Огненное сердце

Из-за снегопада пришлось остаться в мотеле еще на одну ночь. Это было к лучшему, Сириусу следовало окончательно поправиться перед долгой дорогой, так что Северус целый день поил его чаем и травяными настойками собственного приготовления: ромашка, мята, шиповник, лимон... Блэк не сможет видеть всю эту лечебную коллекцию до следующей зимы так точно. Вечером он набрал ванну, насыпал в нее лавандовой соли и приглушил свет, оставив лишь парящие в воздухе свечи. Лучшее время суток – горячая вода и полное одиночество. Сорок минут только для себя: купайся, грейся, мечтай, – необъятный простор для воображения, ты один на один с вымышленными персонажами, переносишься в вымышленные города и переживаешь вымышленные события – такие таинственные и захватывающие, что в пляс пускается сердце. – Я ухожу, Себастьян! С меня довольно твоей лжи! – Джейн, позволь мне объяснить! – Нечего объяснять, проклятый кобель! Как ты мог изменить мне с этой шлюхой?! Прекрасно, давно пора было добавить в отношения этой парочки специй. Нужно вылезти и сразу записать, пока есть вдохновение. Еще Северус, кажется, принес пончики в клубничной глазури, будет вкусно съесть парочку с кофе. Сириус улыбнулся, закрыл глаза, а потом на плечи бесшумно легли чужие руки... Забившись треской, угодившей в губительные рыбацкие сети, он пискнул и заранее задержал дыхание. Тело слишком хорошо помнило этот ужас.

***

С шести вечера на огромной, но совершенно непригодной для приготовления пищи кухне начиналась возня. Когда-то, лет двадцать назад, здесь копошились домовые эльфы, кашеварили для хозяев (между прочим, очень даже вкусно), сами выбирали на рынке продукты и заполняли холодильник. Вальбурга Блэк не готовила никогда. Считала это "занятием плебеев", негоже госпоже возиться с кастрюлями и сковородками, я вам не домохозяйка! Еще она никогда не стирала, не убиралась в поместье, не шила, в общем, не делала ничего, что было положено делать многодетным сорокалетним матерям. Домашними хлопотами и спиногрызами занимались "рабы", леди Блэк же предпочитала ходить на ужины в дорогие рестораны, сидеть в парке на лавке с книгой или транжирить в казино деньги с компанией таких же богатых избалованных ублюдков. В ней, как и в остальных членах семьи Блэк, не было ни капли доброты или святости, ни черта, одна сплошная злоба. Список "я ненавижу" с каждым годом увеличивался в десять раз, с каждым годом Вальбурга становилась все холоднее и угрюмее, все чаще ссорилась с мужем и все больше не выносила детей. Своих и приемных. Порой она, кажется, и вовсе забывала, что они существуют. Хотят есть, мочатся в постель, болеют ветрянкой, лезут на руки. Надоедливая, противная саранча! Так бы и раздавила! Ни объятий, ни материнской ласки, ни поцелуев в лоб, ни-че-го. Скупые "доброе утро" и "доброй ночи", "с днем рождения" раз в год и грубо впихнутый в руки сверток. На подарки она не скупилась, однако вручала их с таким лицом, что желание открывать сразу исчезало, и вместо него появлялось желание зареветь. В чем дело, Регулус, не понравилось? Ты ведь еще даже не открыл! Пятилетний Регулус громко плакал, широко растянув рот. Мерзкий вой. Дать бы подзатыльник! Правда, Вальбурге нужно отдать должное – детей она не наказывала никогда. Не считала нужным. Зачем? Пока он такой маленький и тупорылый, все равно ни хера не поймет, только нервы портить. Хочет сладкого, пускай ест, хочет гулять, пусть гуляет, хочет шкодить, пусть шкодит. Все лучше, чем выслушивать истерики. – Вальбурга, дорогая, ты совсем не следишь за детьми! – причитала очередная подруга, наливая полный стакан огневиски. Два замужества, два развода, три девочки, выросшие с бабушкой. Идеальная мать. – Одичают! Растут как сорняк! – Ничего, сорняк вырос, и они вырастут. – Неужто ты совсем их не любишь? Нет, любить леди Блэк не умела. Никого. Просто не выходило, не получалось, как бы она ни старалась. Ни мужа (на браке по расчету в свое время настоял отец), ни родственников, ни собственных малышей. У Снежной Королевы, и