Любовь божественному противоестественна

      «Юный Дубей... Ты только что признался мне в любви?»       В тот день Амрит, кажется, едва заслышав эту реплику, мигом покинул библиотеку, оставив за спиной и Рэйтана, и чёртов стол, и размазанную по нему собственную гордость. Вот только эти же самые слова какой день без счёта вертятся в голове подобно назойливым цикадам, не умолкающим ни на минуту.       Амрит то и дело срывается на подчинённых, то и дело каждодневные обязанности пуджари почти терпят крах. В очередной раз. И всё по той же глупой причине. Всё из-за одного... даже не человека. Какая глупость.       Амрит до скрипа сжимает зубы, дёрнув головой, будто пытаясь отогнать навязчивые мысли, с которыми мириться он не готов. Он сидит в той самой злосчастной библиотеке, но теперь в полном одиночестве – впрочем, Риши особо не протестовал, ещё в дверях завидев мрачное лицо наследника брахманов. Он даже не знает зачем снова сюда пришёл, что хотел сделать или кого хотел увидеть. Рэйтана он с того момента избегает намеренно, а тот, кажется, в свою очередь, особо встречи и не ищет.       Горькая усмешка лезет на губы. Действительно – можно ли было ожидать иного от этого полубога? Полубога, уже однажды раненного смертным.       Амрит злится. Злится на себя за собственную слабость, за откровения, слетавшие с губ в тот жаркий вечер. Злится на себя за то, что ему было хорошо – до дрожи и до покалывания под сердцем. И если с первым понятно, то природу второго Амрит упорно отрицает.       Влюбиться в заведомо недоступный вариант – не в правилах Амрита.       Он злится и на Рэйтана. Хотя есть ли смысл злиться на бессмертное создание, прожившее в десятки раз дольше, чем сам Амрит? Смысла никакого, но Амрит злится.       Он помнит каждое слово, каждый взгляд, а каждое движение и касание до сих пор фантомно ощущаются кожей. Амрит злится на парадоксальность судьбы.       Стены библиотеки начинают давить воспоминаниями, очередная попытка разобраться в себе и в происходящем с треском провалена, и Амрит поднимается с места с тяжёлым вздохом. Ему нужно поговорить с Рэйтаном. Как это делают все взрослые... люди между собой. И поговорить он намерен именно сегодня, им ещё много лет работать вместе, и лишние недопонимания ни к чему. Имеет смысл разъяснить произошедшее, списать всё на помутнение рассудка от пересечения сильных энергий.       Амрит и сам в это почти верит, но, идя к выходу, всё же частью сознания боится утонуть сегодняшней ночью в тёмных, как она сама, очах.       А сегодняшняя ночь – ночь Шивы. Долгожданный праздник для всех поклонников и шиваитов. Амрит знает, что Рэйтан там будет. Рэйтан обязан там быть – или так хочет надеяться сам Амрит, запихивая куда поглубже противную мысль о том, что Рита-Шива вместо своих дел может снова закрыться в мире своих грёз, страданий или чего он там делал после отъезда этой британки. При своей-то должности Амриту на таком празднике делать нечего, впрочем, нет и желания.       Наличие которого Амриту всё же приходится подтвердить, стоит ему оказаться на широкой площади, заполненной людьми в традиционной одежде – они веселятся, носят подношения, восхваляют Шиву... и именно желание увидеть его аватара заставляет Амрита неприкаянно топтаться на месте, разглядывая то людей, то сгущающиеся сумерки на небе. Впрочем, держится он вполне уверенно, и люди, которым он известен, лишь косятся и обходят стороной, но вопросов не задают.       Амрит и самому себе на вопрос ответить не может. В этот вечер ему плевать на направления религий и правила – он привык делать то, что хочет. И получать что хочет.       Так что он лишь вальяжно приваливается спиной к стволу раскидистой айвы и продолжает наблюдать за людьми, их яркими одеждами, за всевозможными подношениями; он слышит обрывки их фраз, но не слушает.       Слух упорно вылавливает лишь одно слово. Одно имя.       С каждой секундой ощущение собственной глупости от спонтанной идеи прийти сюда нагнетает, но Амрит упорно держит лицо. До момента, пока поодаль, движимые порывом вечернего тёплого ветра, не мелькают чёрные длинные волосы.       У Амрита странно спирает в груди, пока он наблюдает издалека, смутно полагаясь на тень айвы, за столь знакомой сдержанной улыбкой Рэйтана, который с кем-то беседует. Они ведь уже виделись после того памятного дня – но именно сейчас, в закатных лучах и праздничных красках, для которых Рэйтан словно создан, у Амрита спирает в груди неизбежно.       