Божественная человечность

      Что удивительно, чародей послушался Паладайна. Крисания почувствовала, как их закружило и потянуло куда-то прочь, вниз. Внутри всё сжалось — хотелось кричать, но ледяной ветер сбивал звук, заталкивая обратно в горло, и она задыхалась от невозможности выплеснуть свой страх. Однако всего через мгновение вокруг неё оплелись теплые руки Рейстлина, по лопатке скользнул посох. Щека Крисании уткнулась в шершавую материю мантии, холод отступил и падение замедлилось, становясь кружением, похожим на традиционные танцы, что плясали простолюдины на площадях Палантаса после жреческих месс. Зажмурившись, Крисания сгребла мантию в горсти и прислушалась к сердцебиению Рейстлина. Оно показалось учащенным, и это слегка ободрило её. Ведь, если бы всё произошедшее для Рейстлина было совершенно естественным и понятным, то она бы чувствовала себя совсем уж робкой дурочкой.       Падение остановилось, но Крисания ещё не чувствовала почвы под ногами — из-за продолжающихся чар.       — Ты можешь открыть глаза, — хрипло прошептал чародей, и его ладонь скользнула по её щеке.       Робко, всё же каким-то краешком мысли допуская, что Паладайн мог и не оправдать надежд, и в то же время отчаянно злясь на себя за такие измышления, Крисания расслабила веки и медленно открыла глаза. Прямо перед ней была чёрная мантия Рейстлина с серебряными застежками. Нужно всего лишь вскинуть подбородок, и она увидела бы его глаза… В груди закололо, как будто воздух стал вновь тем плотным, отнимающим жизнь сгустком из Бездны.       — Крисания…       — Рейстлин, — через силу отозвалась она, касаясь его груди раскрытой ладонью, то ли в попытке оттолкнуть, то ли просто для того, чтобы чувствовать его сердце — ей самой это было неизвестно. Слегка повернув голову в сторону, Крисания увидела, как вдали занимается заря над озером, расцвечивая темную синь розовыми лепестками и перламутром.       — Взгляни на меня. Прошу тебя.       В его голосе звучал оттенок мольбы, и это было так странно…       «Я не побоялась вступить в Бездну за ним. Не устрашилась и демонов Такхизис. И даже самой Тёмной богини. Но мне было больно и страшно на краю пропасти, когда я думала, что он бросает меня на гибель. Из-за этого ли я не в силах взглянуть на него?»       Прозвучал ещё один скрежещущий смешок, переполненный горечью и болью.       — Ты даже посмотреть на меня не можешь… Понимаю. Недолго мой апостол пробыл со мной.       — Рейстлин…       Горячие слёзы снова обожгли взор, и Крисания поднесла руки к лицу, чтобы смахнуть их. Вопреки опасениям кожа у глаз была гладкой и чистой, без шрамов. Либо об этом позаботился Паладайн, либо и сама Такхизис, как женщина, решила проявить милосердие к её лицу и не уродовать его.       — Я б-боюсь… — нашла она в себе силы озвучить тревогу, но сразу же умолкла.       — Чего же ты боишься? — тихо спросил Рейстлин. Его ладони легли ей на плечи, и в них чувствовалась свинцовая тяжесть, которая потянула вниз, к земле. Наконец-то под ногами оказалась твердая почва.       — Последний раз взглянуть в твои глаза — это то, о чем я молилась, когда отдавала тебе свои силы, чтобы оживить остановившееся сердце.       — Я не собираюсь падать сейчас замертво. Надеюсь, ты тоже, — позволил себе ещё один смешок Рейстлин, а затем добавил: — Я хочу взглянуть в твои глаза, Крисания. Пожалуйста…       Выдохнув, как она делала в детстве перед прыжком в прохладную воду мраморного бассейна во дворе родительского дома, Крисания закрыла глаза и подняла подбородок. И только спустя несколько томительных мгновений нашла в себе силы поднять веки.       Рейстлин смотрел прямо на неё. Золотые глаза со зрачками в виде песочных часов походили на зачарованные блики осенних листьев. Крисания вспомнила, как Карамон упоминал, что его брат видит разрушительную силу времени, а значит сейчас она могла быть перед ним одновременно и девой, и ветхой, осыпающейся прахом старухой. Глаза Рейстлина чуть сощурились, и он провел ладонью перед лицом, делая витиеватое движение пальцев.       — Прекрасно быть богом и снимать с себя чужую заносчивую волю, — усмехнулся ее чародей. — Я вижу тебя, Крисания.       В его лице отразилась удивительная и незнакомая до той поры мягкость… даже нежность… Крисания потянулась к нему, почти повторяя своё отчаянное движение там в Бездне, когда она и не верила в то, что Рейстлин ещё рядом. Её ладони легли на его щеки, огладили скулы, самыми кончиками пальцев коснулись седых волос, не решаясь вплести их в пряди.       Рейстлин же напротив взял локон её спутавшихся волос и осторожно поднес к губам. Сердце предательски сбилось с темпа, и Крисании уже вспомнился тот жадный властный поцелуй в багряной тьме, но Рейстлин отпустил локон, и отвел её правую руку от лица, опуская вниз и переплетая пальцы.       — Мне придется покинуть тебя, Крисания. Я должен вернуться в Чертоги. Есть ещё несколько вопросов, которые я бы хотел задать богам. И мне надо будет вернуться в Бездну, чтобы убедиться, что власть Такхизис больше не касается дорогой мне души.       Крисания левой ладонью вновь скользнула по его щеке и безмолвно кивнула. Что же тут скажешь богу? Она ничуть не забыла, что, выходя из Бездны, он был преисполнен решимости вырвать её из сердца… Что ему теперь до павшей дочери Паладайна?       — Я вижу твои мысли… — вздохнул Рейстлин. — Не думай, что мы сейчас расстанемся навеки. Я вернусь. Не в это же мгновение, но всё равно вернусь. Я принёс тебя в Утеху. Тика поможет тебе. Я был бы рад, если бы ты задержалась здесь и дождалась меня.       Крисания снова только кивнула, прикрывая глаза и безвольно опуская руку. Чародей — нет, новоявленный бог — сжал её правую ладонь. Запах розовых лепестков, бергамотового масла с едким привкусом серы и увядания витал между ними, но к нему, привычному, примешивались ещё нотки, напоминающие о предгрозовом ветре и нагретом солнцем песке…       Рейстлин склонился к ней, скользнул кончиком носа по коже щеки и неожиданно трепетно и осторожно поцеловал в губы — одно лишь касание на дрожащее тревожное мгновение, которое почти тут же оборвалось… Теперь Крисания стояла в одиночестве посреди дороги. Безмятежно сверкало поодаль водами озеро Кристалмир, а, обернувшись, увидела освещаемый лучами поднимающегося солнца весёлый древесный город — Утеху, дома которого зябко жались от утренней прохлады к могучим и широким стволам извилистых валлинов.       Оправив посеревшие и обтрепавшиеся одеяния, Крисания направилась к городу. В голове было поразительно пусто. Она даже не сожалела о молчании, которое хранила всё их прощание. Скорее всего, это была просто усталость. В конце концов, ей пришлось потерять почти все силы, а потом держаться на том, что дал Рейстлин, сменив яростное болезненное отречение на абсурдную милость, которая внезапно спасла целый мир.       Ноги вели её механически, но не подводили — последствия заботы Рейстлина… Так Крисания и дошла по едва просыпающейся Утехе до Последнего Приюта. Удивительно: Тика стояла внизу у ствола древа. Её красивое круглое лицо, обрамленное тёмно-рыжими волосами, было преисполнено тревоги, зелёные глаза устремлены вдаль, и зачарованная заоблачной дымкой она не сразу обратила внимание на Крисанию, даже когда та подошла вплотную.       — Простите… — заговорила она, приветственно склонив голову. Тика вздрогнула и уставилась на неё во все глаза:       — К-Крисания? Это ты? Но откуда?       И тут же схватила её за руки:       — Но где же Карамон?       — Мы разлучились у Замана, — неловко улыбнулась Крисания. — Вы, наверное, уже наслышаны о доблестной победе вашего мужа?       — Говори мне по-простому. Я рада тебе, как светлой вести, полной надежды, — просияла Тика. — Ты устала с дороги, так пойдем скорее в дом — я позабочусь о тебе.       