Sortilège

      Когда они достигли собора, Лавкрафт достал одну из свечей, взял спичку, обмакнул ее в содержимое стеклянного флакончика и при помощи огнива поджег. Спичка мгновенно загорелась и от нее была зажжена свеча. Чарли, хотя, вроде бы, уже был и не в том возрасте, чтобы страдать легкой пироманией, до безумия захотел проделать то же самое.       Несмотря на всю атмосферу, создаваемую живым огнем, несмотря на то, что свет его так гармонировал со старинными стенами здания и самого того времени, в котором они находились, Чарли все же предпочел бы если не полноценное электрическое освещение, то как минимум возможность использовать пару самых обычных электрических фонариков, которые, к слову сказать, у них были. Однако, при всей осторожности при их использовании столь необычный для девятнадцатого века свет мог быть кем-нибудь замечен, а допустить этого было нельзя. В случае же со свечами, два путешественника во времени ничем не отличались от пары обычных страдальцев фигней, шляющихся по заброшенному собору.       Чарли достал еще одну свечу и «раскурил» ее от свечи Говарда.       Они двинулись вперед по мрачным, пустым помещениям, несущим на себе отпечаток заброшенности. Бледные огоньки свечей едва освещали им путь.       Временами не суеверного от природы, да к тому же еще и привыкшего к разного рода зловещим сверхъестественным вещам, Чарли охватывал страх перед чем-то неведомым и мистическим. Подобное чувство он испытывал только в раннем детстве, когда темнота казалось, скрывает в себе все те ночные кошмары, по сравнению с которыми даже твари реальные казались лишь легким испугом.       Когда они достигли каменной винтовой лестницы, ведущей наверх, страх начал постепенно отступать, словно развеянный светом свечей, которые теперь освещали пространство достаточно хорошо.       — Я знал, что это здание хотели снести, но не думал, что проникнуть сюда будет так легко, — произнес Чарли, поднимаясь по лестнице вслед за Говардом.       — Ты ожидал, что заброшенное здание, которое хотят снести, будет хорошо охраняться? — ухмыльнулся Говард.       Как и подобает, оставив вопрос подобного рода без ответа, Чарли продолжил мысль:       — И я не думал, что Гюго столь мягко описал то, в каком оно находилось в эти времена состоянии, — взгляд его упал на неприличную картинку, грубо нацарапанную на стене, к которой к тому же шла похабнейшая подпись. Скривившись, Чарли продолжил путь, вскоре, возле одной из дверей обнаруживая белую надпись на черной стене, увековеченную в книге: «Я обожаю Карали 1823. Подписано Эжен». Тут Говард остановился к великому счастью своего спутника. Находилась ли за этой дверью описанная в романе келья? Была ли в ней легендарная надпись «АМАГКН» на стене? Конечно, даже если все было именно так, то это было доказательством лишь того, что вдохновение Гюго не было беспочвенным, однако до чего же приятно было бы самому побывать в знаменитой келье, проникнуться атмосферой и дать волю фантазии. Как минимум фантазией по поводу того, как кто-то великий поймал вдохновение.       Ожидания не обманули Чарли и когда, дверь с жутким скрипом отворилась, его взору предстало небольшое неуютное помещение, покинутое, по всей видимости, еще более давно, чем сам собор. Пока не было никакой гарантии, что это была та самая келья, которая послужила источником вдохновения Виктора Гюго, как, впрочем, не было гарантии, что сама та келья существовала вообще, но столь неискушенному любителю старины, как Чарли вполне удовлетворило бы любое похожее помещение.       Вслед за Говардом переступив порог, он быстро прошелся по келье, освещая все, что в ней находилось, и внимательно смотря себе под ноги, чтобы на что-нибудь не наткнуться и ненароком ничего не сломать, так как впечатления хоть какого-то пусть даже минимального порядка не создавалось. Всюду валялся хлам, который человеком из двадцать первого века мог квалифицироваться как «реликвия», но учитывая, что находились они в веке девятнадцатом, вещи были сравнительно не старыми. Чарли не отважился бы взять на себя смелость оценить их древность, но все они, казалось ему, не носили на себе отпечатка времени более чем вековой давности.       Стены были исцарапаны различными надписями, не слишком отличавшимися от тех, что он видел в соборе прежде. Осознание того, что такое хулиганство имело место в столь древнем здании, сильно коробило.       Стенам Чарли уделил внимание первостепенно. Хоть он и не особо надеялся обнаружить то самое «АМАГКН», но не попытаться он не мог. Одну за другой рассматривая записи то выцарапанные, то написанные на стенах он то кривился, то усмехался. Огонек надежды теплился в его сердце, пробиваясь сквозь испытываемые эмоции отвращения ко всему, что он читал.       Вдруг одна надпись, сильно отличающаяся от других, наконец, привлекла внимание Чарли. Сначала он даже не поверил своим глазам. То самое «АМАГКН» было выцарапано в камне явно многие столетия назад, человеком, не относящимся к девятнадцатому веку. Чарли провел рукой по надписи, словно желая убедиться в ее реальности. Довольно противоречивые чувства в тот момент овладели им. С одной стороны его находка означала, что источник вдохновения, о котором упоминалось в книге, у Гюго все же имел место быть в реальности. С другой стороны, даже если его история и имела какую-то взаимосвязь с реальностью, (помимо, разумеется, надписи как таковой) то, как и в большинстве подобных случаев, вымысла в ней наверняка было гораздо больше, и, вполне возможно, «АМАГКН» написал в свое время ясное дело не персонаж, описанный в книге.       