Божественная человечность

      Перед глазами плыл багрянец — он колыхался, как дивный занавес, то почти касаясь лица, то отступая назад и пропуская щепоть мрака, которая расползалась на миг в уродливое пятно, а потом вновь тонула в багрянце…       Крисания коротко вздохнула, чувствуя, как ноет в груди от пугающего напряжения, сковавшего тело. Она ещё ощущала почти ласкающие касания Такхизис, после которых мир потерял очертания… Она даже не успела увидеть глаза Рейстлина, хотя так молила об этом. Глаза…       «Глаза не солгут тебе больше, если их нет», — вился в ушах змеиной лентой шепот Темной богини.       — Почти не больно, — прошептала Крисания. По щеке скатилось что-то горячее. Хотелось надеяться, что всё же это слёза, а не кровь.       …она уже успела обратиться к нему, но услышала только жестокую, полную яда и страдания речь о том, что они спустились сюда вместе только для того, чтобы она могла умереть за него. Даже легенду приплел, как Тьма обманула любовью чародея из прошлого. Как же стройно и логично всё выглядело теперь…       — Я не отрицаю, что полюбил тебя. Но моя любовь — только средство для достижения поставленной цели. Я должен вырвать тебя из сердца, — прохрипел багрянец, опаляя губы. И Крисания кивнула. Она всё теперь понимала. Удивительно — стоило ослепнуть, и картина мира стала такой отчетливой, ясной. Куда яснее даже, чем в тот момент, когда она решила ввериться Рейстлину Маджере и возвести его на пьедестал веры, провозгласив собственным богом ещё до того, как тот вступил в судьбоносную схватку.       Крисания отклонилась назад, стараясь отдалиться от пылающего хриплого дыхания чёрного мага, и сложила руки в молитвенном жесте.       — Господи, воля не моя, но твоя, — прошептала она, приникая лбом к ладоням.       — Что ты делаешь? — неожиданно ровно прозвучал голос Рейстлина. Как будто он и не разъяснял ей только что отведëнную незавидную участь. Багрянец снова смешался с кляксами мрака.       — Хочу покаяться в грехах и исповедоваться отцу своему, Паладайну, пока ты не изгнал его из этого мира, — Крисания постаралась ответить ему под стать, но воздух Бездны слишком давил на грудь, голос то и дело срывался. А ещё становилось очень холодно, как будто Бездна пожирала крупицы тепла, спархивающие с её тела.       — И в чем же ты хочешь покаяться, Светлая Жрица? — в голосе Рейстлина прозвучало что-то похожее на любопытство. — В том, что решила последовать в Бездну за чёрным магом?       Тонкие сухие пальцы, которые она успела так хорошо изучить за их непростое долгое путешествие, скользнули по её щеке, тронули прядь волос.       — Нет. Я здесь, как и предписано быть, — Крисания шевельнула веками, превращая на мгновение багрянец в бархатную мягкую тьму, ласковую, как прикосновения Такхизис. — Сейчас я вижу это так ясно, что не имею более никаких сомнений. С первой нашей встречи это было предрешено.       — Забавно, — голос Рейстлина скользнул вверх. Похоже, он распрямился. А значит вот-вот уйдет… И тогда мрак задушит её, превратив в безжизненную оболочку. И нет никаких оснований полагать, что душа Крисании очутится в Реке Душ, а не станет вечной пленницей здесь. Разве что Паладайн сжалится и окажет милость своей падшей дочери…       — Так в чём ты раскаиваешься? — голос Рейстлина внезапно прозвучал за спиной. Он обходил её кругом?       — В том, что позволила ослепить себя гордыне. Король-Жрец предался гордыне и уверовал, что может вершить суд и даже быть законом. Я же… — голос прервался, слова стали колкими и царапающими. Они будто раздирали горло. Крисания бы не удивилась, если бы тоже начала кашлять кровью, как и чародей.       — Что ты? — ладони Рейстлина опустились на её плечи. — Скажи, Крисания. Я бы хотел знать, о чем ты сейчас думаешь.       Губы дрогнули в улыбке — до неё долетел отголосок того самого чувства единения душ, которое она испытала в момент открытия Врат. Рейстлин так сжимал её тогда, будто не было ничего на свете дороже… Или и это было домыслом?       — Обуянная гордыней, я думала о том, что смогу привести тебя к свету. Но я была слишком слаба, а думала, что сильна… Сама же просила Паладайна не чинить мне препятствий и дать пройти весь путь до конца без его вмешательства. Сама же просила, чтобы он оставил меня смерти, если потерплю поражение.       — Ты не так уж и заботилась о том, чтобы мой путь шёл к свету, — с сомнением отметил Рейстлин. — Ты…       — Доверилась тебе. Вверила себя тебе. Я поверила в то, что именно ты знаешь, что делать с этим миром. Что именно ты искоренишь лицемерие, ложь, подлость, самодурство и бессмысленную жестокость…       — Крисания, — пальцы впились в её плечи с такой силой, что жрица была уверена — останутся синяки. Но он не сказал больше ничего, и Крисания продолжила, всматриваясь в багряный занавес:       — Я оступилась, отказалась от собственных убеждений, и мне самое место здесь в Бездне. Если это послужит твоему пути, то я рада принять эту участь.       — И ты не будешь молить меня о помощи и спасении? — голос Рейстлина прозвучал глухо и мрачно, совсем не так решительно и ярко, как когда он объяснял ей, почему она должна умереть.       — Нет. Ты уже сказал мне, что решил насчёт меня. Я не хочу отравлять себе последние минуты тщетными мольбами.       — О… Это звучит так гордо, Крисания.       Горячее дыхание скользнуло вдоль её щеки, и Крисания почувствовала, как сухие губы Рейстлина прильнули к виску. Почему-то сейчас отчетливо представлялось, как выглядит её возлюбленный палач. Даже привиделись печаль и тоска в красивом исхудалом лице, обтянутом золотистой кожей.       — Тебе надо идти дальше, — прошептала Крисания, понимая, что чем дольше будет чувствовать его присутствие, тем мучительнее и острее будет смерть. Возможно, было бы легче, если бы он ушел сразу, как сказал, что должен вырвать её из сердца.       — Ты хочешь остаться одна? — что-то в голосе Рейстлина вызвало у неё образы, схожие с брошенным матерью мальчишкой. Ребенок, который поражен тем, что его любовь могут отвергать?       — Разве не ждут тебя великие свершения? — глаза запылали от слёз, но Крисания почувствовала облегчение, когда они хлынули по щекам. — Разве тебя не ждет преисполненная гордого замысла битва с богами за наш мир?       — Ждет… — Рейстлин как будто сам был не рад тому, что вынужден согласиться. — Но время относительно. А я хочу, чтобы ты знала кое-что…       Крисания закусила губу, чтобы не дать лицу скривиться в уродливую рыдающую маску. Ей бы совсем не хотелось, чтобы Рейстлин увидел, насколько же на самом деле ей страшно и больно.       — Я использовал на тебе зов, тогда, у ручья… Ты не совсем отдавала себе отчет. Тот поцелуй…       — Он не был наведён колдовством, — всхлипнула Крисания. Пальцы хрустнули от того, в какой крепкий замок она их сплела. — Мы оба…       — Да, мы оба хотели этого… Но для нас это стало бы предательством истинной цели.       — Уходи, Рейстлин. Ты разрываешь в клочья всё, что осталось от моего разбитого сердца.       