Несмотря на то, что Тика конечно же всем сердцем ждала вестей о Карамоне и его брате, она дотерпела, пока Крисания умылась и поела. И только, когда они уже сидели за столом и пили горячий травяной чай, Тика решилась на робкие расспросы.       Рассказ вышел очень непростым, а как говорить о Бездне и о том, что последовало затем — Крисания понятия не имела, поэтому она бодро воспевала храбрость Карамона, надеясь, что Тике этого будет достаточно.       — Но как там Рейстлин и его безумный план? — растерянно поинтересовалась хозяйка Последнего Приюта. — Ты ничего толком не сказала о нём, а ведь в Заман вы пошли по его замыслу.       Крисания стиснула руки на глиняной кружке. Как там Рейстлин? Ей казалось, что со входа в Бездну миновали уже годы, хотя умом она понимала, что они вошли туда прошедшей ночью.       — Мы открыли врата в Бездну и сразились с Такхизис, — бесцветным голосом произнесла она. — И Рейстлин одолел её. Потом мы шагнули в Чертоги, и он стал богом…       — Что?! — Тика всплеснула руками. — Неужели ему всё удалось? Я думала, что Рейстлин получит по шапке от богов и вернется в башню… И что теперь? Он сразил всех богов?       — Нет, — Крисания коротко покачала головой. — Он стал одним из пантеона.       — Ха! Гордый Рейстлин Маджере будет делить власть со всеми известными нам богами? Я бы посмотрела на эту картину! Удивительно, что он согласился.       — Его согласие было и не нужно. Он стал богом, сразив Такхизис, — тихо произнесла Крисания, всматриваясь в отблески солнца в кружке. — Это было уже не обратить.       — Он принес тебя в Утеху? — Тика улыбнулась. — Мог бы и Карамона захватить, по братской-то привязанности. А он покажется нам на глаза? Или запрется в Чертогах и пошлет какого-нибудь искаженного аватара?       — Не знаю, — Крисания снова почувствовала боль в груди. Ей было сложно сказать о том, что он обещал вернуться… Как знать, какие горизонты будут теперь его манить? Может, и богиней какой-то прельстится, забыв о своём использованном ключе… Глаза наполнились слезами, а руки свела нервная дрожь, и Крисания склонила голову. Рыдания, которым она не дала волю в Бездне, прорвались уродливыми сипами наружу, хлынув потоком, и, забыв обо всём на свете, Крисания завыла тоненько на одной ноте, прерываясь на новые, казавшиеся бесконечными всхлипы.       Тика ничего больше не сказала. Просто подошла и обняла, окутав материнским теплом всепрощения и принятия. Сколько они так были? Время будто застыло, и осталось только чистое и нежное почти вечное утро, устремленное в погоню за надеждой.

***

      Тика не дала Крисании покинуть Последний Приют, уговорив остаться, чтобы дождаться хотя бы Карамона, если не Рейстлина. В этом был определенный смысл. После всего того, что случилось в Замане, когда Карамон пытался унять разбушевавшегося Рейстлина, обратившегося в ярость от поцелуя, они не виделись. Крисанию ждали Врата, а Карамон тихо исчез, отступив куда-то в тень. Перед входом в Бездну она даже невольно забыла о нём, одержимая одной мыслью добиться признания и одобрения Рейстлина, а ведь за долгий мучительный поход они стали добрыми друзьями…       С того наполненного слезами утра Крисания присоединялась к Тике в ранних бдениях. Они смотрели вместе на дорогу, ожидая, что вот-вот появится могучий воин, утомленный долгим возвращением домой. Стояли они и на закате, когда большая часть гостей, собравшихся отведать знаменитой картошки со специями, уже расходилась по домам, и присутствие хозяйки в зале уже не требовалось.       Слегка захмелевшие гости отпускали бойкие шуточки о том, что со дня на день явится любимая «туша слона» и будет вновь опустошать пивные бочки. Тика морщилась, кусала губы, иногда едко отвечала, но больше всё же молчала, продолжая с тревогой всматриваться в горизонт.       