>> Судьбы<<

Мустафар стал переломной точкой в падении Кина. Боязнь потерять ту, которую столь неистово обожал. Но любил ли? А каково это — любить? Переживать за предмет любви? Было и такое. Любовь? Кин не знал ответа. Стоя напротив ошарашенного встречей со своей копией Энакином Скайуокером, Кин отстранённо понимал, что вот просто не готов он больше делится с этим образцом порядочности и девичьих мечтаний. Скайуокер перебьётся. Утрётся и самоустранится куда подальше от набуанки, оставив её на попечение более удачливого соперника. — Э… Кто ты? — просипел джедай, стискивая рукоять сейбера. — Тень твоя, вот кто я, — устало кривится в ответ Кин. Он устал, морально устал. То, что он сотворил в Храме Ордена застряло внутри колючим комком. Но что воспитал в нём Палпатин, так это верность слову и клятве. Сидиус через свои клятвы не переступал, так и другим не давал. Парадокс. — Ты похож на меня… Кин слабо морщится: началось сюсюканье и метание. Вот склонен к этому Энакин, что не говори. И Кин раскрывается навстречу Силе, вперив глаза в расширившиеся глазёнки собрата по несчастью влюбляться в нужную Кину особу. — С-ситх! — Он самый, если углядел таки. Знаешь, может ты облегчишь мне задачу и сам в лаву прыгнешь? Хотя помочь я могу, даже с удовольствием. Величайшим. Скайуокер отшатывается к своему истребителю, сильно сжимая пальцы протезированной руки на рукояти пока не активированного сейбера. В его глазах смятение и в чём-то Кин его понимает: мало кому нравится начинать бой с… самим собой. И ему надоедает ждать. — Падме привет передаёт и велела тебе передать, чтобы ты забыл её. Она осталась довольна моим визитом к ней. Дурашка, всё продолжает во мне тебя искать, — Кин обаятельно улыбается, уловив, что доходит до Энакина правда туго. — Ты!.. — И ты тоже, — кивает Кин, развлекаясь. Ну давай! Сколько осмысливать-то можно прописную истину?! Вот же тугодум, а? — Тебе что, жалко, а? Дама в самом соку, вон на двоих хватает — и не рассыпалась от усилий… Скайуокер силён. Кин встряхивает головой и криво улыбается уголком разбитых губ. Но вот только сам Кин тоже не из слабосилков. И бой на Мустафаре начинается. Но увы, не так заканчивается, как планировал Кин. И трепыхаясь на раскалённом мустафарском песке, парень понимает, что это конец. Вот конец как есть. Всё — аут. И Кину становится ясен план владыки Сидиуса, и это знание вырывается из него почти истерическим смехом. Энакин смотрит на хохочущего парня в тлеющей одежде. Скайуокер лишил его обеих ног, почти всего искромсал в ярости попранных мечтаний, а тот… Смех перешёл в вопль боли, когда такая же шевелюра этого ситха вспыхивает, как и одежда. И Скайуокер не выдерживает, скатывается по сыпучему горячему песку к сгорающему заживо парню, порывом воздуха пытаясь сбить пламя. Синие глаза этого незнакомца полны боли, эту боль Энакин ощущает как свою. И он принимает странное для самого себя решение. — Задержи дыхание! — рычит он, создавая силовой контур и заставляя воздух выдавиться за его пределы. Огонь вынужден сдаться. Впрочем, как и этот странный парень. Энакин и сам не понимает, зачем спасает соперника. Внутри словно та самая термоядерная дверь распахивается, за которой живёт его неуправляемый дар. И этот дар толкает его к всхлипывающему от смеха парню, когда смех после переходит в вой боли. Боль полосует заживо, Энакин всхлипывает и кубарем катится вниз, пытаясь помочь умирающему от боли. И невольно делится не только силами, но и оттягивает его боль на себя. Он умеет быть щедрым, хотя вот с этим вот… Странно. Ведь ситх же, он причинил боль самому Энакину, а… Скайуокер просто не мог оставить сгорать на песках безжалостного Мустафара красивого прежде парня, так похожего на себя. Почему-то через это переступить Энакин никак не может, хотя вбитые в подкорку правила Ордена требуют убить ситха. А что умирающий — ситх, у Энакина сомнений не вызывает. Тело