Какое-то время рассматривая легендарную надпись, Чарли, просмаковав ее сполна, вернулся к осмотру помещения. В конце концов, там было много интересного и примечательного для него, человека из двадцать первого века.       Книги, которые он обнаруживал, были хоть и очень старыми, но исключительно печатными и далеко не всегда религиозными. Многие из них грозили рассыпаться прямо в руках, при одной лишь попытке прочесть их.       Помещение было обставлено очень старой, но явно не средневековой мебелью, которую уже преимущественно можно было классифицировать как хлам. Чарли очень побоялся бы садиться на стул, стоящий рядом окна, к которому он подошел и выглянул на улицу.       Вдохнув свежего ночного воздуха, он вновь вернулся к келье. К тому моменту уже немного насытившись собственными исследованиями этого места, он вдруг заметил, что спутник его ведет себя куда более сдержано. Говард неподвижно стоял возле камина и, в свете поставленной на полку свечи внимательно читал какие-то бумаги. Так же внезапно привлек внимание странный талисман, лежащий рядом со свечой. Нечто зеленое, довольно странной формы. В блеклом свете пламени, отражавшегося от его поверхности, казалось, что оно само излучает неясное свечение.       Вдруг Чарли обратил внимание на то, что из кармана его спутника виднеется рукоятка револьвера.       — Говард… — неуверенно обратился к Лавкрафту Чарли, понимая, что то, что он собирался спросить относится в некотором плане к вещам личным.       — Что? — невозмутимо отозвался Говард, листая найденные в углу бумаги, не содержавшие в себе ровным счетом ничего интересного, кроме заблуждений непосвященных людей прежних лет, жаждущих неких «великих тайных знаний».       — Ты двадцать первый век, на самом деле, по какой причине покинул? Я не помню, чтобы тебя так сильно интересовала история и книги, вроде «Собора Парижской Богоматери».       Говард вдруг резко замер на месте, прекратив листать бумаги, он тупо воззрился на одну из них невидящим взглядом. Несколько секунд он неподвижно стоял на месте, напоминая зловещую статую, перед его мысленным взором при этом пролетали явно не самые радужные картины.       —Это не имеет значения, — сухо ответил он, возвращаясь к листанию листов, — но мы вернемся в наше время, как только я разберусь кое с чем и… — Говард словно на секунду о чем-то задумался, — немного развеюсь.       Чарли пожал плечами, от скуки устремляя взгляд на нацарапанную на стене надпись «АМАГКН». Несмотря на это «вещественное доказательство», одно из многих, в хотя бы относительную реальность событий книги Гюго верилось слабо. Взяв кусок отвалившейся замазки, Чарли, несмотря на отношение к подобного рода надписям, написал рядом строку любимой песни «Per aspera ad inferi».       Внимательно осмотрев камин, он обнаружил стопку бумаг, уже отложенных Говардом, которые от нечего делать решил пролистать. К своему удивлению, Чарли обнаружил вперемежку с посланиями адресованными Говарду, так же очень старые листы разного рода «серьезными записками» неудачливого алхимика так же вполне бытовые записи вроде планов на день, писем и прочего «хлама». В некоторых фигурировало имя Квазимодо.       Оторвавшись от бумаг, Чарли снова перевел было взгляд на знаменитую надпись на стене, но стену он к своему удивлению увидел сквозь туманное нечто. Спустя долю секунды, сконцентрировав внимание на том, что заслоняло от него стену, он узрел призрака монаха, стоящего перед ним. Знакомый с римской католической системой исключительно по пародии старого доброго Тобиаса Форге, то есть, можно сказать, не знакомый вовсе, Чарли не мог даже примерно предположить, предстал ли перед ним тот самый архидьякон, что было бы вполне логично, или же это был другой священник какого-то иного ранга.       — Я не хочу умирать, я отправлюсь прямо в ад, — произнес призрак, словно глядя сквозь Чарли, который к своему позору от неожиданности громко вскрикнул.       Монах же почти сразу растворился в воздухе.       — Ты будто призраков раньше не видел, — Говард с осуждением посмотрел на Чарли, словно на глупого трусливого ребенка, боящегося темноты.       — Ты прекрасно знаешь, что я видел тварей и куда более жутких, чем любой призрак и редко пугался их, — смутившись, фыркнул Чарли, — но этот появился слишком неожиданно, к тому же был связан с историей, в реальность которой я все еще до конца не верю. К тому же я думал, что в соборах, церквях и прочих подобных местах, если они только не были осквернены чем-то недобрым, не могут появляться призраки и что-то подобное, зловещее, — окончательно обретая прежнее самообладание, сказал Чарли.       В ответ он получил порцию крайне зловещего смеха, которым разразился Говард. Смех этот «радовал слух» Чарли очень и очень редко, но каждый раз, когда такое случалось, кровь стыла в жилах.       По примеру Марти МакФлая сделав фото надписи на стене, Чарли вышел из кельи и направился вниз, намереваясь навести кое-какие справки.