то в сердце было больше тепла. Отчего Вальбурга стала такой, не знал даже Орион. Она ничем не делилась, ни о чем не рассказывала, да и вообще редко произносила что-то, кроме монотонных ответов на вопросы. Красивая, утонченная женщина. Жаль, душа заспиртовалась. Орион был не лучше. Весь в карьере и любимом банковском деле, проводил на работе с семи утра до восьми вечера, приходил всегда уставший, молча ужинал, трепал по волосам сыновей и уходил спать. И так шесть дней в неделю. В воскресенье отсиживался у себя в кабинете или встречался с друзьями, – не такими подонками, как товарищи Вальбурги, но такими же любителями карт и дорогой выпивки. Чудесная семья, один другого краше. Так и жили. Отец работал, матери было все равно, дети росли. Вчетвером, веселой шумной компанией. Двое мальчишек и две девчонки – идеально и играть кучей, и делиться на пары. Они хотя бы были друг у друга. До поры до времени... Так вот, кухня. Ей никто не пользовался много лет. Когда в дом переехал Орден Феникса, все вымыли и вычистили до блеска, – теперь на ней хотя бы можно было что-то готовить, если повыбрасывать из шкафчиков баночки с неизвестным содержимым и осторожно обращаться с поломанной наполовину плитой. Не бог весть как удобно, но приловчиться можно. Сегодня в меню: жареный цыпленок, картошка со сметаной и укропом, рагу из ягненка, рыбный суп, пирожки с почками, на десерт – ванильные трубочки и домашнее клубничное мороженое. Пальчики оближешь. Готовить Молли обожала. Научилась, когда была еще совсем малышкой, четыре или пять лет, настоящий талант. За что ни бралась, все выходило великолепно. Прекрасная мать, прекрасная жена, кто угодно позавидует! Ужина в Ордене все ждали с самого утра. Сириус сидел в спальне и глотал слюни. Худой до безобразия, одна кожа да кости, бледный, словно только что достали из могилы. Хиляк. Изгой. Ублюдок. Наркоман. Пьяница. Как его только не называли. Сириус не курил и не пил. Ладно, иногда баловался сигаретами, но совершенно обычными, табачными, никаких наркотиков. Наркотики – зло, билет в один конец. Хоть чему-то научила непутевая мать, рассказала историю, как умер от героина ее брат. Спасибо, запомнил на всю жизнь. Почему он был всем так противен, за что его все так сильно ненавидели? Обычный мужчина – тихий, ласковый, нескандальный, ни на кого не закричит, не поднимет руку, дурного слова не скажет. Сидит в своем углу тихо как мышка, читает книги, рисует, никого не трогает, да и оправдан уже давно... В чем же дело? Небось Дамблдор опять постарался, распустил слухи, внушил всем, что он – Сириус – редкостная тварь. Чтобы больше даже не заикался о том, чтобы забрать Гарри из школы и увезти за границу. Преступление и наказание, в наказаниях Альбус был мастер. Добился-таки, падла, всего, чего хотел, взрастил на плодородной почве коллективную ненависть. И бежать было некуда, только обливать слезами подушку и вталкивать в себя одну за другой бесполезные успокоительные настойки. Боль нужно лечить, а не глушить анальгетиками; в случае Сириуса могла помочь разве что эвтаназия. Утром, если позволяла погода, Блэк уходил гулять. Рядом, в Мейденхеде, был красивый лесопарк, там он и проводил бóльшую часть дня, бесцельно слонялся по дорожкам, катался на качелях, когда не было детей, покупал в ларьке хлеб и кормил у озера лебедей. Единственная отдушина, единственное место, где он мог расслабиться и остаться наедине со своими мыслями, горем, ностальгией... Единственное место, где он был живой. Иногда ноги зачем-то несли в город – серый, облезлый, как с фотографий дедушки, сделанных в послевоенное время. С тех пор мало что изменилось. Все те же гнилые, насквозь проеденные плесенью стены, все та же тоскливая вереница однотипных прямоугольных домов, склеенных вместе, как брикеты детского пластилина, все те же меланхоличные, уставшие от жизни люди. Все тот же дождь. И тот же промозглый, вынимающий душу ветер. Хроническая депрессия. Сириус приходил домой уже поздно вечером, когда все разбредались по своим