безвольно, оно тяжело, а спёкшаяся кожа саднит… Энакин выпрямляется, почти падая на колени, втягивает ядовитые взвеси и старательно создаёт щит, отстраняясь от боли в чужом теле, которое воспринимается как своё. Бред! И вновь тащит просто на чистом физическом усилии тяжёлое безвольное тело на насыпь. Подальше от лавовой реки, в которую надо бы столкнуть обрубок, бывший полным сил парнем. Так было бы гуманнее, по-джедайски, что ли? Сила молчит и не торопится помогать своему мятежному отпрыску и ревнителю Света, она словно за стеной сейчас, такая родная, терпеливая. Заинтересованная. Так что Энакин столь же старательно тащит на одном упрямстве соперника прочь. Вкалывает ему весь комплект скорой помощи при болевом шоке, оттягивает веко. И понимает, что надо скорее везти парня в медцентр, где окажут помощь по профилю. Вот только ему такой возможности не дают, Силу начинает заволакивать даже не тьмой, а Тьмой. Эта Тьма перекрывает воздух, перехватывает дыхание и Энакину физически плохо. — Уходи… — сипит растрескавшимися губами почти умирающий Кин, поняв, что Палпатин не оставил своим вниманием погибающего ученика. — Убьёт… — Но… Поймёт же! — Энакин отчаянно оглядывается, ища пути отступления. — Скажу, что… Найду что… — парню мучительно больно, даже не смотря на вколотые препараты. Он прикрывает глаза. Шепчет безнадёжно: — Убирайся! Скайуокер оглядывается единожды, почти перевалившись через гребень. Синие глаза раненного провожают его с тоскливым выражением в глубине и Энакин принимает решение найти этого незнакомца позже. Если тот выживет. Кин смотрит вслед уходящему джедаю, испытывая все муки ада. И физическая боль была почти ничто на фоне всего остального. Ведь Скайуокер остался живым и полным сил, он придёт к Падме как ни в чём не бывало и… А что ждёт самого Кина? Сидиусу нужен полный сил ученик, а не обрубок. Ликвидирует? Этот вполне может. В целях профилактики. Кин не питает пустых надежд, слишком хорошо знает предприимчивого ситха-старшего. Боль волной захлёстывает сознание и Кин рад, что ему осталось немного. Жить инвалидом ему не по себе, слишком усилие нужно огромное, чтобы заставить себя жить. — Мой мальчик! — ледяные пальцы скользят по израненной плоти, причиняя намеренную боль, чтобы вырвать сознание на поверхность. Кин бесконечно устало открывает потухшие глаза, смотрит в ледяные глаза Сидиуса и видит мелькающие в них обрывки мыслей, сомнение и всё же… Всё же. Надеется. В нём всё бунтует против смирения и он твердит себе, что сможет, что сумеет! А что «сможет», что «сумеет» — самому кто-нибудь подсказал. — Ты будешь жить, Дарт Вейдер, — всё же решительно постановляет будущий Император, ложа сухонькую руку на грудь полуживого трупа. И Кин устало смыкает веки, не в силах выдержать пытливый, вопрошающий взгляд колючих глаз. Воля самого этого Вейдера владыку ничуть не интересует. И Кин вновь принимает это как должное. Краткая передышка и допрос начинается уже на Корусанте. Кин вял и инертен, он рассказывает как прошёл бой с Энакином Скайуокером и чем закончился. Смертью Скайуокера. А после прибыл Кеноби… — Ты уверен? Откуда он мог узнать, где ты будешь? Вернее, где будет Энакин? — Я по глупости сказал Падме… Скорее всего этот пронырливый джедай наведался в её квартиру. Давно подозревал, что Оби-Ван в курсе шашней своего бывшего ученика. Император мелко кивает, довольно потирая руки: — Да-да, у меня есть такие сведения. И? Почему не добил тогда тебя? Обычно Кеноби не оставляет после себя живых ситхов, — неприятные золотистые глаза уставились на лежащего лорда. Кин опускает веки, а видит глаза Скайуокера. Вот же пристал! — Вы вовремя прибыли. У него уже не оставалось времени, чтобы меня добить, — кривит губы лорд, желая тут же расползтись амёбой. Морально он подавлен больше, чем физически. И роль свою теперь понимает чётче, чем прежде. Слуга с немалыми возможностями. Просто слуга, не