Божественная человечность

Менестрели слагали много звонких песен. Это были песни полные захватывающих подвигов и волнующих душу любовных историй; песни, в которых есть коварные злодеи и славные герои, не лишенные, впрочем, человеческих пороков, чтобы слушателям было легче обретать в них родственные души; песни о великих деяниях и не менее великих поражениях. Новая песня, направленная в странствие по землям Ансалона, была подобна многим. В ней горячие сердца связывались вместе в крепкое боевое братство во имя значимой задачи — спасения мира и покоя простых людей от остатков последователей Такхизис, чаявших отомстить за её гибель. Попутно это братство перетряхнуло весь расклад сил на материке, что привело к довольно занятной картине. Во-первых, был смещен глава Конклава Пар-Салиан. Причиной стали славные подвиги и дела Валтасара, который помимо того, что проявил свою доблесть в сражении с приверженцами Тьмы, разрешил кризис, назревший внутри белого ордена из-за некоторых действий, направленных против изменений божественного пантеона. Надо отдать должное бывшему верховному светлому магу, который ушел с поразительным спокойствием и чувством собственного достоинства. Покинула Башню вместе с ним и Ладонна, решившая тоже выйти из бурного потока событий на покой. Во-вторых, в Соламнии пошел в расцвет культ нового бога из числа богов Равновесия — Рейстлина Маджере. И что удивительно, начался он отнюдь не с крупных городов, а с мелких деревень. Огоньки, крохотные зернышки веры образовывали горсти, которые постепенно росли в холмы, а затем и горы. Правда, пышный титул, отведенный Рейстлину Паладайном в народе сократили. В бога «необыкновенной удачи и счастливой судьбы» было проще верить. Всё чаще и чаще звучала над просторами простая безыскусная просьба: «О, могущественный бог Рейстлин Маджере, пусть дело моё обернется лучшим образом из возможных». Иногда в красочных деталях проситель описывал тот самый путь, который разумел лучшим, но это было бесполезно… Потому что у своенравного бога был свой взгляд на рисунок Узора. Но, оглядываясь назад, обратившийся к нему понимал, что путь и в самом деле был «неплох», а то и лучшим из возможных, потому что на начале можно было и не разглядеть, какие скользкие камни таились в том, что виделось желанным. И связывали это событие с таинственной жрицей, оказавшейся в отряде — Фиаритой. Её история была примечательна тем, что начиналась совершенно безыскусно. Просто в один прекрасный день к отряду Рекки примкнула бродяжка, утверждавшая, что обладает навыками лекаря. Сложно было поверить, что женщина, одетая, как потрепанный жизнью полинявший попугай, говорит правду, а не пытается втереться в доверие к героям с надеждой обрести приют и лишнюю горсть монет в кармане. Огненно-рыжие волосы, топорщащиеся над лазурной повязкой на лбу, глаза цвета жухлых бархатцев, казавшиеся подслеповатыми, и жутковатый крестовидный шрам на смуглой щеке — Фиарита напоминала гадалку из балагана, сбежавшую оттуда после очень неудачного предсказания. А вот правдивого или ложного — то было ведомо только богам. Рекка пожалела её и позволила остаться на пару ночей под защитой, не рассчитывая, что услышит хотя бы слово правды. Но во время передряги с разбойниками Фиарита проявила смелость, пусть и была неумелой воительницей. А после битвы мгновенно залечила раны всем пострадавшим из отряда. Так она и осталась с ними. Странная женщина со странной тайной. Иногда из её уст вырывалась пара загадочных фраз, позволявших разглядеть тень прошлого. Члены отряда строили предположения о том, кем же она была на самом деле. В конце концов, пришли к выводу, что Фиарита дама знатного происхождения, которая из-за столкновения интересов в высшем свете, была вынуждена спасаться из Палантаса бегством. Кому она перешла дорогу? Это было совсем не важно. В её подходе чувствовался лик светлого жречества. На это и списали таинственные способности, позволявшие Фиарите помогать даже со страшными ранами. Именно она спасла Валтасара, когда того почти прикончили служители Такхизис. Против версии о знатном происхождении выступало то, что Фиарита была совсем не против поговорить с простым людом — она во всех деревнях проявляла искренний интерес к тем, кто давал им ночлег, исцеляла от болезней и вела подолгу разговоры, когда отряд уже укладывался спать… Мягкая улыбка сглаживала остроту черт, и шрам переставал казаться страшным в такие мгновения… Соламнийский рыцарь даже влюбился в Фиариту, но она отвергла его притязания, и это добавило в прошлое тайну разбитого сердца. Отряд не сразу заметил, но спустя какое-то время почувствовал: везде, где они проходили, оставляло свой след имя. При том не то, которому бы симпатизировал кто-либо из них. Терновником обвивало оно ленту их пути и разрасталось плотной сетью. Рейстлин. Рейстлин Маджере. Новый бог, чьи звёзды засияли на небосводе. То, что причиной тому Фиарита, раскрыли почти сразу, как заметили… Кто же ещё вёл душевные беседы с простым людом? — Так ты его жрица? — набравшись смелости спросила Рекка в одну из ночей в пути. Она была смекалистой и понимала, что дело вовсе не в том, что Фиарита была одной из просительниц у небес. — Верно, — не стала лукавить та. — Я — одна из его последователей. — Но его имя связывали всего с несколькими людьми… И никого с таким именем не упоминали… — Конклав охотится за его жрецами. Думаю, ты слышала про Утеху. — Ты про то, как погибла чёрная чародейка, которая пришла за его братом Карамоном и леди Крисанией? Фиарита только криво усмехнулась: — Нет необходимости в том, чтобы показываться в открытую. Меня послали собирать зерна. Сдашь меня? Рекка в растерянности покачала головой — несмотря на то, что ей совсем не нравилось участвовать в играх богов, она и не подумала бы обличить Фиариту. Но для приметливой девчушки знахарка мало того, что сменила статус на жреческий, так и получила вдобавок тень, за которой маячило совсем другое имя. Мало ли чар для смены внешности? Зато доподлинно известно, кто давно потерялся в стенах Башни высшего волшебства… Благодушие и симпатия героев отряда позволила просуществовать Фиарите почти до самого конца — триумфальной победы над «Отомстителями Тёмной Госпожи». А потом она просто исчезла… В Конклаве взыграл ветер перемен, и миру как-то стало немного всё равно до того, сколько в нём последователей Рейстлина Маджере…