Тепло тела чародея угасло — он отстранился. Стукнул поднимаемый посох, зашелестела мантия, и Крисания поняла, что он вправду уходит. Это, вопреки её надеждам, стало сильным ударом — как будто в свежую рану воткнули нож и провернули. А ведь она была готова умереть за него… Легко и с улыбкой. Только ей совершенно не хотелось знать при этом, что она для него всего лишь «ключ», который можно небрежно выбросить, как только он был использован.       — Рейстлин… — сама не зная зачем, окликнула Крисания. Он ещё не должен был успеть уйти далеко. В багрянце наверху заметались золотые искры, и она почувствовала — он стоит прямо перед ней и смотрит сверху вниз.       — Я верю в тебя, Рейстлин Маджере. Ты уже не раз доказывал мне свою правоту. И тогда в библиотеке, и в Истаре, и в башне… В моём сердце неизменно одно, даже после того огненного карающего дождя — я не верю в бога без любви. Однако, несмотря на это, мне хотелось бы, чтобы ты оказался прав — и достиг желаемого.       Воцарилось молчание. Искры мерцали, как звëзды в залитом кровью небе. И Крисания вновь вспомнила то яркое ночное мгновение у ручья, когда позволила себе оказаться в его обжигающих объятиях и почувствовать далекое от целомудренного касание губ. Какая теперь разница, что она оказалась там по чужой воле, притянутая чарующим голосом, как мотылек огнём? Её сердце дрогнуло ещё в первую встречу…       Крисании казалось, что она слышала дыхание Рейстлина — неровное, хриплое, но пока ещё не прерывающееся на кашель. Однако, может быть, это всё воображение, а на самом деле она слышит шум Бездны, подбирающейся всё ближе и ближе к своей жертве, и Рейстлина здесь давно нет?       Задетая этой отчаянной мыслью, Крисания расцепила замок рук и слепо протянула их куда-то вперёд, в пустоту, к этим ещё зримым «звёздам».       — Я люблю тебя, Рейстлин. И рада, что смогла спасти тебя.       …она тонко вскрикнула, когда услышала стук и её ладони встретились с чужими. Крисании казалось, что это мог быть кто угодно, но не Рейстлин. Скорей уж ожившая Такхизис или подтянувшийся на шум схватки Чемош. Искры опустились, оказавшись на уровне её глаз.       — Что же ты делаешь, проклятая женщина? Что за коварные сети раскинула? — выдохнули ей в лицо. И только когда губы обжёг жаркий поцелуй, Крисания поверила, что это всё же Рейстлин.       Она отвечала растерянно, неуверенно, больше подчинялась его жадным властным касаниям, сминающим её замерзшие губы. Через поцелуй и горячие ладони Рейстлин будто вдыхал в Крисанию жизнь, прогоняя могильный холод, который уже успел подобраться к ней. Наверное, только в юности, когда замужество не было вычеркнуто из её планов на будущее, Крисания читала о трепете и нежности поцелуев, но что тогда у ручья, когда её слегка обожгли и оттолкнули, что сейчас — происходящее совершенно не походило на те светлые образы. В поцелуе, которым одаривал Рейстлин, были жажда, мольба, повеление, приговор и обреченность — всё сразу, и этого казалось так много для хрупкого тела Крисании… Подчиняясь ему, она думала, что вот ещё момент — и она разлетится звёздной пылью, которая осядет по бесчисленным тропам Бездны и смешается с покровами…       — Моя Изида, — прошептал Рейстлин, прерывая поцелуй и отстраняясь. — Вставай.       — Но как же…       — Пойдем вместе. Я не уверен, что смогу защитить тебя от божественного гнева. Но постараюсь. Как бог, я не могу предать веру моего первого апостола.       Она чувствовала, что его всего трясет, как будто чёрный маг сам не мог поверить в то, что творит.       — Проклятая Светлая Жрица, — прошептал он, поднимая её на ноги, а когда она вновь почти опала, поднял посох и сотворил заклинание, которое позволило Крисании парить над полом и поддерживало её в вертикальном положении. — Я должен вырвать тебя из сердца. Но сделаю это позже.       