты меня любишь, и твоя любовь единственное, что мне нужно. – Я всегда буду тебя любить. – Знаешь... Долгая пауза. Ракушки, что складывал ему в руку Темный Лорд, поблескивали глянцевыми мокрыми бочками. Коричневые, бежевые, зеленые. Интересно, на море тоже есть такие?.. – Что, родной? – Когда ты только забрал меня, я думал, все будет по-другому. – Не совсем понимаю... – Я думал, ты будешь строгим, требовательным, как это положено Лорду Тьмы. Думал, будешь заставлять меня вставать и ложиться по расписанию, носить неудобную аристократическую одежду, учиться целый день, во всем подчиняться тебе... А за непослушание наказывать. – Как? – Ремнем или розгами. – Я что, похож на Малфоя? – Чистокровные все одинаковые. – Я не чистокровный, Гарри. Мой отец был магглом. – Все равно. Ты Волан-де-Морт. – И? – Почему я живу с тобой как беспризорник? Почему ты все мне позволяешь? Почему нет никаких правил? Почему не наказываешь? Почему так ласков со мной? Почему я такой свободный? – Почему ты все время спрашиваешь "почему"? – Потому что это странно! – Нет, не странно. В твоей жизни было слишком много насилия и дисциплины. Я просто хочу, чтобы ты наконец-то стал счастливым. – А если я от недостатка дисциплины начну курить или хулиганить? – Начинай. Через пару лет перерастешь. – Меня иногда просто бесит твое спокойствие! – Я говорил тебе, что я ужасный отец. – Но ты должен... – Должен что? Пороть тебя, воспитывать покорного китайского болванчика, заставлять подавлять эмоции и истинный характер? Зачем? Зачем мне делать то, что делал Дамблдор и твои ублюдки родственники?! Зачем ломать тебя?! – Чтобы я вырос правильным! – Правильным! – Том резко развернулся к нему, с изумлением хлопая в ладоши. – Что это, вообще, за слово?! Правильными могут быть только марионетки! А ты человек, Гарри. Живой, яркий, со своими чувствами и переживаниями! Сделать тебя правильным означает вынуть из твоей груди душу, разбить сердце, загнать в клетку и оставить там навеки! – Но... – Никогда не смей быть правильным. Потому что только неправильный способен достичь успеха и стать по-настоящему сильным. – Сильным... – повторил задумчиво Гарри. Он вытянул вперед руку и раскрыл ладонь, – в воздух, мазнув его по щеке огненным крылом, вспорхнула золотая бабочка. *** – Ублюдок! Голос, словно чужой – холодный, презрительный, звенящий ледяной сталью в душной комнатке Визжащей Хижины. Только этого голоса достаточно, чтобы ранить, втоптать в грязь, убить. Но словами он не ограничивается... – Мразь! Худые, еще совсем детские ладошки сжимаются в кулаки. – Сука! Удар. За ним еще один. И еще... – Это все из-за тебя! Из-за тебя! Из-за тебя! "Из-за тебя" не прекращается две минуты, две минуты Гарри жестоко бьет Сириуса везде, куда может достать. Тот скулит, закрывая голову руками. Жалкий и беспомощный. Ничтожество. – Ты ничтожество! Блэк не пытается возражать, знает, что это правда. Поджимает к груди угловатые коленки, слизывает с губ кровь и слезы и бросает на крестника быстрый затравленный взгляд. Глаза у него красивые. Васильки, цветущие на берегу моря. Гарри ненавидит васильки, и ненавидит море. Васильки ненавидит за то, что их любит тетя Петунья, а в море Дадли однажды пытался его утопить. Почти получилось. Почти, в последнюю секунду помешал спасатель – вытащил обоих за шкирку и велел "играть без дури". Играть... Дадли обожал эту игру. "Фашист и еврей". Над евреем можно измываться, морить голодом, избивать, заставлять работать в концлагере... Дяде Вернону тоже нравилось играть. Только играл он по-взрослому, с особым взрослым садизмом, взрослой силой и взрослым умением заставлять "жиденка" подчиняться. Иногда Гарри хотелось, чтобы он просто застрелил его, – в конце концов, жизни евреев во Вторую мировую войну всегда заканчивались именно так, в истребительных лагерях под расстрелом или в газовых камерах. Это лучше, чем мучиться, голодать и медленно таять, как восковая свеча, дарящая тепло и свет ценой собственного существования. У войны был конец. Этот же ад не заканчивался никогда. Порой Гарри действительно верил, что дело было в нем самом. Никчемный, некрасивый, слишком маленький и тощий, носит очки, не умеет нормально управляться с домашними делами, часто болеет. Урод, безмозглая глиста, мерзкий полукровка. Дурсли даже не прикасались к нему, брезгливо одергивали