***

Лунитари с интересом изучала доску, на которой выстроились чёрные и белые фигуры в ожидании смертельной битвы. Какой недостаток, что в этой игре люди не обозначили третью сторону — тех, кто стремится к равновесию. Ей было приятно, если бы в этой их игрушке расклад сил отражался более достоверно, но почему-то противоборство света и тьмы так занимало умы, что места держателям божественного баланса и не оставалось…. — Людские штучки, — прошипел вечно недовольный в последнее время Нуитари. — Примитивизм. — Они называют это шахматы, — дружелюбно пояснил Солинари. — Мне нравится, что самая могущественная фигура — это придворный чародей. — А самая слабая и ограниченная — король, — Лунитари подцепила чёрную фигурку с доски и поднесла к глазам, изучая. — Мастерски сделано. — Но мы сегодня собрались не ради того, чтобы обсудить эту глупую игрушку, — острые плечи Нуитари ходили ходуном из-за нервных движений. — Обсуждать то, что творится из-за Рейстлина Маджере на Ансалоне — пустая трата времени, — вздохнула Лунитари. Мысли и чувства отца так и следовали за нею шлейфом. — Он идёт к своей цели, а мы наблюдаем. — И мы ему позволим? — злой взгляд с прищуром стал ей ответом. — Он не ответил за свои деяния. Получил в награду возвышение, а ещё под носом у всего пантеона провернул распространение веры в себя! Его имя повторяют немногим реже, чем имя Паладайна… как имя моей матери в дни её величия! — Ты же видел, какое сокрушительное поражение получили последователи Такхизис, — мягко отметил Солинари. — Мы понимаем твою скорбь по ней, но всё же в наших интересах сохранить Кринн. А не призывать на расправу Ионтаса из небытия. — Вы не видите, что Рейстлин может стать куда более опасной проблемой, чем… — Он не станет верховным богом Кринна, — оборвала Лунитари. — Ему это не нужно. Пока он доволен тем, что получил власть переустраивать фрагменты мозаики по своему усмотрению, восстанавливать ту самую справедливость, отсутствие которой толкнуло его на поиск пути в Бездну. — Откуда ты можешь это знать? — Нуитари снова воззрился на неё. — Уверен, что не успеете вы все опомниться, как ваши отцы будут свергнуты, а их храмы обращены в пепел… — Это было бы возможно только там, где одерживала верх твоя мать. Он прошёл Последнее испытание и впустил в своё сердце Любовь, — совершенно внезапно ответил Солинари, продолжая смотреть при этом на шахматную доску. — Мой отец верит ему. Он сомневался в тот момент, когда Рейстлин только вступил в пантеон, но, увидев подле него Крисанию, понял, что кризис миновал. — Значит всё закончится тогда, когда прервется её путь. Люди — не вечны. Умрет рано или поздно. Да, за ней пока не ведется охота, и я слишком дорожу своими последователями, чтобы вновь вдохновлять их на её устранение, но свободную волю людей никто не отменял, а я вас уверяю, что Крисания многим глаза мозолит. Убийцы, болезнь или старость. Она умрет, и тогда Рейстлин покажет своё истинное лицо. — Ты прав, — Лунитари почувствовала в груди странное ощущение — как будто ледяная змея оплела сердце. — Рано или поздно эта женщина умрет. Но думаю, что это не будет обозначать гибель или изгнание богов Кринна. — И почему же? Он всё ещё носится