Крисания подавила горький смешок — похоже, любовь Рейстлина, как обоюдоострый нож, ранила их обоих.       — Ты уверен, что я пойду за тобой? — невольно спросила она, отирая тяжелой и казавшейся чужой рукой слёзы с щек.       — Да, — мигнули золотые искры. — Именно ты и пойдешь. Возможно, ещё и Карамон, но с ним придется поговорить отдельно…       Крисания шагнула по воздуху к нему, снова вытянув руку, и Рейстлин подхватил её, чтобы повести за собой.       — Знаешь, — вдруг заговорил он, — Такхизис показала мне всё, что причиняло боль… И нежную мать, ставшую покорной её власти тенью, и мальчишек, издевавшихся надо мной, и женщин, отвергавших меня… Всё, что заставляло меня чувствовать себя жалким и беспомощным. Она повторяла мне раз за разом постулат, что любовь — это смерть. Я уверен, что любовь — это пагубная слабость, делающая нас уязвимыми и слепыми. Но также в тебе я увидел, насколько любовь может сделать нас бесстрашными. И жертвенными… Не знаю, что мне дальше делать с этим знанием…       — Жить, — пожала плечами Крисания, с надеждой наблюдая, как багрянец перед глазами меняется, превращаясь в бархатную синь.       Маг издал какой-то странный звук, смахивающий на скрип. Смешок?       — Я не попрошу прощения за то, что сделал и что чуть не сделал.       Крисания удержала ответ. Что здесь можно было бы сказать? «Понимаю»? «Почему же»? «Да, разумеется»? Любой ответ выглядел неуместным, если касался смертоносной остроты Рейстлина Маджере. Вместо этого она спросила:       — Куда мы направляемся?       — Возносимся к небесам из ада, — ответил он и вновь немелодично скрипнул. — В сияющие чертоги. Удивительно, до чего прямой отсюда путь…       Перед внутренним взором Крисании всплыли созвездия богов, усеивающие небосвод… Неужели Рейстлин, одаренный великим могуществом, просто осыпет их вниз, как срывают порой с бархата платья драгоценные каменья? И что останется им тогда? Пустое дымчатое небо с одним единственным созвездием, воплощающим нового бога?       Стискивая пальцы вокруг ладони Рейстлина, Крисания чувствовала, как кожу греет сияние… Синий бархат перед глазами выцветал, превращаясь в молочно белое полотно.       — Мы ждали тебя, Рейстлин Маджере, — прозвучал вдруг гулкий глубокий голос, от которого колени Крисании задрожали и подломились бы, если бы её не поддерживали чары.       «Паладайн», — вспыхнуло в сознании.       — Я пришел сразиться с вами за этот мир, — со сдержанной яростью объявил Рейстлин. — И как же кстати, что вы здесь все собрались. Кто первый вступит в поединок?       — Битва успеется. Я бы предложил тебе поговорить по душам. Зебоим, не думаю, что хорошая идея угрожать Рейстлину смертью моей дочери. Это не послужит доброй беседе. Мы все скорбим о Такхизис, но эта разлука не вечна. К тому же, Тёмная богиня сама избрала такую участь, поставив многое на карту.       — О чем говоришь ты, светлейший Паладайн? — мрачно ответствовал Рейстлин, отпуская руку Крисании и притягивая за плечо к себе вплотную. Она почувствовала, как складки мантии скользнули по её спине.       — Такхизис постаралась, чтобы проиграли мы все. И только самое настоящее чудо привело нас к этому моменту. Да, Саргоннас, и ты бы был не у дел. Смири свою ярость и не торопись высказываться.       Страшный, едва зазвучавший, рокот иссяк. Крисания испытывала такой трепет и страх, что была готова безвольно повиснуть на Рейстлине. Она чувствовала могучую красочную энергию и образы божеств, и это давило как будто её вот-вот разорвут на части — по кусочку каждому божеству.       — И в чем же заключается чудо?       — Дочь моя, не страшись нас так. Ведь именно ты — символ того чуда, что явилось нам. Рейстлин, Такхизис не удалось выжечь из твоего сердца милосердие и отвратить от любви, как бы не старалась она, плетя сети коварства.       — И теперь вы хотите использовать её против меня?       Крисания подавила стон, который едва не вырвался, когда пальцы Рейстлина с пугающей силой стиснули её плечо.       — Она не твоя слабость, чародей, — с легким старческим дребезжанием заговорил кто-то ещё из богов. — Вернее не только слабость. Но и могучая сила. Ты полагал, что власть над миром дается только хладнокровному разуму, способному мыслить безупречно и безэмоционально, как шестеренки механизма. Это размышление достойное последователя Лунитари. Но такая власть мертвая, шелестящая, как пустая оболочка ведёт мир к серому тлену, что признаю даже я, Гилеан. Ибо и мой брат, и моя тщеславная сестра доказали мне значимость и глубину влияния на ход мироздания таких вещей, как Любовь, Ненависть, Ярость, Милосердие, Возмездие, Скорбь, Горечь, Справедливость… Не можешь и ты отрицать этого, Рейстлин.       — Я не вижу исхода нашего разговора. Но вижу, как расцветают и увядают ваши лица человеческих обличий, которыми вы прикрываете божественную суть. Я пришел стереть вас в пыль или прогнать. Выбирайте подходящий вам путь.       По напряженному голосу Рейстлина Крисания поняла, что он в смятении и желает как можно быстрее прекратить эту странную беседу.       — О, Повелитель прошлого и настоящего, поверь, мы здесь все хотим разойтись миром. Мы можем и уйти из Кринна, раз ты так решительно настроен, но, возможно, мы могли бы обсудить некое сотрудничество…       — Умолкни, Хиддукель.       — Рейстлин, ответь нам, зачем ты хочешь стать богом Кринна? — вновь взял слово Паладайн. — Твой изворотливый ум уличил нас в несправедливости, и мы признаем это, но знаешь ли ты, что несовершенство мира — это основная задумка Верховного бога?       — Того, что создал Кринн и удалился, оставив всех вас, — огрызнулся Рейстлин. Он был нервозен, как пыхающий жаром вулкан.       — Верно. Но он оставил нам заветы, которые мы чтим и которые преступаем, — ответил Гилеан. — Нам, богам, что темные не думали бы там себе, строжайше запрещено смещать чашу весов в ту или иную сторону. Но люди, хотя и не наделены нашей властью и могуществом, могут сами менять мир по своему желанию. В этом великий замысел и великое счастье.       — По судьбе Истара прекрасно видно, как вы не смещаете чашу…       К удивлению Крисании Паладайн тут почти взвился от негодования:       — Ты уж извини, Рейстлин, но ты сам прямо подзуживал меня предать зарвавшихся и ослепших фанатиков каре, упоминая моё имя раз за разом! Виданное ли дело, под моим светлым именем творить такие расправы и бесчинства!       — Ну, огненный дождь на всё живое… Возможно, перебор… — задумчиво протянул Гилеан.       — Праведники были защищены чистотой своего сердца. И ни одно дитя не пострадало в том пламени. Ибо чисты дети и ещё не ясен путь их.       — Зато сколько сирот осталось, — как бы между делом отметил Рейстлин.       — Почти столько же, сколько появилось сирот при взятии Замана. Интересно, чародей: ты уже тогда начал путь к своей божественности и для тебя эта война была вполне взвешенным решением. Учиненная ею несправедливость вписывается в картину твоего мира?       