Он спешит запоздало отвернуться, теряя былую уверенность перед предстоящим разговором. И даже начиная жалеть о том, что вообще пришёл сюда.       Северный район Калькутты, где по улицам расстелился праздник, являет собой кружево из всевозможных нитей, переплетающихся между собой. Радость бегающих тут и там детей, злость конкурирующих продавцов, надежды, мечты, печали и сожаления. Так много людей обращает взгляды к небу, будто пытаются найти там ответ на свои чаяния. Рэйтану жаль, что небеса – это всего лишь кислород и облака. Хоть и красиво.       Он внимательно смотрит на краешек закатного солнца, что скрывается на западной стороне площади. В небе переплелись синий, красный, розовый и голубой. Люди обязательно придумают, как посчитать простую красоту природы божественным знаком.       Рита-Шива – аватар порядка. Тот, кто обязательно должен присутствовать на празднике, сдерживая от разнузданности и следя за проведением ритуалов. Впервые главное дело его жизни тяготит, ложась на плечи незримым грузом. Мысли уплывают прочь и от непростых человеческих судеб, и от простых человеческих разговоров. Один из старых жрецов-шиваитов ведёт с Рэйтаном уважительную беседу о божественном пути, но тот едва слушает. Рита-Шива слышал это много раз, и каждую фразу он знает наперёд.       Думы блуждают эфемерными облаками на постепенно потухающем небе. Так тухнет и боль, причинённая ею. Сначала ноет, потом лишь саднит где-то в груди. Однако по окончанию своих страданий Рита-Шива не видит ничего, кроме молочного тумана тысячелетнего божественного бытия. Могут ли боги уставать? Конечно же нет.       – Как Вам господин Дубей? – вполголоса интересуется жрец, приглаживая седую бороду. – Молод и горд, что Девдас в его годы.       Рэйтану даже не нужно оборачиваться, чтобы выделить энергию молодого Дубея из прочих. Способный видеть ауры людей, Рита-Шива и без того отметил в этой сильной энергии целый светофор чувств. Красный, синий, зелёный. Гнев, печаль, зависть.       – Проявите уважение к пуджари, что пожаловал на праздник, – бесцветно подмечает Рэйтан. – Всё же, он даже облачился подобающим образом.       Жрец отвлекается на высматривание богатых одеяний, но когда возвращает взгляд, то натыкается на пустоту. Рэйтан исчезает за стайкой танцующих девушек, чьи игривые потоки цепляют разум невесомыми пёрышками.       Вся площадь, где сплетаются всевозможные нити энергии, напоминает украшения на красивых сари неугомонных танцовщиц. Амрит Дубей – центр этого узора, ведь он даже не пытается скрывать своё состояние.       Отводя от себя лишние глаза, Рэйтан обходит айву и убирает с пути ветку с овальными ароматными листьями. Амрит не слышит его тихую поступь.       Зачем же он пришёл? Путаница в юношеских мыслях и чувствах едва ли касается разума бога, привыкшего к подобным вспышкам.       Рита-Шива думал, что привык. В том числе, с ней. И теперь туман бессознательного спокойствия – это единственное, к чему стоит стремиться.       – Что здесь делает в такую ночь жрец богини Кали? – спокойно спрашивает Рэйтан, излюбленным жестом складывая ладони перед собой.       Амрит дёргается, как обожжённый, стоит глубокому низкому голосу раздаться совсем рядом. Он спешно оправляет полы тёмно-сапфирового шервани, скрывая в этом жесте непривычную нервозность, вдруг нахлынувшую с новой силой.       — Я...       Амрит теряется лишь на пару секунд, прежде чем полностью развернуться к Рэйтану лицом и растянуть губы в уверенной ухмылке.       — ...пришёл проведать своих друзей.       «Друзей» – так это теперь зовётся?       Амрит нервно дёргает уголком рта, но лицо продолжает держать – думать о том, что с полубогом такие проделки не сработают, он не хочет.       Ещё больше он не хочет себе признавать, что позорно испугался. Явился на Маха-Шиваратри с намерением поговорить, а теперь даёт заднюю, за что вновь на себя злится. Тем не менее, он скрещивает руки на груди и неотрывно глядит в тёмные глаза Рэйтана. Он силится найти там ответ, он хочет видеть там эмоцию... и он видит целое ничего, возведённое в абсолют, в этих всепоглощающих глазах. Ни единого намёка на то, что между ними происходило хоть что-то.       Рэйтан не меняет позы, но поворачивается, чуть склонив голову набок. Он внимательно слушает. Примерно как и всех на этом празднике, кто решился и решится с ним заговорить, а вернее – кому Махадева позволит хотя бы увидеть себя. От его внимания не укрывается, как видоизменяются очертания чужой ауры. Амрит Дубей, что раскрытая книга, но очень, очень старается спрятать поглубже яркие эмоции. Не сдержавшись, Амрит отводит взгляд, устремляя его в тёмное небо – лучше созерцать недостижимые звёзды, что так далеко, чем пытаться сейчас искать ответы в этих глазах, что недостижимее самой дальней из всех звёзд. Похоже, он действительно зря явился.       