с идеей сделать её богиней. Однако в этом пантеон непреклонен. Для божественного становления нужно деяние, выходящее за пределы человеческих сил. — А таких возможностей пока не предвидится, — хмыкнул Солинари. — Только ты забываешь о способностях Рейстлина — видеть вероятности для нитей того пути, о котором он задает вопрос. И я уверен, что о Крисании Таринской он давно всё знает. — Ещё всё зависит от её воли, — Лунитари теперь сняла с доски фигурку чёрного чародея, чтобы рассмотреть поближе. — Хочет ли она скоротечного бытия человека или готова подняться в Чертоги… Её согласие приблизит поиск вершины. — Божественная пара, — процедил сквозь зубы Нуитари, словно провозглашая проклятие. — Так вот, — она решила вернуться к оборванной нити рассуждений. — Сила чувств, навеянных этой женщиной, столь велика, что Рейстлин сохранит Кринн после её смерти уж только потому, что она бы не одобрила войны между богами. — Или мы нанесем упреждающий удар, как только эта девица окажется на грани, — стукнул по мрамору стола Нуитари. — Вы можете сторониться, но я найду соратников среди тёмных богов для расправы над ним. — И вот тогда станешь причиной гибели некоторых из нас, — фыркнула Лунитари. — Забудь об этом. Не хотелось бы, чтобы пантеон терял равновесие. Да, тьма ужасна, но мы знаем, что она необходима. Ибо мир не ободрать от теней. Нуитари думал что-то возразить, но закрыл рот прежде, чем успел сказать хоть слово. Уголки его губ поджались, выражая раздражение. — Столько лет прошло… — меланхолично отметил Солинари. — Я и сам в начале был настроен против и поддерживал в белых магах стремление захватить его жрицу. Думал, что Пар-Салиан прав, не доверяя ему и подозревая в том, что он станет причиной гибели Кринна. — Почему же передумал? — Потому что я увидел, что Рейстлин на самом деле печется о простых людях и их благополучии… — Это мне совершенно непонятно, — криво усмехнулся Нуитари. — Так что оставь лирику. Думаю, что ты просто испугался того, что мог бы сказать твой отец на наше объединение усилий. — Думай, что хочешь, — в ответе Солинари послышалась кротость. — Мой совет: не медли и смирись. Твоё же счастье, что Паладайн закрыл глаза на то, как активно ты помогал фанатикам раскачивать Ансалон. Лунитари подавила смешок: возник довольно неловкий момент, когда пантеон был вынужден признать, что благополучному разрешению ситуации с фанатиками Такхизис обязан именно тому самому Рейстлину Маджере. И действительно удивительно, что никому из Тёмных богов не досталось, хотя их уши торчали из этого дела на добрую пядь. — Нам придется смириться с тем, как теперь всё будет, — сказала она. — Рейстлин доказал богам многое. Пусть и останется навсегда в нашем восприятии тем самым смертным, которому несказанно повезло… — А если он вдруг разожжет ещё одно созвездие, — тихо добавил Солинари, — то это будет означать, что он благословлен самим Верховным… — И кто с этим поспорит, — улыбнулась Лунитари, опрокидывая щелчком чёрного короля. Тем самым она задела соседние фигуры, которые со стуком покатились по доске, почти соприкоснувшись с ровным строем белых фигур. Похоже, будущее Кринна действительно виделось сейчас в светлых тонах…