комнатам. Испуганно оглядывался, словно вор, на цыпочках проскальзывал на кухню, жадно пихал в себя остатки ужина, как наголодавшийся бездомный пес. Скорее, ешь все, что видишь, сюда может кто-то прийти, побить, отругать за то, что ты голодный. Дворовой шавке не дают со стола, ей положено жрать из мусорки. После Сириус шел мыться. Это отсюда пошел этот приятный вечерний ритуал – пенная горячая ванна, ароматическая соль и наколдованные восковые свечи вместо электрической лампы. Час (полтора, если повезет) абсолютного рая. В столь позднее время его никто не беспокоил, да и ванная эта была на самом последнем, четвертом этаже. Кому нужно лезть так далеко, если санузлов и внизу хватает, – Блэк никогда даже не запирался. А стоило бы. Потому что однажды его покой посмели нагло нарушить, вторглись без стеснения в личное пространство, выбив дверь ногой. В прямом смысле. В ванную, недовольно кряхтя, ввалился Снейп, включил свет и пошел к раковине мыть черные (видно, в мазуте) руки. Опять, неверное, разбил какие-то свои зелья, рубашка тоже вся в пятнах. Бедный Сириус от негодования и злости пошел красными пятнами – настолько возмутила его эта неслыханная дерзость. Уже покупаться спокойно нельзя, это, в конце концов, мой дом! – Эй! Какого черта?! Северус подпрыгнул на месте и резко развернулся, пронзая его холодным презрительным взглядом. Бездонные ониксы глаз отражали золотистое пламя свечей – танец чертей в аду. Сириус скривился от этой отвратительной ассоциации и поспешил отвернуть голову, вероятно, полагая, что Снейп, как Василиск – посмотрит, и мгновенно свернешься на полу ледяным окаменевшим рогаликом. – Блэк... – вязко, словно кто-то приклеил к пальцу уже пожеванную, серую, потерявшую весь вкус жвачку и медленно растягивает. Любимое занятие детей, хорошо бы потом еще засунуть кому-нибудь в волосы, вот смеху будет! И вот, сразу засосало под ложечкой, этот голос никогда не предвещал ничего хорошего. – В чем у тебя руки? – Не твое собачье дело. – И что ты делаешь здесь так поздно? – Принес зелья для Молли. – Одно, я полагаю, разбилось? Это не единственная ванная комната в доме. – Ближайшая к чердаку, куда я поставил коробку. Блэк сам не понимал, на что надеялся. На нормальную человеческую беседу? На то, что сможет растопить вековые остроконечные глыбы льда? Упадешь, проткнет насквозь – сердце останется на верхушке и истечет кровью. Чужая душа – потемки. У Северуса потемки были такие, что сам дьявол заблудится, переломает ноги и утонет в чернильном болоте среди снегов и скелетов убитых надежд, неразделенной любви, утопленного в слезах и мышьяке счастья. Северус вздохнул и взялся за дверную ручку, помедлив как раз столько, чтобы Сириус успел задать вопрос. – Почему? – Что? – Прошло столько лет, и ты знаешь, что я не виноват, почему? – Не виноват?! Вот это он зря. Зря открыл рот, зря ляпнул своим поганым языком, зря задел за живое. Зря продолжил, когда нужно было заткнуться и молиться, чтобы его теперь не избили до смерти. – Лили умерла, Северус, и в этом нет моей вины. Я знаю, ты любил ее, даже хотел жениться, но она выбрала Джеймса, так случилось, потом ее убил Волан-де-Морт. Я ни в чем не виноват, хватит ненавидеть меня так, будто это я увел ее у тебя и нанял Темного Лорда, чтобы перебить всю их семью. Да, я передал хранение тайны Питеру, но... Договорить мужчина не успевает. Рывком схваченные в кулак волосы, толчок, и он с головой уходит под воду. Глухой вскрик, мыльная рябь перед глазами, пузыри воздуха, слишком быстро вырвавшиеся изо рта. Легкие пусты – теперь он сможет продержаться не дольше тридцати секунд. Он пытается встать, но ноги беспомощно скользят по керамическому дну, отчаянно хватает Северуса за руки и одежду. Прошу, отпусти, я не могу дышать. Но тот держит крепко, давит на тонкую шею холодной стальной ладонью. Будто его топит сама Смерть. Наконец, хватка разжимается. Блэк выныривает, кашляет, хватает ртом спасительный воздух. Лицо в пене и розовых разводах крови – за четверть минуты он успевает разодрать