По пятам.

— Какое твоё заветное желание? — неожиданно спрашивает Достоевский, глядя куда-то сквозь стену. Его взгляд несколько отрешённый, ледяной, но к сожалению не отражает и половины его пытливого ума, не выдаёт и четверти разложенных по полочкам мыслей. — Заветное желание? — зачем-то переспрашивает Гоголь и театрально хмурит брови, будто-бы всерьёз задумываясь над вопросом. — Именно, — спокойно поясняет Фёдор, всё так же продолжая изучать ни в чём неповинную стену и у Николая создаётся ощущение, будто обои сейчас «стекут» на пол уродливыми полосами, напоминающими срезанную кожу, а затем плинтус зальёт свежий цемент, отыгрывая роль багряной крови, — Чтобы ты пожелал, если бы у тебя была возможность загадать что угодно, не переживая о последствиях. — Так это не заветное желание! — вскрикивает Гоголь, недоумёно глядя на брюнета, — Мой дорогой друг, неужели ты не можешь отличить заветного желания от того, которое будет сказано лишь для реализации своих идей? Заветное желание нужно выбирать с умом, хранить его в своём сердце и не тревожить до того самого дня, когда твоя жизнь оборвётся! — Ты опять драматизируешь, — ровным тоном подмечает Достоевский, устало качая головой. Под его глазами залегли тёмные круги – свидетели недосыпа. — Ничего я не драматизирую, это просто ты не знаешь, о чём говоришь, — недовольно отвечает Николай, однако его недовольство настолько деланное и наигранное, что Фёдор и не думает признавать его правоту. — Возможно у нас с тобой просто разные точки зрения, — брюнет наконец-то прекращает допытываться до стены – в самом деле, Достоевский, какие ответы ты надеялся получить от этого уродливого облезлого нечто? – и поворачивается к своему подчинённому. А у того в глазах искры пляшут. Россыпью. Безумной, волнующей, обжигающей. И Фёдор думает над тем, что если бы Николай пожелал, он бы мог заполучить себе кого угодно. Ненадолго, да, вряд ли кто сможет вытерпеть это безрассудное недоразумение, но мог бы. — Не-а, ты просто ничего не понимаешь, — упорно продолжает Гоголь, дуя губы, — Вот смотри, заветное желание можно раскрыть только самому близкому человеку! Это желание – ограничение твоей свободы. Оно тянет тебя к земле, обрезая крылья и потому этот крест должен быть сброшен в конце жизни, сброшен в самый Ад. А просто желание, ну, не имеющее последствий... Оно может быть каким угодно и я готов доверить ему хоть Пушкину. — А мне? — Чегось? — непонимающе отвечает блондин, вскидывая тонкие брови и непроизвольно теребя косу. — Ты бы доверил это желание мне? — Конечно! — с готовностью отвечает Николай и несколько раз качает головой, подтверждая свои слова столь активно, что у Достоевского двоится в глазах, — Я бы хотел... М-м-м, дай-ка подумать... Нет, это уже было, а это... Это слишком в твоём стиле, а я не хочу повторяться!.. Так, так, так... Ага, угу... Гоголь пускается в длительные раздумья, периодически стягивая непонятную резинку с серебристых волос и изредка прикусывая губу, видимо, в моменты особо тяжких мыслей. Достоевскому кажется, будто Николай сейчас выдаст чёткий план по захвату мира и не меньше. — Я бы хотел, чтобы у меня были крылья! — неожиданно выдаёт блондин и его улыбка становится до неприличия широкой. — Крылья?.. — растерянно переспрашивает Достоевский, глядя не то разочарованно, не то удивлённо, — Так банально? — Эй, всё гениальное – просто! — обиженно бурчит Гоголь, в шутку грозя Фёдору пальцем. Тот, в свою очередь, про себя называет Николая дураком, — Крылья ведь дают неограниченную свободу перемещения! Ты представь – подлететь к Солнцу! — Смотри не обожгись, Икар, — не без насмешки тянет Достоевский, но даже так его голос остаётся раздражающе... Пустым. Часть про то, что до Солнца бы Гоголь точно не долетел, брюнет благоразумно опускает. — Да ну те-ебя! — раздосадовано тянет Шут, а затем вдруг хмурится и серьёзно вглядывается в чужое лицо, — А почему ты спросил? — Да так, — даже чересчур холодно начинает Фёдор, от чего Гоголь хмурится пуще прежнего, — Размышляю. — Колись! — Я не ты, чтобы колоться, Ни-ко-лай, — нарочито выделяя чужое имя, отшучивается Достоевский. — Ну Фе-едя, ну! Ну-ну-ну! — Этот разговор можешь считать оконченым, — только и отрезает Демон, бросая на подопечного ледяной взгляд. Ему могли позавидовать все трупы с городского кладбища. — Ты злой, — обижено «плачется» Николай, прожигая чужую спину взглядом, стоит только Достоевскому покинуть комнату, оставив Гоголя наедине со своими мыслями. Чтож, кажется, пришло его время пытать стену разговорами ни о чём.