На Первомая

1/4       В тесной комнатушечке (скорее всего, кладовке, что-то подороже артистам зажали оплатить), которая нынче выдаётся за гримёрку Багровых Фантомасов, их набилось четверо: актриса местного театра, которая получает меньше официального прожиточного минимума; студентка филфака в ярко-красной лаковой мини-юбке, едва прикрывающей задницу в кружевных трусах; танцовщица из Дома культуры (их, Домов, как бы нет, но они как бы есть) экзотической внешности, умудрившаяся, видимо, уснуть лицом в туши и тощая анемичная пианистка с непонятной паклей на обесцвеченной башке.       Одной не хватает, она занята — готовится к завтрашнему экзамену.       Всё это место похоже на дешёвый притон, но это не притон. Пахнет косметикой, куревом, тканями, пивом и бесконечной, тухлой усталостью, от которой чешется всё то, что прячется под кожей.       На рваном сколе странице жутко потрёпанного календаря, явно пережившего мор, войну, гол и чуму — первое мая.       В по-модному начёсанных головах — успешно работающих извилин куда меньше, чем ткани на стрингах.       А в кошельках — пустота.       — Жень, слушай, че на ужин-то взять — сыр или хлеб? Нам хватит только на что-то одно…       — Возьми в рот! — звонко инструктирует та, что в юбке. Она рыженькая, маленькая и очень старательно рисует себе новое лицо поверх настоящего, хочет стать максимально неузнанной на карнавале вранья, — Тогда хватит и на сыр, и на хлеб!       Они коллективно ржут — танцовщица, студентка и пианистка. Актриса выглядит так, будто сейчас блеванет. Она смотрит на календарь, и впервые ей кажется, что праздник безнадёжно испорчен.

2/4       Ну, в концертном зале жарко, воняет потом, дешманским пивасом и слабеньким роком. Малина морщится. Он чувствует себя селёдкой в бочке, несмотря на то, что важным гостям выделили целый угол со столиками, выпивкой и хорошим обзором на артистов. Людей целая куча, и они всё прибывают; на сцене дико дрыгаются певцы, выглядящие так, будто пять минут назад у них был передоз, а из жратвы здесь только какая-то херовина на шпажках.       Возможно, он придирается.       Возможно, он уже староват для таких развлечений.       Возможно, ему стоило принять приглашение Стрельникова и скататься на дачу к Жилину пожарить шашлычки и бахнуть ампулу-другую коньячка.       Возможно, ещё не поздно. До пятого они вряд ли рассосутся с оккупированного участка.       Малина собирается сваливать. Он говорит поникшему Денчику-Табаки, что не слишком впечатлён, музло дерьмо, а бабы ну реально страшненькие и сильно потасканные, когда натыкается взглядом на… Неё. Опытный в этих делах Малина даёт девчонке примерно от пятнадцати до двадцати пяти. По хорошенький мордашке не понять — слишком сильно накрашена. Она по-весеннему рыжая, с ногами от ушей и в ярко-красной лаковой юбке.       Юбка скорее показывает, чем скрывает.       — Передумал, — рокочет Малина, торопливо поднимаясь с насиженного и нагретого места, — остаюсь. Оказывается, тут есть что-то стоящее.

3/4       Он огромный. Просто огромный. Похож на медведя. От него пахнет чем-то незнакомым, но очень вкусным: хорошим парфюмом, дорогим табаком и таким, что с первого раза не разобрать. Женя, честно говоря, даже не спрашивает его имя: ни тогда, когда мужик, похожий на Илью Муромца из мультика, ссаживает её со сцены после выступления, нагло облапав за всё, что только успел, ни тогда, когда они танцуют, плотно прижимаясь друг к дружке и оглаживая спину и бока, ни тогда, когда он тащит её к себе за стол и устраивает большущую мозолистую ладонь на её голой коленке, ни тогда, когда она присасывается, как пиявка, к его шее, солоноватой, надушенной, пахнущей маем и сумасшествием.       Жене кажется, что она видит звёзды от удовольствия.       Ну или это просто пиво ударило в голову.       Или это и то, и другое.

4/4       Ксюшины ногти тщательно прокрашены чёрным лаком. Сначала это делала Женя, но у неё тряслись руки, потом дело исправила Арина. Она красила долго, высунув язык от старания. Теперь руки выглядели замечательно — с аккуратными чёрными ноготками, напомаженные кремом.       Ещё замечательнее было то, что одну из них — если конкретнее, то правую, — в данный момент целовали. Сухими, тёплыми губами. Сначала костяшки пальцев — весьма чинно и благородно, почти по-джентльменски, а вот теперь совершенно бессовестно и неприлично — во внутреннюю сторону запястья.       Было немного щекотно.       Но очень, очень приятно.       Неожиданно попавшийся кавалер Ксюше очень нравился — высокий, вежливый, безо всяких отвратительных намёков или приставаний; он щедро принёс запечатанную бутылочку пива и предложил продолжить знакомство завтра за чашечкой кофе. Она, признаться, уже подумывала согласиться.       — А ваши друзья?       Ксюша показывает на шумную компанию за столиками, откуда отделился её Альберт. Сначала там оказалась Арина — привычно чернявая и непривычно розовая от смущения, потом Женя и её дурацкая шлюшья юбка. Обе — с какими-то огромными мужиками под два метра, один лысый, второй жутко взъерошенный, но оба — с заметными шрамами, которые невозможно было спрятать.       Альберт прослеживает за её взглядом и дёргает уголком губ. Пальцами проходится по её запястью ещё раз и скупо роняет:       — Не обидят.       Она понятия не имеет, почему ему верит.