его до мяса, пытаясь заставить нос дышать без кислорода или искусственно вырезать себе жабры. – А ну, повтори-ка, сволочь, что ты сказал! Ты не виноват?! Три... Два... Один... Повтор. И опять та же глупая ошибка. Воздух нужно экономить, поглощать понемножку, а не выпускать весь сразу, бездарь! Потопнешь ведь, идиота кусок! Бабушка постоянно ругалась, когда учила его плавать. Тупорылый, зла не хватает! Никогда ее не слушал. А надо было. Может, вышло бы из него тогда что-то путное, а не кусок сопливого недееспособного дерьма. На этот раз Снейп держит дольше. Не пятнадцать секунд, а полминуты. За это время у Сириуса в носу лопаются все сосуды. От страха, от бешеного выброса адреналина, от давления воды. Отныне он всегда будет запирать дверь. Всегда-всегда-всегда! "Wasserfolter" (в переводе с немецкого "пытки водой") считались одними из самых жестоких, только немцы еще добавляли льда, для остроты ощущений. Удушье, медленная мучительная смерть. Затем неожиданное спасение. И так, по кругу, раз десять, пока пленник не начнет говорить. Если все же молчит, тогда его топят по-настоящему. Блэка вытаскивают, когда в глазах уже стоит мутная предсмертная темнота. Одной ногой в могиле, еще немного, и сыграл бы в ящик. Северус стоит рядом, не уходит, борется с желанием достать из ванны, насухо вытереть и отнести в постель на руках. Мучить, а потом жалеть, вырос истинный абьюзер, отец был бы в восторге. – Ублюдок, – вместо этого выплевывает Снейп с горечью и быстро, почти бегом, покидает комнату. Ночью они с Сириусом плачут оба. Сириус жалеет себя, Северус жалеет себя и его. Проклятая война, проклятая любовь, проклятая жизнь. В одной руке стакан кубинского рома, в другой – мятая, стертая в двух местах фотография Лили. Пять минут молчания и немой душевной истерики, затем стакан летит в стену, а фото – в каминное пламя. Ни черта время не лечит. Эта падла царапает когтями там, где больнее всего.

***

– Ну-ну, тише, чего ты испугался? – ласковый, обволакивающий сердце охлаждающим противовоспалительным бальзамом голос мягко выдергивает за ниточку из зыбучих песков памяти и опускает на пушистое ватное облако. Трогает струны души бережными пальчиками, играя тихую успокаивающую мелодию. Снова тепло и надежно. Руки не топят, не удерживают под водой, только любяще гладят, прижимают поближе к груди. Теперь можно вынуть из ванны, растереть полотенцем, взять на руки и отнести в кровать. Все табу сняты, они больше не должны быть врагами и изводить друг друга колкими болезненными издевательствами. Нет, неправильно, это Северус изводил, Сириус всегда был жертвой. Последние два года так точно. Жаль. Потерянного времени, ненависти, которую не удалось укротить, невинного человека, которого он так долго мучил. Горько, несправедливо. Не зря отец в детстве звал подонком. Подонок и есть. Разбитую вазу удастся склеить, но трещины все равно останутся, не исчезнут, как ни старайся их скрыть. Остается только упаковать в пузырчатую пленку, поместить в сервант, закрыть на ключ и беречь как зеницу ока, чтобы не дай бог не рассыпалась снова. Она ведь такая одна, уникальная, купленная за баснословные деньги, а с ней так небрежно обошлись. Воды уже не нальешь, цветы не поставишь, можно лишь смотреть, сдувать пыль, неловко гладить подушечками пальцев цветное стекло и неустанно винить себя за неосторожность. – Сириус... – Снейп нежно перекатывает на языке родное имя, играет с влажными черными прядками, пропуская сквозь пальцы, как отливающие золотом шелковые ленты. Так приятно, будто чешешь котенка. Маленького, приблудившегося неизвестно откуда в ветреный дождливый день. Что, малыш, мяукаешь? Есть хочешь? Засунуть под плащ дрожащее тощее тельце, принести домой, отмыть от грязи (и где столько блох набрал?), налить в мисочку парного молока. Ишь, как изголодался! Теперь свой, домашний, выращенный в ласке и любящих руках. Сириус жмется, обвивает вокруг шеи ручки-веточки и жалобно стонет в грудь. – Болит что-то? Болит. Давно и так глубоко, что не достанешь, не