руки, будто он был прокаженным или больным чумой. Скудный перекус два раза в день, душ (и не смей включать горячую воду!) десять минут через вечер, семьдесят процентов дня в тесной, пропахшей сыростью и мокрыми тряпками каморке под лестницей и двадцать четыре часа в сутки непрекращающейся боли. У Гарри постоянно что-то болело. Уши, горло, желудок, голова... Стерпеть можно было любой недуг. Только не душевный. Раковая опухоль из ненависти и жажды мести росла настолько стремительно, что к десяти годам Гарри уже вынашивал планы, как безнаказанно "расправиться с сучьей семейкой", в одиннадцать вместо утреннего бекона попытался "поджарить" дом (сработал датчик дыма, и огонь потух на моменте возгорания), а в тринадцать перерезал в машине Вернона провода. Чрезмерно внимательный дядя увидел возле колеса лужу тормозной жидкости и выпорол племянника так, что тот два дня не мог встать на ноги. Больше Гарри не мстил. Никому и никогда. Носил под сердцем обиду, лелеял ее, подпитывал сочным бульоном, сваренном на свежей злобе и насыщенном отвращении. И все молчал. Молчала его душа, молчали эмоции. Он молчал, когда его били, молчал, когда все вокруг смеялись, молчал, когда учителя задавали вопрос. Молчать было проще, безопаснее, за слова можно получить наказание. Даже если ты не хотел сказать ничего дурного. Рот нужно открывать, когда велено. Вернон выжег бы ему на лбу это клеймо, если б мог, да и хотел однажды, но вмешалась Петунья. Дорогой, ты подумай, что скажут соседи. Ты ведь не хочешь в тюрьму! Всю свою сознательную жизнь Гарри мечтал, чтобы дядю забрали в тюрьму. Высокие белозубые полицейские (такие, как в детективах восьмидесятых) выбивают дверь ногой и синхронно хватают пистолеты. – Руки вверх! Не двигаться! Уродливое лошадиное лицо тети бледнеет от ужаса, Дадли с криком вжимается в стену. Один из полицейских заламывает дяде руки и надевает на них наручники. – Вы арестованы за то, что вы подонок! – Порядок, малыш? – старший офицер опускается перед Гарри на одно колено, в приглашающем и таком отцовском жесте раскрывает руки. Гарри не раздумывая бросается в его объятия и плачет навзрыд. – Все хорошо, теперь все хорошо. Ты в безопасности. Он столько раз представлял себе этот сказочный момент, добавлял новые детали и события, менял внешность полицейских, но счастливый конец всегда оставался тем же – ласковые слова, теплота и крепкие руки, прижимающие его к груди. Жаль, что детские фантазии не способен воплотить в реальность ни один волшебник. По ночам Гарри баюкал на руках плюшевого мишку – старого, посеревшего от времени и пыли. Дадли когда-то выкинул, а он достал из мусорки, погладил нежной детской ладошкой шелковистый ворс, сжал ручками так, будто мог оживить объятием, подарить кусочек своей кроткой, светлой души, сделать лучшим другом. Но мишка не ожил. Стеклянные глаза, рваный с одной стороны розовый бант, клетчатая заплатка на левой лапе. Такой же блеклый и несчастный, как Гарри. Обнять и плакать. Гарри обнимал его и плакал в грязную свалявшуюся шерсть, утыкался своим носом в круглый пластмассовый и звал маму, папу, Санта-Клауса, Бога... Кого угодно. Прошу, приди, забери меня отсюда, я больше не смогу, не выдержу... Тщетно. На его бессвязный вой приходила только тетя Петунья и велела "заткнуть пасть, пока не выхватил". Ни одного доброго слова, ни одного прикосновения. Даже с дворовыми кошками, и то обращалась лучше. Сытно кормила, чесала за ушком. Разве он – маленький мальчик, был чем-то хуже кошки? В чем он провинился, чтобы заслужить такую жестокость, в чем вообще может провиниться годовалый малыш? Если бы родители были живы, они бы, несомненно, любили его, ласкали, брали на руки, были бы рядом в трудные минуты. Упал, сыночек? Больно? Иди, мамочка тебя пожалеет. Мамочку он видел только на фотографии. Румяная, как сентябрьские красные яблоки, яркая, жизнерадостная. Улыбающееся лицо в мелких веснушках, рыжие, сверкающие в солнечном свете кудри. Морковка. Так было написано на обороте. "Джеймс и Морковка." Гарри с Морковкой не имел ничего общего. Разве что глаза, у мамочки они тоже были удивительного изумрудного цвета. Изумруды покрылись толстым слоем пыли и были засунуты глубоко в помойное ведро. Именно так Гарри себя чувствовал. Джеймс, – назвать его папочкой почему-то не поворачивался язык, неестественно улыбался и был