От вида Рэйтана, облачённого в ритуальное одеяние из лёгкой ткани, так красиво прилегающей к подтянутому телу, и от его глубокого внимательного взгляда, в котором нет ничего, легче не стало. Там нет ничего, кроме холодных северных ветров, что родом не из жаркой Калькутты, и что силятся сбить Амрита с ног и разорвать на части, начиная с рёбер, под которыми начинает знакомо и так неприятно резать и саднить. Для Рэйтана произошедшее ничего не значило? Все его слова, все его действия – всё было лишь под влиянием губительной энергии, в состоянии аффекта?       Теперь Амрит это понимает окончательно, и вновь поражается своей глупой, своей человеческой, почти детской наивности. Тем не менее, только шире ухмыляется на свои безрадостные мысли, не отрывая взгляда от далёких звёзд. Рэйтан ловит себя на мысли, что смотрит слишком уж отстранённо, так что едва заметно кивает в подчёркнуто сдержанном уважении. С таким он привык отвечать всем Дубеям, и за вежливыми жестами не таится ничего, кроме погружённости в собственные мысли.       Рэйтану очень сложно представить Амрита среди компании «друзей». Тот и с двоюродными братом и сестрой особо не возится, всё стремясь поскорее повзрослеть. В какой-то мере юный Дубей повзрослел. Рэйтан рассматривает его лицо, словно картину в музее. Так же неспешно и вдумчиво, пока видит за ладно скроенной маской вразнобой копошащиеся сомнения. Для этого и великих сил не надо – достаточно пожить несколько тысяч лет. Человеческие эмоции, что светлячки в саду. Они вспыхивают ярко, исчезают так же быстро, но момент их сияния по-своему прекрасен.       — Я пойду... Друзья где-то в толпе, нужно их найти. А тебе, Рита-Шива, – Амрит уверенно, но слегка неловко похлопывает по его плечу, — Успехов во всех ритуалах и благословения всех божеств.       Звучит с едкой иронией.       Амрит отдёргивает руку от плеча Рэйтана слишком поспешно – от мимолётного прикосновения, первого с последней их встречи, на кончиках пальцев ощущается незримая искристая энергия. Её слишком мало, чтобы вообще обращать внимание. Слишком мало, и потому ему хочется больше.       Рита-Шива едва заметно хмурится на такой жест. Реакция на наглость и дерзость быстро сменяется ровной гладью спокойствия. Юнец и сам сообразил, что определённые черты не стоит переходить. В этот раз сообразил. А в тот?       Звёзды не могут ранить своим холодом, пока находятся далеко. Возможно, и Амриту не стоит приближаться к Рэйтану. Не сейчас, когда воспоминания ещё живы и волнуют его грудь против собственной воли. Он отворачивается, вглядываясь куда-то в толпу и старательно контролирует все потоки собственной энергии, что так сильно стремятся выйти из под контроля.       – Благодарю.       Рэйтан прикрывает глаза и кивает. Он полностью уверен, что несдержанный юноша побудет в своих терзаниях ещё неделю. Максимум, две. Именно столько Рита-Шива даёт человеческой страсти. А к людскому благоговению перед божественной силой он привык.       Махадева расправляет праздничные одеяния одним движением ровных плеч и делает несколько шагов к пёстрой толпе, разжёгшей множество факелов в сгустившихся сумерках. Он замирает вполоборота, отчего гладкая волна распущенных волос сползает с плеча на грудь.       – Любая ночь слишком темна, если ты не ищешь свет, – Рэйтан неотрывно смотрит в изумрудные глаза. – Эта не станет исключением. Наслаждайся праздником, Амрит Дубей.       Плавно отвернувшись, он проскальзывает в толпу, окружаемый танцами, огнями, смехом в ту же секунду. Множество людей дают Шиве целый океан энергии, и воспоминания о сладострастных стонах, слетающих с губ юного пуджари, быстро растворяются в нём невесомой пеной.       Амриту хочется броситься вслед за его удаляющейся спиной. Схватить, развернуть, прижать где-нибудь, что угодно – но хочется добиться чего-то более... человечного. Не дежурных фраз, не вежливых полуулыбок, и не этого всезнающего взгляда.       Неотступная злоба растекается по жилам, пока Амрит наблюдает за статной фигурой Рэйтана, плавно поглощаемой толпой. Вокруг много огней, много звуков и голосов, много смеха, звучащего словно под толщей воды. Ветер приносит с собой ароматы масел, трав и смолы, но Амрит чётко выделяет лишь ноту ладана, который он, ещё чуть-чуть, и обязательно возненавидит.       