залечишь, не прижжешь пульсирующую гнойную рану. – Нет. – Вода остыла, – Снейп тянется и открывает горячий кран. – Ты думал, я собираюсь тебя утопить? – Ты уже пытался однажды. – Сгоряча. И сам тогда очень сильно испугался и расстроился. Я не хотел этого, просто не смог сдержать гнев. – Да я не виню тебя. Нужно же на ком-то срываться. Блэк не желает слушать ни раскаяние, ни эти бесполезные, пропитанные насквозь тоской и жалостью оправдания. Ворошить прошлое – только глубже погружаться в колодец боли и пустых сожалений, в который раз осознавать, насколько нездоровые и неправильные их отношения, какие они чокнутые психи, – таким только в дурдоме и лежать. Проще накрепко зажмурить глаза, не думать, не вспоминать. Все в порядке, все так, как должно быть. Они познакомились в Сочельник в маленькой булочной, где пекли имбирное печенье и рождественские лимонные кексы, Сириус за барной стойкой перелил на Северуса кофе. Романтическая, по-детски невинная любовная история, свидания в самых красивых местах Лондона, ванильно-сахарные поцелуи, объятия, вечно переплетенные пальцы. У них двое усыновленных мальчиков, они не ссорятся и живут в любви и абсолютном счастье. Прекрасная сказка, которой никогда не существовало. – Сириус, я люблю тебя. Ухватиться за эти слова ослабевшими дрожащими руками, крепко держаться, как за единственный спасательный круг в ледяном штормящем океане, – только он поможет выжить, только с ним есть еще какой-то шанс. Если не захлестнет волной и не замерзнет сердце. – Залезай. Полосатая, ослепительная на фоне мрачности и затхлости тесного санузла желтая рубашка соскальзывает с плечей на коврик, за ней штаны – такие же солнечные, потом боксеры, и, наконец, Снейп опускается в ванну – худой (разумеется, не до такой степени, как Сириус), долговязый, весь покрытый уродливыми белыми рубцами. Неудачные эксперименты с зельями или отец так разукрасил? Вряд ли когда-нибудь расскажет. Блэк осторожно, будто опасаясь обжечь прикосновением, дотрагивается до одного, особенно длинного и глубокого, на груди, очерчивает грубые неровные края. Северус, в свою очередь, обводит по контуру маленькую чернильную звездочку над ключицей, – единственную татуировку, которую Сириус когда-то набил назло матери, просто, чтобы рассердить, вытащить из вечного анабиоза, заставить почувствовать хоть что-то!.. Без толку, мать лишь бросила бегло бесстрастный взгляд, поджала губы и вернулась к чтению уже сотого, наверное, детектива Агаты Кристи. Больше Сириус татуировок не делал. Не понравилось, мерзкое ощущение краски под кожей, и ничем уже, зараза, не выведешь! – Иди ко мне, – профессор разводит ноги и тянет Блэка на себя, прижимает спиной к груди, ловит в надежное кольцо рук. – Я сегодня не хочу... – Я тоже, даже не собирался. Просто полежим, я просто поглажу. Как преданный пес, целый день ждавший в одиночестве любимого хозяина, Сириус кладет голову Снейпу на плечо, смотрит с обожанием большими грустными глазами. Северус тихо укачивает, зачерпывает в ладонь воду и льет на спину, чтобы не замерз. Простая, человеческая забота. Та, что, казалось, уже давно умерла. – Мой бедный... Жалость. От нее хочется плакать. – Мой маленький... Вот это уже перебор. Да и еще и таким голосом, словно он смертельно болен! Слезы с нажимом давят на переносицу, а затем срывают барьер (тот самый, что должен делать Сириуса мужчиной) и катятся по щекам горячими хрустальными каплями. Кап-кап. Капли тают в пене, оставляя маленькие шипящие дырочки. Сириус любил так играть в детстве, – брызгаешь в пену водой и наблюдаешь, как в ней появляются крошечные норки, вроде там живут крошечные пенные мышки. Он брал игрушечных пластмассовых мышек и представлял, будто они живут под водой. Там же жили щенки, котята, динозавры и вообще все обитатели детской комнаты, кроме плюшевых игрушек, – их родители мочить не позволяли. Намочишь, можно сразу в ведро выкидывать! Ну как, почему? Размокнет и превратится в дерьмо. Даже если высушить, вместо мишки будет урод. – Чего ты? – Снейп