ученик, которому доверяют. Значит, будут проверки и на верность, и на терпение. Кин слишком знает жестокую сторону Палпатина: ты необходим лишь до того момента, пока приносишь ситху пользу. А дальше — в расход. Время идёт, Кина восстанавливают до приемлемого уровня, чтобы уже сейчас начал приносить пользу. Вот только было подозрение у Кина, что Палпатин ожидал совершенно другого видеть на песках Мустафара. И это неприятно признавать. Кажется, обязан был там остаться Энакин, а не Кин. И Палпатин лишь использовал то, что досталось ему. Но Вейдер принимает ложь за правду, невозмутимо внимая пространным речам Императора. За прошедшее время, за всеми передрягами, в какие попал Кин, исчезает из поля зрения ИСБ Падме Наберрие, просто растворившись среди миров Империи. Мало того, после объявления, что трёхлетняя война закончилась, активизировались все мрази разом: от пиратов до сенаторов-губернаторов, почувствовав, что власть сосредоточилась на центре и среднем кольце. Кина, вернее Вейдера, Палпатин без зазрения совести выпнул в большой мир, вручив приказ, что отныне лорд его правая рука, а значит, милейший, работаем. Работаем, вам сказано, а не глазками лупаем! Императора ничуть не смутило незнание Кином сути приказанного. Это Скайуокер был генералом, это он с военными на одной ноге! Флот для Кина был тайной за семью печатями! И как при таком раскладе наводить на периферии порядок? Когда и каким образом рядышком образовался этот самый Э.Скайуокер, вроде бы погибший смертью жесточайшей, изменившийся до неузнаваемости, судя по всему перенёсший несколько мучительных операций, чтобы изменить внешность, Кин не знал. Судя по всему, Энакин решил, что его противнику и сопернику неудачливому помощь потребовалась и вот — прибыл. Втёрся в доверие кому-то, пить дать, Силу, гад, использовал без зазрения совести. Джедай? Ой, нет! Это что-то похлеще будет. Но пока не ситх. Пока. И глядя сквозь окуляры маски, Кин понимал, что признателен. Энакин изменился, очень. И не внешне. Внешнее — напускное, его можно сменить. Изменился Энакин внутренне, сильно изменился. Они остались вдвоём, приказы Вейдера теперь, спустя некоторое время, больше никто не брался оспаривать. Когда была необходимость, Кин мог стать безжалостным. Это не трудно. — Почему ты убил Храм? Там остались лишь раненные и юнлинги, — шелестит шёпот Скайуокера, сумрачно смотревшего на сжатые в кулаки ладони. — Есть такое слово — приказ. Этот приказ был неоднозначен: либо — либо. — Убийство многих — на что? — Обмен на жизнь Наберрие. Она была на прицеле у Императора. У меня нет таких принципов, как у тебя. — Их у тебя вообще нет! Ты хоть в курсе был, что она была беременна? — неистово шипит Энакин, вперив холодные глаза в окуляры маски. И то, как взволновалась Сила, даёт ответ прежде, чем Кин обретает возможность что-то просипеть. — И кто отец? Ты? — А ты отыскал Падме, чтобы вопросы такие задавать? Ребёнок должен быть при ней. Если она ещё жива. Кин сейчас рад, что на лице маска. Он прикрывает глаза, вспоминая и… Внутри, вот сейчас, после слов бывшего соперника грозовой тучкой кучерявится твёрдая уверенность, что набуанка жива. А ребёнок… Сперва найти её, о ребёнке спросится впоследствии. И пусть внутри корчит от болезненного спазма, что раз двое они на одном теле отметились, то и отцом мог стать один-единственный. А Скайуокер не останавливается на достигнутом, он устраивает разнос по поводу флота, довольствия солдат и офицерского состава. Ему не нравится буквально всё, а Кин и без того устал. — Давай, займи моё место — и действуй! — рявкает ситх раздосадовано, когда порог терпения им достигнут. И то, как нехорошо скалится Скайуокер, заставляет Кина ошалеть. — Да ты сбрендил! — Интересное предложение, от которого я отказываться не буду. Но на время. Боюсь, тебе придётся подыгрывать мне, милорд, ибо с Палпатином я связываться не желаю. Согласен?