Крисания поспешила накрыть ладонью пальцы Рейстлина, всё ещё сжимающие её плечо. Она чувствовала, что его гнев может вот-вот вырваться, и тогда грянет та самая битва, на которую они пришли в Чертоги…       — Паладайн, при всей твоей благости, ты отступаешь от предмета разговора и сам предаешься порокам, что осуждаешь в темных богах, — встрял Гилеан. — Предлагаю не обсуждать более те решения Рейстлина Маджере, которые привели его к нам.       — Моя вина, — очень сдержанно подтвердил Паладайн, признавая правоту брата. — Итак, Рейстлин. Сейчас, зная замысел Верховного, что ты думаешь? В чем твоё желание?       — Я хочу быть богом Кринна и радеть о его судьбе, — безэмоционально ответил Рейстлин. Его пальцы дрогнули и отпустили ее плечо. Крисания ожидала, что сейчас он вновь отвергнет её, но ладонь Рейстлина вернулась к ней. Их пальцы переплелись, и в сердце вспыхнула надежда.       — Маджере, друг мой, я всегда внимал твоей мудрости. Что думаешь ты о желании этого могущественного чародея?       — Рейстлин могущественен и достоин быть среди нас. Его гордыня ещё застилает ему взор, но в глубине души он уже постигает то, как устроен мир, и признает несовершенство своего знания о нём, — мягко, но весомо проговорил невидимый Крисанией Владыка Разума. — Велика вероятность, что, благодаря тому, что он сразил Такхизис, у племени смертных будет шанс склонить чашу весов в сторону света, и, поскольку Рейстлин был человеком на момент схватки, Верховный бог не посчитает это нашим вмешательством, нарушающим действующий порядок. Несколько веков для светлых деяний — это довольно много.       Рейстлин прерывисто вздохнул, но не произнес ни слова.       Вновь заговорил Паладайн:       — Ты ещё сомневаешься, чародей? Хочешь я явлю тебе, что случилось с миром, где ты поддался влиянию Такхизис и отрекся от света той, что принесла себя в жертву ради тебя?       — Не стоит. Я понял, — тело Рейстлина снова содрогалось дрожью. Крисания прижалась к нему, пристраивая щеку у плеча, покрытого шероховатой мантией.       — Прошу прощения, но спрошу для протокола перед всеми собравшимися. Ты ещё желаешь драться с нами за этот мир?       — Нет, — выдохнул Рейстлин и закашлялся. Его тело содрогалось в конвульсиях, а Крисания только и могла что приникнуть к нему и молиться, чтобы Паладайн оказал милость и даровал исцеление.       Бог, будто поймавший её мысль, закряхтел, зашуршал… Пахнуло ладаном и сладкими плодами. А ещё стало так тепло, будто Крисания оказалась под нежными солнечными лучами.       — Второй дар к твоей божественности, Рейстлин. Хотя ты уже и сам можешь сделать это с собой. Наше свойство — менять аватар под особенности и потребности нашего назначения. Ты теперь — бог приобретенного и выстраданного счастья, бог достигнутой цели и бог вероятности. Многогранный, но одноликий, как кости на сукне бытия. Пока твой путь — среди богов Равновесия, но, как знать, — может, ты и сменишь цвет.       Рейстлин зашипел так, будто его окунули в чашу чистейшей воды в храме Паладайна.       — Твои звёзды уже зажглись на небосклоне, величайший маг. Будь верен своему искусству, но не страшись и не беги от того нового, что тебе предлагает мир. Смотри на него чисто и ясно, не ускользая в тлен и безвременье. Ибо в сочетании крайностей таится истина.       Тепло напрямую окутало Крисанию.       — Крисания, дочь моя, — могучие широкие ладони легли на её щеки. — Мне жаль, что я не выполнил твоего предпоследнего желания и оказался слабее воли Такхизис. Прозрей же, дитя.       Молочная пелена перед глазами заколыхалась и зарябила, окрашиваясь пятнами разных цветов. И свет прожигал в ней больше всего прорех. Крисания всхлипнула от боли, коснувшейся глаз.       — Уведи её, Рейстлин. Смертной не стоит видеть столько звёзд…