испуганно наклоняется, берет в ладони лицо. – А зачем ты меня жалеешь? Ты же знаешь, как это действует. – Так действует, потому что еще не прошло посттравматическое стрессовое расстройство. И, в принципе, никто никогда не жалел. Хотелось ведь, правда? Конечно, хотелось. Ты и рук человеческих толком не знал, только "кнут", – "пряника" тебе не давали. – Ты жесток. – Ничуть. Просто говорю, как есть. Даже в детстве тебя не ласкали, особо не прикасались, поэтому ты сейчас так сильно хочешь на ручки, обниматься и нежиться. И пока ты эту потребность не удовлетворишь... – Можешь перестать меня унижать? – Я не унижаю. Объясняю с психологической точки зрения. – А ты думаешь, я всего этого не знаю? Злость, обида на себя и свою беспомощность, благодарность, притворяющаяся грубостью. – Так мне перестать? С ужасом почувствовать, как разжимаются сомкнутые на спине руки, поднимается опущенный на макушку подбородок. – Перестать жалеть, успокаивать? Нет. Нет-нет-нет-нет-нет! – Нет. – Почему? Если ты злишься и чувствуешь себя униженным. В конце концов, уже взрослый мальчик, пора научиться вести себя достойно, как мужчина. Сириус не хочет. Взрослеть, вести себя достойно, становиться мужчиной. Он хочет быть жалким и слабым, хочет быть ребенком, которому папочка целует разбитую в кровь коленку. Тише, солнышко, не плачь, сейчас все пройдет. Хочет капризничать, симулировать. Мне так плохо, я сейчас умру! Малиновое варенье прямо в кровати (самолетик летит!), пушистая грелка на животе, с любовью подоткнутое одеяло. Легче, сынок? Легче. Почитать сказку? Северус часто читает ему. Не сказки, конечно. Жюль Верн, Ремарк, Стивен Кинг... Все, что можно достать с запыленных ветхих полок личной библиотеки. Да, у Северуса такая есть, под нее он в свое время даже отвел целую комнату, когда увлекся чтением так, что сутками не поднимал головы. Потом времени читать не осталось. И готовить, хотя раньше он очень любил, и гулять, и праздновать Рождество. Позже уволился из Хогвартса, и время сразу освободилось... Теперь уже не было желания. Циклическая жизненная закономерность, мы или хотим, но не можем, или можем, но не хотим. – Шучу. Ты еще маленький, – Северус целует в лоб, потом в нос, потом в губы, вновь крепко смыкает на спине руки. Блэк мгновенно затихает, сползает вниз, укладываясь ему на грудь. Худощавый, зареванный, жалкий. – Все, все, – размеренные похлопывания по пояснице. Смешно, унизительно. Если бы кто-то увидел, дразнил бы до конца жизни. Что, Люсенька, может, тебя еще из бутылочки покормить? Сириус краснеет от этой мысли, но отстраниться не пытается. Слишком хорошо, слишком приятно, вот если бы еще... Да, вот так, вдоль позвоночника. Блэк мурлычет от удовольствия. Запрещенное, райское наслаждение. – Успокоился? – профессор усмехается, продолжая рассеянный массаж, но в какой-то момент нечаянно задевает одну точку под правой лопаткой. Там шрам – маленький, круглый, неприметный. Сириус дергается, почти вскакивает, резко вырываясь из объятий, словно его обдали кочергой, словно он почувствовал физическую боль от этого прикосновения, причем настолько сильную, что после осталась пульсация – распирающая, нестерпимая. В это место однажды вогнали спицу – толстую, острую, такую, какими обычно вяжут свитера из грубых шерстяных ниток. Раскалили зажигалкой и воткнули в нежное хрупкое тело где-то на три четверти. Адская, невыносимая боль, хуже Круцио, хуже разъедающего кожу воска, хуже металлической пряжки ремня, оставляющей на пояснице пылающее красное клеймо. Чтобы знал, чтобы больше не смел сопротивляться и звать на помощь. Погляди, Майлз, сейчас наша сучка подохнет от боли! Вон, какой дурниной орет, в жизни таких воплей не слыхал! Хладнокровный сатанический смех, мясистые руки, до опасного хруста в ребрах вжимающие в деревянную скамью. Смотри, не сломай ему спину, а то еще помрет, и нам срок продлят! Все давно зажило, затянулось, умный мозг, созданный для спасения человеческих жизней от слишком раннего умалишения из-за психологических