Рейстлина Крисания не ждала. Она почти растворилась в повседневных заботах о гостинице, укрывшись под пологом молчания. Было за что строго спросить с себя — этим она и занималась каждый день.       Сначала, когда просыпалась и творила краткую молитву Паладайну, Крисания представляла себе яростного Рейстлина, который едко вопрошал, почему же она не творит молитвы ему. На что гордо возражала, что это было его решение, а не её. И уж, что после посещения Чертогов, она не в силах покинуть светлого бога. Потом Крисания пыталась представить себе храм, посвященный Рейстлину… Воображение упрямо рисовало Башню чародея или что-то похожее на библиотеку. Почему-то она была уверена, что, достигнув желаемого, Рейстлин обратится к постижению мира, как он и говорил ей, когда рассказывал о полном сожалений и боли жизненном пути.       Но эти мысли недолго занимали Крисанию, и тогда она мысленно возвращалась в Бездну и к тому, что её туда привело. Расчесывая тяжелые вьющиеся волосы, Крисания думала, что когда-нибудь люди будут слагать легенды о боге Рейстлине. Там наверняка будет её имя… Имя, что попало в его силки за счет тщеславия и гордыни… Так было приятно думать, что она для него особенная… избранная… прекрасная… И как страшно оказалось столкнуться с тем, что он видел в ней не живого человека, а инструмент достижения цели или ступень, которая поднимет его вверх, но будет оставлена позади. Был ли он искренен? Сердце ныло и говорило, что да — и скорее всего против истинного желания. Большая игра Рейстлина требовала высоких ставок: без доли искренности не было бы успеха, оттого и такая мука звенела в его голосе, когда он готовился переступить через неё.       Любила ли она Рейстлина? Крисания хотела бы сказать, что не знает о том… Но это стало бы ещё одной горькой ложью, без которой и так было тошно. Её лезвием правды был момент самопожертвования, когда всю силу и свет она без сомнения передала чародею, действительно готовая умереть… Разве во имя гордыни? Думала ли она о величии в тот момент? Нет… Она видела его изломленное мраком бездыханное тело и желала только одного — исправить это любой ценой. И даже насмехающаяся Такхизис не пугала её. Дала бы гордыня такое бесстрашие?       — Я люблю тебя, Рейстлин Маджере, — с горечью шептала Крисания, оправляя складки простого деревенского платья с зелёной юбкой и чёрным корсетом, натянутого поверх белой рубашки. Круглый вырез платья открывал шею, ключицы и декольте, что было непривычным и заставляло по вечерам, когда было особенно много нескромных гостей, кутаться в шаль. Одевшись, она уходила вниз к Тике.       День пролетал стрелой. Забота о постояльцах и гостях и стрекотливая болтовня жизнерадостных работниц Последнего Приюта отвлекали Крисанию от размышлений, и только ночью она вновь встречалась с рыхлой тьмой сомнений, страхов и печалей. В ночи к ней приходил багряный занавес и душил в своих складках, роняя изредка золотистые искры. Крисания плакала, проживая вновь несколько мгновений отчаянного страха, и сбивчиво шептала:       — Рейстлин… Рейстлин… Не покидай меня… Не оставляй меня одну…       И не знала, зачтется ли это за молитву и будет ли она услышана новым богом, что считал любовь позорной слабостью, которая может лишить власти… При этом Крисания не надеялась на то, что он когда-то придет за ней, но всё равно — задыхаясь в багрянце, не могла не звать его…       Так время и тянулось — невыносимо долго и монотонно. Ход дней стирался и забывался. И неизвестно, как долго могло бы так продолжаться, если бы однажды поутру не пришел Карамон.       Брат Рейстлина появился с первыми лучами солнца, когда Крисания только и успела выйти вслед за Тикой на порог. Она не смогла сдержать улыбку, когда увидела, как торопливо хозяйка гостиницы скатывается по ступеням и бросается по пыльной дороге к огромному воину, который с не меньшим проворством бросился к ней.       — Карамон! Боже, я уже все глаза проглядела, тебя ожидая! Ты бы хоть письмо написал! С Башни чародеев вестей от тебя не было! Только слухами и жила! — кричала Тика, а он кружил её, обхватив за талию, и радостно смеялся.       — Я — дома, дорогая! Я — дома! — прогромыхал Карамон и потянулся за поцелуем. Тика сначала оттолкнула его, попыталась вывернуться из объятий, но потом со смехом сама притянула к себе и с удовольствием поцеловала. Крисания поторопилась отвернуться и уйти внутрь дома. Щеки пылали, ведь на моменте встречи губ супругов она представила себе, как бросается так в объятия Рейстлина, вернувшегося к ней, и целует исступленно, неистово… Она не ждала… Да, не ждала, но, увы, всё ещё то ли вопреки всему надеялась, то ли просто мечтала…       Через четверть часа появились Карамон и Тика. Тика была растрепанная, помятая, румяная, но лицо её лучилось такой светлой нежной и счастливой улыбкой, что даже столь неопрятный вид не мог лишить её чарующей красоты. Крисания почувствовала, как щеки снова обожгло, и поспешила подойти к Карамону.       — Здравствуй. Я рада вновь видеть тебя.       — Крисания? — Карамон окинул её растерянным взглядом, моргнул, почесал голову. — Как ты очутилась здесь? Ты же осталась…       «В Замане у Врат».       — Ах, да! — всплеснула руками Тика, оторвавшаяся от медного зеркала, с помощью которого приводила в порядок волосы. — Карамон, тебя можно поздравить! У тебя теперь родственник в нашем богатом божественном пантеоне!       — Что? У него получилось… — Карамон произнес это с нотками светлой печали. — Я рад. Но ночами я не видел только созвездия Такхизис…       — Он не стал биться с остальными богами, — опустила глаза Крисания. — Это оказалось ни к чему.       Позже вечером Крисания подошла к Карамону, выцепив его из компании шумных и чрезмерно радостных собутыльников, требовавших по десятому разу рассказать, как доблестно был захвачен Заман, и попросила о разговоре. Только ему она была готова поведать всё.       Свой рассказ она изложила на широкой кряжистой ветви валлина, куда они забрались подальше от чужих ушей. Карамон слушал историю о Бездне безмолвно, изредка пытаясь приложиться к кружке, но почти тут же морщась и отставляя ту в сторону, чтобы через пару минут снова за неё ухватиться.       — Мне жаль, Крисания, — проговорил он, когда жрица закончила рассказ. — Жаль, что Рейстлин так обошелся с тобой. Мой брат, увы…       Карамон смущенно кашлянул, и Крисании показалось, что он хотел сказать какое-то срамное слово.       — Жесток мой брат, жесток, — продолжил всё же воин. — И что с родственными чувствами, что с любовью, что с милосердием у него большие проблемы. Даже не знаю, рад ли я, что у него всё получилось? Конечно, он отомстил Такхизис за нашу мать, но…       Крисания ожидала, что он продолжит. Карамон всё же отхлебнул пива, поморщился и действительно заговорил вновь:       — Ты слышала, как все просят меня рассказать про Заман? А я бы просто хотел забыть, как поддался на манипуляции брата и ввязался в бойню, которой совсем необязательно было быть… Защищать гномов-изгнанников… И ведь чувствовалось, как они обездолены, как несправедливы к ним их родичи и как важно восстановить справедливость. Только можно ли мечом исправить неверное? Или только кровь умножишь?       Столько горечи было в словах Карамона, что Крисания поспешила бережно накрыть его ладонь своей и осторожно погладить сжавшиеся пальцы. Он откинул голову назад, встряхнул темными кудрями и посмотрел прямо на неё:       — Помнишь, как спасла его от смертельной раны, нанесенной Харасом? Он хотя бы спасибо сказал?       Крисания грустно улыбнулась и убрала руку:       — Это сейчас уже не важно. Всё же Рейстлин не оставил меня в Бездне.       — Он вообще туда тебя тащить не должен был!       — И погиб бы без меня!       — Замечательно, — хмыкнул Карамон, заглядывая в кружку, а затем широко махнул ей, выплескивая содержимое. Снизу понеслась грязная ругань. Крисания прикрыла бы уши, будь это её первый день в Последнем Приюте, но нет — сквернословили тут с удовольствием ежедневно.       — Видишь, даже напиться не могу, — вздохнул он, отставляя пустую кружку и подпирая кулаком бок. — А так бы хоть забылся. Уж не воля ли Рейстлина?       Карамон немного помолчал и наконец выдохнул:       — Я ведь вернулся, Крисания. Отъехал сначала от Замана, упрямо твердя себе, что брат мой меня ни во что не ставит, не ценит и я для него только инструмент. Но потом подумал, что Рейстлин пропадет без меня… Я же видел, что Такхизис с ним творит, как мозг его большой мутит… Да и то, что он любить не умеет… Не значит же, что в глубине сердца не любит? Он так позвал меня, когда ты убежала от него там, у ручья… Ему было холодно, он почти плакал и просил, чтобы я остался рядом… А я? Дождался, пока он заснет, и ушел… Так оскорбился на него за слова его злые, что и забыл о том, что он тебя, хрупкую такую, опасности смертельной подвергнуть может! Но вернулся поздно — Врата уж захлопнулись. Я прождал трое суток, думал, что вы выйдете, но нет, Врата были безмолвны… Тогда я и поехал в Утеху, надеясь, что, может, и узнаю, что-то о вас по дороге… Все думал, что небеса вот-вот начнут сыпаться… Ан-нет. Только Драконица погасла…       Крисания положила ладонь на плечо Карамона и ободряюще сжала:       — Спасибо тебе. Я рада, что могу с тобой о нём поговорить.       — Ты и со мной могла, — выкрикнула вдруг Тика из распахнувшегося прямо за спиной Карамона окна. — Он же все равно расскажет мне всё, что вы тут обсуждали!       — Молчи, жена! Есть тайны, которые я унесу в могилу! — прогудел Карамон.       — До первого пьянства, — фыркнула Тика. — Какую кружку пьешь?       — Вторую. Не допил.       Тика удивленно прицокнула языком. В глазах, казавшихся в ночи чёрными, сверкнули отблески тусклых фонариков, развешанных на ветвях валлина.       — Не иначе, как заколдовали… Или прокляли. Ни с кем из магов по пути домой не ругался?       — А может благословили? — буркнул Карамон. — Пойдем лучше спать, Тика. С ног валюсь от усталости. Доброй тебе ночи, Крисания.       Крисания пожелала светлых снов ему и Тике и аккуратно перебралась на соседнюю ветвь. Ей хотелось ещё побыть снаружи, пока гостиница засыпала. Карамон же ввалился в окно, своротив прибитую под окном полку и разбив стеклянный сосуд с зачарованным цветком. Тика ругалась, но её голос был наполнен нежностью и любовью, обещая мужу море ласки и тепла за миновавшие дни разлуки.       Расположившись на ветви, Крисания наблюдала, как гаснут огни в Утехе — городок погружался в сон, пока звёзды наливались светом на бархате ночи. Прямо над гостиницей повисла белая луна Солинари, что можно было бы счесть добрым предзнаменованием, когда багряная луна Лунитари проглядывала сквозь ветви валлина. О черной луне Крисания предпочитала не думать, но не могла не отметить, что без созвездия Королевы драконов Паладайн выглядел одиноко… Зато как ярко сияло рядом с розой Маджере созвездие в виде песочных часов, не оставляющее своей формой сомнений, какому богу оно принадлежит.       После разговора с Карамоном на душе было по-странному спокойно, как будто, всё же выплеснув в относительных деталях скорбную повесть и поделившись страхом почти случившейся жестокой смерти, она чуть отпустила душный багрянец, уже не спешивший застилать ей взор в ночи.       — Эту ночь я буду спать спокойно. Нет нужды молиться тебе, — прошептала Крисания, подтягиваясь чуть вперёд по ветви и упирая ладони в широкую развилку. Созвездие песочных часов мигнуло и погасло. Она испуганно распахнула глаза, думая, что, может быть, это просто набежало облачко, но небосвод оставался чист.       — Как жаль, что я не услышу сегодня твоей молитвы. Я уже стал привыкать, — раздался за спиной хриплый шепот.