Лишь поджав губы, Амрит разворачивается, не глядя направившись в противоположную сторону. Бессильная злоба столь губительна, но хуже неё лишь неспособность до конца разобраться в себе.       Неведомо сколько он бесцельно шатается по празднику, одним своим видом, кажется, отпугивая несчастных шиваитов. Он старается отвлечься, но не находит себе места, а навязчивые мысли не покидают голову. Стайка танцовщиц кружится в изящном танце совсем рядом, Амрит засматривается скорее рефлекторно, и при взгляде на яркие ткани и звонкие украшения в голову лезет лишь... она.       Ну конечно. Как Амрит мог поверить в то, что их случайная непредвиденная связь с Рэйтаном заставит того позабыть об Амале? Которая, даже находясь в Лондоне, умудряется портить жизнь одним воспоминанием о себе.       Амрит понимает, что глядит в пустоту неопределённое количество времени – танцовщицы разошлись, толпа плавно сместилась в сторону. Вокруг стало тише, слышно потрескивание горящих факелов, шелест айвовой листвы, и собственные мысли становятся громче. Злые, запутанные мысли. Амрит косит усталый взгляд в сторону, наблюдая за движением толпы. Время подношений и ритуалов во славу Шивы.       Ноги сами несут Амрита в этом направлении, он останавливается лишь на миг, когда навязчивая торговка предлагает приобрести что-нибудь в дар Шиве – Амрит дарит ей свой самый ледяной взгляд. Испуганная женщина молча отскакивает с дороги, и Амрит всё так же настойчиво направляется вперёд. Он останавливается чуть поодаль от восторженной толпы и переводит взгляд на источник всеобщего внимания.       Среди статуй Шивы, всё тех же ярких красок и огней факелов, внимание привлекают лишь пряди длинных тёмных волос, отражающие блёклый лунный свет. Амрит засматривается на Рэйтана неизбежно, совсем неприкрыто – но об этом он не задумывается.       Какой бог не любит праздники в свою честь? Вот и Рита-Шива, даже будучи лишь носителем божественной энергии, позволяет всеобщему обожанию окутать себя со всех сторон. Красочное шествие уносит дальше, стирая с глаз долой и его сожаления, и его смутные терзания. Она ушла, её больше не будет. С этим смиряется Рэйтан Вайш. С этим смиряется даже Махадева Рита-Шива.       Двое девушек неподалёку с улыбками выкладывают листья у грандиозной статуи, украшенной гирляндой из живых цветов. У скрещенных ног медитирующего каменного Шивы собралось немало подношений.       – ...твой аромат слишком сладкий! – слышится девичий голос. – Махадева будет недоволен.       – Много ты знаешь! – капризничает её подруга и устраивает поверх листьев баночки с аромамаслами.       Рэйтан наблюдает, как обе девушки складывают руки в молитве. Слегка улыбается – и на секунду статуя мерцает глубоким синим светом, привлекая восторженное внимание окружающих. Из подношений он и правда предпочитает более терпкие ароматы, чем громко хвастается спорщица, пока вокруг её благовоний рассеиваются мелкие голубые искры.       – Снизойди, Махадева! – радостно кричит мужчина за плечом Рэйтана.       Толпа подхватывает, дружно закручивается в новый всеобщий танец, получив благословение. Люди, порой, очаровательны. Конечно, им свойственно делать ошибки, но их преданность и искренняя любовь наполняют Рэйтана всё новыми источниками сил.       – Господин Вайш, я говорил вам, что пришло время представить моего внука, – звучит откуда-то сбоку голос главного жреца.       Махадева плавно оборачивается, окинув взглядом старика и едва оперившегося юношу подле него. Рэйтан помнит того ещё маленьким мальчиком, и теперь узнаёт лишь по огромным блестящим глазам, полным всё той же всепоглощающей любви и преклонения. Это семейство водит с Рэйтаном Вайшем близкую дружбу испокон веков и всегда знает, кто перед ними.       Юноша глубоко кланяется и вновь выпрямляется, сжимая в руках длинные чётки. Невооружённым глазом видно, как тот поклоняется не столько Шиве, сколько его аватару порядка. Даже волосы отрастил и уложил похожим образом, чтобы вьющиеся пряди падали на плечи.       – Ты выучил все имена Шивы, дитя? – спокойно спрашивает Рэйтан у юноши, кивая на чётки.       Тот несколько раз моргает, но тут же спешно кивает и кланяется заново.       – Что ж, я проверю, – усмехается Махадева и отходит в сторону, приглашающим жестом указывая на место перед собирающейся толпой.       Ритуал-медитация под статуей вновь объединяет всех присутствующих в единый организм. Тут и там в руках появляются чётки, пока молодой жрец провозглашает славу их Богу и всё более уверенным голосом вещает легенды о Шиве, перечисляя имена с каждой новой бусиной в поднятой руке.       