травм, крепко запечатал пытку вместе с другими воспоминаниями из Азкабана в непроницаемую консервную банку и отправил на самую верхнюю полку кладовой. Если не лезть, не пытаться открыть, то о ней и не вспомнишь. Главное, не хватать бездумно, не трясти, не сделать случайно дырочки, чтобы не вытекло содержимое. Одно небрежное касание, и в подсознании включается сигнал тревоги, – бежать, прятаться, драться за жизнь до последней капли крови. Инертная, бесконтрольная реакция, первобытное чувство страха. – Чш-ш... – Северус сгребает в охапку, качает на руках, отчаянно пытается предотвратить подступающий приступ паники. Забыл, кусок ублюдка, что там нельзя трогать! Как можно быть таким невнимательным?! – Прости меня. Прости, пожалуйста. Я не хотел. Дыхание Сириуса выравнивается. На этот раз вовремя среагировал, опасность миновала. – Поцелуй меня, – робко, словно они четырнадцатилетние подростки на первом свидании, просит Блэк. Снейп целует, накрывает своими теплые соленые губы и в неземном блаженстве смыкает веки. Висящие под потолком свечи, играющие на водной глади янтарными бликами, ароматная пена, израненные сердца, бьющиеся в унисон. Если на минуту забыться, перестать думать о залитых кровью и слезами дорожках, которые привели их к этому нелогическому завершению, можно легко поверить: они познакомились в кафе в ночь перед Рождеством, Сириус не удержал чашку и перелил на Северуса кофе. – Извините! – тонкие, наспех надерганные из диспенсера ресторанные салфетки, подрагивающие от волнения руки. Нет, этим не вытрешь, не впитается, только останутся белые разводы. Джинсы купил только вчера, за сорок фунтов! Теперь кидать в стирку. А какой этот неуклюжий мужчина красавец, прямо кукла из Плейбоя! Такие разве существуют, – здесь, в туманной бесцветной Англии? Наверное, иностранец, приехал в Лондон на Рождество. Хотя явно носитель, акцент британский. А одежда американская: красный свитер с оленем, надетый поверх синей футболки (футболка, очевидно, тоже с какой-то мультяшкой), черные скинни и длинная лимонная парка, как плевок в глаза. Невиданная для англосаксов роскошь, неприличная летняя сочность, срамная вульгарность, в конце концов! Где строгие брюки, белая рубашка и чай в пять часов? Северус тоже, конечно, вырядился, – джемпер этот, с елочками, напялил, куртку сиреневую купил, можно было выбрать что-то менее броское. Серое, пресное, нормальное. На них обоих пялились, как на конченых наркоманов или проститутов. Встретились два одиночества. – Мне так стыдно! Нервничает, мальчишка. Сколько ему? Двадцать, двадцать пять?.. Выглядит совсем молоденьким. Личико бархатное, маленький, вздернутый кверху носик, кудри пышные, как у импортных Барби из Штатов. Детская внешность, детская худоба, детское рассеянное поведение. Абсолютный болван. – Ничего. – Ну как же! Штаны Вам испортил! Растяпа! Северус смеется. Смешно. Парень этот смешной, свитер у него смешной, смешная, нелепая суета. И кольца на пальце нет. Не женат. – Постираю. – Я заплачу за Ваш кофе. И, умоляю, простите еще раз, – Сириус, пылающий от нервов и смущения, тянется в карман за кошельком, но Снейп ловит его руку. И мир рассыпается на миллионы цветных осколков. Сказочное начало прекрасной сказочной истории. Как в сопливых мелодрамах про сопливых студентов. Северус ненавидит мелодрамы и давно не верит в сказки. – Ты любишь меня? – сонный, разомлевший от убаюкивания и горячей воды Блэк поднимает на него жалобный взгляд. Каждый раз один и тот же вопрос. Каждый раз один и тот же ответ. – А у меня есть выбор? Выбор был и есть всегда, и люди выбирали бы рациональнее, если бы можно было вырезать сердце. Как грыжу или аппендицит. Одна операция, и боль сразу проходит, возвращается объем движений и жизненные силы. Легкость, долгожданное облегчение. Фух! Но так далеко медицина, к сожалению, пока еще не шагнула. И телом все еще правит душа. – Ну конечно, люблю тебя, дурака, кого же мне еще любить? Сириус улыбается. И эта улыбка единственное, что все еще спасает Северуса от безумия.