в принципе довольно уродлив. Густые мохнатые брови, широкий нос, кривая, будто он выпил отвратительно горькую настойку, линия губ. В отца Гарри пошел только волосами – лохматыми, смоляными, чертами лица и худобой – в мамочку. Мамочка была красавицей, да и он был весьма симпатичным. Нужно только откормить и свозить на месяцок на море, чтобы подзагорел и исчезли синяки под глазами. Так говорила соседка, старая кошатница миссис Фигг, с которой его периодически оставляли, когда семейство Дурслей собиралось в отпуск. В доме у нее пахло квашеной капустой и кошачьей мочой, – мгновенное сражение наповал, помощнее Chanel n⁰5. Когда Гарри впервые к ней пришел, его вытошнило прямо на пороге. Отвратительное поместье, отвратительные кошки, отвратительная женщина с ее пристрастием к алкоголю и мерзкой манерой общения. Английская "элита". Самое дно. Дома у мамочки наверняка пахло цветами и свежей выпечкой. Пирожки с вишней, булочки с корицей, яблочный штрудель с шариком сливочного мороженого. Тепло и вкусно. Гарри представлял и плакал. От горя, от безысходности, от жалости к себе. Почему все так? Почему мамочка умерла? Кто виноват в ее смерти? Когда он нашел "виноватого", ему сорвало крышу. Ненависть, ненадолго притаившаяся в сердце смертоносной змеей, вновь проснулась и яростно зашипела, готовая вонзить в жертву ядовитые клыки. И опять захотелось убивать, крушить, топить в крови. Дурсли издеваются над ним из-за него, из-за него ему пришлось вырасти в боли и рабстве, из-за него он больше никогда не увидит мамочку. Это он во всем виноват. Ублюдок, предатель. – Предатель! Гарри не может остановиться, он слишком долго ждал этого сладостного момента расплаты. Отомстить хоть кому-нибудь, излить злость, наказать, как когда-то наказывали его. Лицом в стекла разбитой вазы, двадцать ударов ремнем. Понял, за что? Нет? Еще двадцать. Дурак. Нужно было сказать, что понял. – Гарри... Выслушай меня... Сказать Сириусу он, разумеется, не дает. Крик, хруст сломанных ребер. Да, нужно использовать заклинания, бить не годится, чересчур слабо. Гарри снова заносит палочку, лихорадочно выбирает проклятие. Экспульсо подойдет? От костей останется один порошок. – Гарри! В комнату врываются Дамблдор и МакГонагалл. Два успокоительных зелья, долгий разговор и чашечка чувства вины в кабинете директора. Теперь Гарри ненавидит еще и себя. Подонок, лупил, не разобравшись, ничем не лучше своих родственничков. Ужасно. Когда физически ощущаешь свою убогость, и от этого тошнит. Есть проступки, которые не прощают. Этого он простить себе не сможет никогда. *** – Tesoro?¹ Поттер встряхивается, испуганно ахает и только потом вспоминает, что стоит у окна в их с Томом спальне. Оборачивается на Реддла, – тот смотрит с беспокойством, приподнявшись на локтях. Сонный, домашний, хлопковая пижама с дельфинами расстегнута на две пуговицы. Лучше мамочки и уж точно лучше Джеймса. – Si?² – Stai bene? Hai avuto un incubo?³ – No.⁴ – Allora perché sei in piedi vicino alla finestra?⁵ – Non lo so.⁶ – Vieni qui.⁷ Мальчик подходит, и Волан-де-Морт притягивает его к себе, успокаивающе гладит, целует теплую растрепанную макушку. Гарри глотает слезы и боль, – удушающий ком становится поперек горла, не протолкнуть. – Hai pianto.⁸ Не вопрос, утверждение. Конечно, он плакал, он плачет постоянно. Когда больно, когда страшно, когда грустно, когда всегда. Если не плакать, раздуешься, как шарик, и разорвешься. Это тоже слова миссис Фигг. Хоть в чем-то старая курица была права. – Cosa ti lacera il cuore, amore mio?⁹ – Sirius.¹⁰ Мужчина вздыхает, кивает грустно и понимающе. Ребенок любит своего крестного, последнего члена семьи, оставшегося в живых, это нормально. – Devi vederlo e parlargli. Solo così il dolore sparirà.¹¹ "Если он еще захочет говорить", – добавляет про себя подросток и закрывает глаза, утыкаясь Темному Лорду в грудь. Во сне они с Сириусом играют в "фашистов и евреев". Переступают через окровавленные тела Дурслей, скидывают с плечей автоматы и поскорее спешат домой, – мамочка приготовила яблочный штрудель. 1 - Сокровище? 2 - Да? 3 - Ты в порядке? Тебе приснился кошмар? 4 - Нет. 5 - Так почему ты стоишь у окна? 6 - Я не знаю. 7 - Иди сюда. 8 - Ты плакал. 9 - Что терзает твое сердце, любовь моя? 10 - Сириус. 11 - Ты должен увидеть его и поговорить с ним. Только тогда боль исчезнет.