Рэйтан внимательно наблюдает за его спиной, хоть и чувствует на себе бесконечный пронзительный взгляд с другого конца площади.       Смутная злоба внутри Амрита берёт новый оборот, и он выдыхает сквозь плотно сжатые зубы. Рэйтан, судя по всему, уж очень наслаждается таким вожделением и благоговением со стороны глупого большеглазого мальчишки, который продолжает под чутким контролем вещать свои хвалебные речи.       Амрит едва заметно дёргает уголком рта. Ему не хочется думать о том, что он хоть немного, но и сам напоминает Рэйтану этого мальчишку. Такого же наивного и глупого. Кого-то, кто не представляет никакой ценности для Рэйтана Вайша. Для Рита-Шивы.       Прийти сюда было самой настоящей ошибкой. Происходящее задевает не только странные противоречивые чувства, но теперь откровенно бьёт и по самолюбию, а подобное, ещё и в совокупности, Амрит не готов терпеть.       Он глубоко выдыхает, старательно возвращая себе самообладание, и отворачивается и от толпы, и от Рэйтана, и от молодого мальчишки, что наивным блеском в глазах напомнил самому Амриту, к собственному сожалению, в очередной раз ещё и Амалу.       А Рэйтан падок на подобное, пусть и стремится отрицать. Только Амрит не такой совсем. И поступаться своей гордостью более не планирует. Тут и без диалога, запланированного изначально, вполне очевидно, что Рэйтан никаких тревог и мук не испытывает. Так с чего бы Амриту?       Дёрнув щекой в раздражении, и плотнее запахнув напоследок шервани под начинающим холодеть вечерним воздухом, он делает шаг куда-то в сторону выхода. Скорее интуитивно и отрешённо, будучи всё еще погружённым в собственные мысли. Если бы не произошедшее тем злосчастным вечером, он никогда бы не вытащил наружу все эти думы и фантазии, подобные хрупким воздушным замкам. Он бы до конца дней, возможно, хранил бы где-то в глубине это самое нечто, ссылаясь на восхищение и уважение. Но сделанного не исправить, придётся мириться с последствиями. И это обещает быть весьма болезненным, но и долго страдать Амрит не привык тоже.       Кто не спит в Великую Ночь – тот получает божественное благословение, а любая медитация в это время становится на сотню порядков сильнее. Люди мысленно и вслух повторяют за жрецом имена, перебирая бусину за бусиной. Рэйтан же замирает, прикрывая глаза, и погружается в концентрированную энергию, как в тёплые воды Ганга. Рэйтан спокоен. Спокоен и Шива, наблюдая порядок и щедро одаривая присутствующих благодарностями. Маха-Шиваратри – это не тот праздник, где до Махадевы можно докричаться лишь причиняя себе боль.       Возможно, Амрит Дубей больше оценит фестиваль Шива Гаджан. Его длинный язык не помешало бы лишний раз проколоть. Рэйтан обводит взглядом звёздный небосвод, подставляя лицо холодным лучам лунного света, а после проходится глазами по окружающим. Все в потоке – и едва ли не один выбивается из раза в раз. Выбивался.       Осмотрев площадь, Махадева больше не видит и не чувствует пульсирующей пламенем ауры. Юный Дубей покинул праздник. Не так давно он клялся, что весь принадлежит одному лишь Рэйтану... Верен ли Амрит собственным словам? Или же решил, что подобные речи способны впечатлять богов и давать возможность управлять ими?       Амрит, уже поднимаясь на холмистое возвышение, откуда открывается дорога на пустующие сейчас переплетения улиц, и оставив за спиной суету праздника и холод Рэйтана, вдруг вздрагивает от внезапного разрезающего воздух свистящего звука. Он невольно оборачивается через плечо, так и замирая.       В сумеречном небе чертят линии яркие фейерверки, рассыпаясь искрами. Толпа празднует в отдалении, не прекращая славить милость Шивы. И эта ликующая толпа совсем не обращает внимания на то, как Рэйтан не утруждает себя ходьбой и просто растворяется в воздухе. Всем не до того, ведь скоро начнётся самая красочная часть Великой Ночи. Выполнив главную задачу, аватар порядка тянется вдоль невидимой нити, по-прежнему связывающей Амрита с местом его же выброса колоссальной энергии. Что его так разозлило?       Ноги Рэйтана ступают на каменную кладку. Теперь он стоит под навесом одного из зданий, а впереди посреди дороги видит замершую спину молодого пуджари. В Амрите полыхает тоска, злость и странная обида. Он смотрит в небо, где яркими вспышками разлетаются огни праздничных фейерверков. И даже если чувства его многогранно спутаны, Махадева всё равно с лёгким интересом следует за ними. Неслышным шагом Рэйтан подходит ближе.       – Уже покидаешь праздник, юный Дубей? А как же твои друзья?       Его шелестящий голос тонет в треске множества искр, отчего небо светлеет. В великую ночь Шивы не принято спать. Повернув голову, Рэйтан смотрит на искрящуюся ауру с тем же медитативным выражением лица, что и главная статуя Шивы в низине, над которой вновь взмывают вверх несколько десятков огней. Сердце Амрита выдаёт гулкий удар под очередную яркую вспышку. Он медленно отводит взгляд от неба, сталкиваясь с тёмными глазами.       Яркие росчерки фейерверка сиянием отливают на гладкой коже полубога, и словно искры путаются в его тёмных волосах, и будто сейчас глаза его отражают ночное небо, скопление звёзд в нём. По-прежнему недостижимых, но от того не теряющих своей красоты. Амрит поджимает губы.       Рэйтан издевается? Не иначе. Для чего ему вдруг проявлять интерес после своего отчуждения? Или уставшее от рассуждений сознание Амрита теперь обостряет каждую деталь? Он скрещивает руки на груди, будто стремясь унять сердце, неверно ушедшее в дикий ритм, и растягивает губы в ухмылке.       – Ах, мои друзья... Мы уже повидались, обменялись любезностями, и, конечно же, – Амрит склоняет голову набок, прищурившись. – Воздали все почести Шиве. Но у них много других дел. Как и у меня.       Ложь Амриту даётся легко, держать лицо ему даётся легко, но внутреннее напряжение вот-вот грозится излиться океаном из берегов шаткого самообладания. Чёртов Рэйтан Вайш. Чёртов Рита-Шива.       Рэйтан переводит задумчивый взгляд на горизонт и невольно любуется сине-белыми россыпями искр. Он знает, что Амрит ему врёт. С первого же слова, будто так свято уверен, что Махадева Рита-Шива не в курсе действий каждого, кто посетил Маха-Шиваратри. Но Рэйтан в привычной манере держит лицо беспристрастным. Сам Амрит знает, что второй раз врать будет сложнее. Поэтому он произносит раньше, чем позволяет задать Рэйтану возможный вопрос:       – А в чём дело? Я полагал, на сегодня мы уже попрощались.       Его желание уйти без лишних разговоров прямо сейчас велико. Но Амрит всё равно остаётся на месте, абсолютно недвижимый, потому что желание сделать шаг навстречу Рэйтану, а не назад, ещё более велико. А Рэйтану плевать, кто и сколько лжи скажет, пока не присягнёт Шиве в верности. Однако в памяти всплывают те надрывные и несдержанные реакции, исходящие от этого юноши в момент истины, во время божественного откровения.       Рэйтан считает, что Амрит Дубей куда краше без одежды и со смело обнажённой душой. Переведя взгляд обратно, Рэйтан рассматривает его теперь, украшенного лунным светом и разодетого в свой лучший наряд. Цвета Шивы идут ему куда больше, и Амрит красив в своей нежной молодости. Красив и не более, пока изображает из себя нечто, нагоняющее скуку.       – Твоих друзей здесь не было, Амрит Дубей, – Рэйтан в едва уловимой насмешке приподнимает брови и тут же возвращается к беспристрастному выражению лица. – Не будь столь беспечен, пытаясь меня обмануть. И не пытайся понять волю, тебе неведомую, ведь боги не обязаны тебе ничего объяснять, юный жрец.       Его голос звучит всё так же размеренно и безэмоционально, однако скука от созерцания ослепительной маски плавно перерастает в смирение. Это всего лишь люди, как они есть.       Амрит закатывает глаза. Пусть его сердце не унимается, а ухмылка вновь подрагивает, но по жилам продолжает сочиться раздражение вперемешку с непониманием.       – Неужели? – только и выдаёт он, изгибая бровь. – Объяснять мне не должны, пытаться понять я тоже не должен... Ты всё твердишь о богах, стоя тут, передо мной, оставив за спиной праздник в собственную честь. Рита-Шива...       Амрит опускает руки и делает аккуратный шаг вперёд, к Рэйтану, и щурится с подозрением, скрывая за новой маской навязчивое волнение.       – Тебе что от меня нужно? У небес высшие цели на мой счёт? Сильно сомневаюсь.       Амрит ухмыляется, делая ещё один шаг, уже увереннее, и по мере приближения к Рэйтану собственная энергия пульсирует и покалывает, напоминая о недавнем безумии.       – Тогда что за цели у тебя?       Он сомневается, что получит ответы на свои вопросы. И совсем не собирается больше разбираться в себе, особенно когда на очередном шаге оказывается ближе нужного, теперь с уверенностью глядя в безразличные глаза. В тот раз они смотрели иначе. И эти губы в тот раз шептали совсем иные слова.       Амрит бесится, но взгляд его бегает по чертам лица Рэйтана ещё пару секунд, прежде чем он подаётся вперёд. На резкое движение Рэйтан успевает отреагировать заведённой за спину ладонью, готовый отбить любое нападение, однако Амрит не накидывается. Амрит его целует, отчего бурлящая и властная божественная сила Рэйтана тянется и рвётся навстречу. Он не может это контролировать.       По крайней мере, Амрит перестал играть в свои глупые игры. На его лице наконец-то прочерчиваются объяснимые эмоции, но всё равно человеческая природа пытается спорить с божественной. Искать объяснения. Зачем это всё нужно Рита-Шиве? Он обдумывает ответ скорее для себя, чем ради того, чтобы доносить мысли до слишком молодого, слишком наглого мальчишки. Вся тёмная энергия Амрита знакомо принимается щекотать его нутро, а Рэйтан замирает, едва сдерживая охватившую людскую оболочку энергию.       Всего лишь касание, не более пары секунд, всего один судорожный выдох, мимолетное скольжение языка по нежной коже, и Амрит отстраняется поспешно, широко распахнув глаза. Энергия искрит у него внутри, нетерпеливо, почти болезненно, но Амрит привычно ухмыляется, пусть и теряя прежний уверенный запал. Махадева хочет эту искрящуюся эмоциями душу в своё владение. Потому всё тело пробирает едва ощутимая дрожь неудовольствия, когда мягкие губы Амрита отстраняются. Единый момент, как вспышка в голове, – и Рэйтан не понимает природы своего волнения.       – ...нужно было проверить уровень энергии, – выдаёт Амрит первое, что приходит на ум. – Целоваться ты, к слову, не умеешь. Доброй ночи.       Амрит считает себя полным идиотом. Иронично склонив голову в прощании, он резко разворачивается к Рэйтану спиной, намереваясь, наконец, действительно отправиться домой и свести на нет неясной природы бурю, сейчас разрывающую грудную клетку на части.       Энергия Амрита Дубея такая притягательная, когда тот перестает её контролировать. Оттого всё нутро Рэйтана несдержанно протестует. Пусть Амрит ещё говорит. О чём угодно, хоть о своих дурных представлениях касательно умений богов. Но пусть не смеет отходить ни на шаг. Ладонь его, пару секунд назад готовая призывать божественные кары на голову обнаглевшего пуджари, стремительно тянется следом и цепляется за его запястье. Рэйтан рывком разворачивает Амрита обратно и обхватывает поперёк спины, задирая сдавленную руку всё выше, не позволяя вырваться.       Чем ближе это тело, тем ближе и желанная энергия. В этом Амрит прав, и Махадева желает слияния настолько сильно, что его земной аватар выпускает запястье, лишь чтобы вновь схватиться за подбородок. И прижать к себе всего Амрита Дубея в ответном поцелуе, без всяких разрешений сразу же раздвигая языком его губы. Едва ли Амрит успевает выдохнуть, втянутый во властный поцелуй. Неожиданный в своей несдержанности. Но он отвечает, переплетая языки, позволяет вести поцелуй, пока в висках стучит, и по коже растекается незримая энергия. От каждого касания и жеста, что были так желанны и недостижимы, а теперь, вот – они реальны, здесь и сейчас.       И холодный, неприступный Рэйтан Вайш, отчуждённый Махадева Рита-Шива совсем по-человечески, и очень напористо целует, прижимая Амрита к себе. И Амрит зарывается пальцами в длинные волосы, питая к ним особую любовь, и закрывает глаза, отдавая себя во власть этой энергии, пропуская её через себя, даря и собственные силы. От взаимодействия аур, кажется, вот-вот начнёт складываться и схлопываться пространство вокруг, но внезапная яркая вспышка – это очередной салют, что разрывается будто бы прямо над их головами. Рэйтан прикрывает глаза, впиваясь пальцами в мягкую кожу на лице Амрита, и упорно намеревается придавить его горячий язык своим. Ему плевать, сколько Амрит выдержит без воздуха, пронизываемый божественной энергией сквозь все чакры. Амрит способен выдержать многое. Рита-Шива недоволен лишь тем, что в Его ночь становится уж слишком светло от огней. Будто кто-то способен их увидеть. Но Рэйтан хочет, чтобы даже луна не смела смотреть на юношу, которого он возжелал.       Рэйтан отрывается от влажных губ и сразу же делает шаг в сторону, увлекая Амрита за собой. Подальше, в тень навеса, куда и привёл Махадеву след из человеческих терзаний. Он вжимает захваченное тело в твёрдую поверхность стены. В камень упирается и собственная рука, всё ещё держащая Амрита за пояс и теперь заставляющая прогнуться в пояснице. В моменте у Амрита кружится голова, и он лишь шипит, ощущая спиной твёрдый камень стены.       – Я делаю это, потому что могу, Амрит Дубей, – едва слышно шепчет Рэйтан в приоткрытые губы, но вместе с ним шепчет и листва деревьев, и разреженный воздух вокруг. – Я делаю это, потому что хочу.       Его свободная ладонь плавно спускается вдоль шеи Амрита на середину груди, цепляясь кончиками пальцев за нашитые драгоценные камни. Махадеве нравится слушать стук этого бесстрашного сердца. Перед глазами Амрита искры и тёмные круги – переизбыток то человеческих чувств или проделки богов – Амрит не знает, и не хочет знать, пока тело его тянется к Рэйтану, снова, как тогда, покоряясь его рукам, и пока рассудок сбоит, но тоже рвётся навстречу.       Он ухмыляется невольно, и не прячет огонь желания, начинающий полыхать во взгляде. Он хочет больше, и он получит. Всегда получает.       Вот только ноги Амрита становятся ватными, и всё его тело пробирает дрожь. Странная слабость сковывает, но Амрит лишь шумно дышит, скользя взглядом по ладони Рэйтана, выгибаясь ей навстречу. Затем судорожно выдыхает, и скользнув языком по пульсирующей губе, поднимает взгляд:       – Полубоги или люди – мне не важно. Но с моими желаниями считаться будут все. И ты не исключение, Рэйтан Вайш. И как хорошо, что наше желание сейчас совпадает.       В моменте Рэйтану кажется, что взгляд исподлобья вот-вот загорится красными огнями, как бывает, когда Амрит Дубей входит в контакт с духами. Божественная энергия срывает все печати не только с его чакр, но будто бы очищает сам дух. И будто найдя ответ на свой назойливый вопрос, Амрит вновь путается пальцами в волосах Рэйтана, и давит на его затылок, приближая к себе. Он игнорирует пульсирующую слабость, только целует влажно, отчасти грубо, обнажая целиком своё желание. Он скользит языком по гладкому ряду зубов, углубляет поцелуй, и выдыхает, издавая несдержанное рычание.       Он хочет его прямо здесь.       На пустынной улице, под огнями фейерверков, оставляя за спиной и толпу людей, и обязательства, и здравый рассудок. Снова.       Махадева совсем не противится Амриту, буквально атакующим его и вполне внушаемым тоном, и ответным поцелуем, в который Рэйтан погружается, как в тёмные воды. Это приспешник шактизма, это – калипоклонник. Оттого и энергия тьмы, ярости и гнева оставила на нём отпечаток. Это сын Дубеев. Это ревнитель тёмной богини Кали. Возможно, эта тьма даже сильнее.       Рэйтан дёргает Амрита на себя всё так же несдержанно, бьётся в этой борьбе, обхватив того теперь и за плечи, зарываясь в волосы длинными пальцами. В груди вместо злости и раздражения лишь разгорается всё большее желание, откликаясь на зов, идущий от тела юного Дубея. Всё жарче и жарче. Всё больше и больше Махадева недоволен лишь тем, что это – не его жрец.       Амрит хочет, но не может, чувствуя как давящая слабость заставляет прервать поцелуй и крепче вжаться в стену, чтобы попросту не упасть. Его лоб покрывает испариной, и он шумно дышит, терзаемый собственным желанием и подавляемый тёмной энергией, в которой тает и растворяется собственная. Но Амрит смотрит на Рэйтана неотступно и прямо, пусть и затуманенным взором, разве что разрозненные мысли теперь не складываются в слова. Знакомая тьма заполоняет, кажется, всё вокруг, и Рита-Шива замирает. Чёрные безжизненные полосы струятся по очертаниям ауры Амрита, а разноцветные огни на разных участках тела мигают, как перегорающие лампочки. Синяя Аджна, чакра разума, жёлтая Манипура, чакра воли, красная Муладхара, чакра выживания... Амрит не выдерживает. Тёмная Мать не позволяет. И Шиве нечего на это возразить.       Медленно отстраняясь, он смотрит на Амрита с сожалением, чью природу тому никогда не постичь. В глазах Рита-Шивы – глубинное разочарование в природе вещей, частью которых был создан даже он сам. Аватар порядка, что должен сохранять в балансе, а не разрушать миропорядок. Похоже, Рита-Шива позволил себе слишком много. Дальше ему не позволит действовать гнев Кали, жертвенным серпом нависший над ничего не подозревающим Амритом. Рэйтан едва слышно выдыхает, отбрасывая волну гладких волос за плечо и делая шаг назад. Он безжалостно усмехается одними уголками губ. Он делает Амриту огромное одолжение.       – Слабо, юный Дубей, – ровным тоном говорит Рэйтан. – Столько разговоров, и так стремительно себя переоценить? Я уж думал, ты способен на большее.       Возможно, в этот момент он спасает Амриту жизнь. Не дожидаясь ответных реплик и не сомневаясь, что острый язык юного шакта найдёт массу оскорблений на его слова, Рэйтан плавно разворачивается. Он растворяется в воздухе, мечтая обрести покой. От людей, всё же, одни проблемы.