***

Чертоги были наполнены странным молчанием. Гилеан бы описал его, как предчувствие, если не всеобщего счастья и благодати, то каких-то относительно спокойных времён. Он поставил очередной пухлый том на полку. Том вспыхнул и рассеялся золотыми искрами, возвращаясь туда, где ему и полагалось быть — в Большую Палантасскую библиотеку. Астинус проявил должное старание, собирая летопись о жизни и деяниях Крисании Таринской. Чувство благодарности вспыхнуло и почти тут же угасло, уступив место наблюдательной меланхолии — внимание привлек Рейстлин, который расположился в кресле поперек, откинувшись на один из подлокотников спиной, а на второй закинув ноги. Странно было рассуждать о том, что этот бог вызывал в повидавшем много Гилеане легкую грусть. Возможно, всё это потому, что он точно знал — однажды птенец покинет гнездо, и мир лишится кратких мгновений светлого дара. Остается только надеяться, что эти мгновения растянутся в столетия… — С Тобрилом можно обращаться и с большим почтением, — сухо заметил он, скорее для порядка, чем из желания побудить Рейстлина переложить книгу на стол. — Я аккуратно. На нём ни царапины, — механически откликнулся бог вероятностей, переворачивая страницу. — Меня удивляет, что ты перечитываешь его почти с такой же частотой, как чародеи книги заклинаний. — Ты тоже постоянно перечитываешь его, хотя владеешь им с начала времён. — Мне необходимо сверяться, чтобы понимать, насколько точно мы следуем пути, указанным нашим отцом, Всевышним, — Гилеан подошёл к высокому окну и сделал вид, что любуется перламутровой дымкой, рожденной из соприкосновения вечернего солнца и облаков. — Мне тоже, — услышал он вздох за спиной. Неужели птенец догадывается о высоте своего полета? — Ты из тех, кто всегда идёт к своей цели. Раньше я бы сказал, что все, кто рядом с тобой, были твоими ступенями. Но сейчас всё по-другому. Сердце твоё изменило предначертанное, когда открылось любви и состраданию. — Я всегда знал сострадание, — недовольно огрызнулся Рейстлин. — Просто испытывал его только к тем, кому оно было нужно. — Не сострадание, а жалость к ущербным и больным, конечно же, — Гилеан кивнул и не удержался от улыбки. — Но именно благодаря этому, я знал, что твой путь может пройти над пропастью, которую отверзла для тебя Такхизис. — Я уже видел, что было в той нити, где я оставлял Крисанию… Лишь пепел и пламя. Только не верю, что опустил бы руки и сдался. Пепел хорошо сдабривает почву… И смех Гилеан тоже не стал сдерживать. Но был уверен, что звучит отнюдь не зловеще. — Да, пришлось бы примириться с одиночеством, — Рейстлин не отреагировал на смех. — Но я бы со временем справился. Зажег бы солнце, создал бы новое небо и новые звёзды… — В тебе говорит гордыня. И желание казаться передо мной сильнее. Но в этом нет необходимости. «Не горячись, птенец». — Во мне говорит рациональный взгляд на вещи. Да, я бы потерял всё, что мне дорого, но это не означает, что посреди пепелища я сидел бы как отчаявшийся идиот, слушая шёпот Такхизис… Эта упомянутая занятная деталь убеждала Гилеана в том, что он прав. — Мир, что сотворил Верховный, рожден был из сердца. Откажись от сердца — и будешь неспособен творить и дарить жизнь. Рейстлин пробурчал что-то неразборчивое — то ли выражение согласия, то ли раздражения. — В любом случае, я думаю, что ты рад, что всё сложилось именно этим путём. Ты из человека стал богом, и можешь делать для Кринна то, что помогает поддерживать баланс и защищать справедливость. Так чего же ты ещё желаешь? — Сегодня одного. А в условном завтра — другого, — судя по шороху, Рейстлин наконец-то менял положение в кресле. — Зачем тебе об этом знать? — И действительно, — Гилеан почувствовал, как меланхолию сменяет удивительная легкость. Сложно предсказать, когда птенец отправиться в полет, но это произойдет. И с этим необходимо смириться. А пока можно радоваться тому, что в кои-то веки он оказался прав, когда заблуждался даже сам сиятельный Паладайн. Совсем скоро на небосклоне вне зависимости от желаний пантеона засияет новое созвездие. Это может быть тонкая, но длинная Лента, которая обовьется вокруг Песочных часов, а может и сияющая Чаша, как воплощение самоотверженной веры и великого служения… И пусть эти звезды будут сиять на небосклоне не так долго, как звёзды Паладайна или самого Гилеана, но и этого будет достаточно для Кринна… — Мне пора, — нарушил задумчивую тишину Рейстлин, захлопнув Тобрил с легким щелчком. — Я завтра вновь возьму его. — Конечно, — Гилеан обернулся: ему хотелось видеть печать «предвидения» в выражении лица молодого бога. — Двери моего кабинета всегда открыты для тебя. — Благодарю, — вместо «предвидения грядущего величия» лицо Рейстлина выражало благодушие и умиротворение, а ещё предвкушение… чего-то человеческого, что Гилеан давно отринул, а ведал может лишь в ту пору, когда ещё не было Лунитари. Слишком давно. Что ж, просто ещё не время.

***

Даламар потер висок. Его утомляла беседа с вновь прибывшими паломниками, с которыми приходилось общаться в часовне, сооруженной на краю Шойкановой рощи. Пожалуй, большой ошибкой было создавать у народа образ нового бога, как спасителя от всех их мелких дрязг и неурядиц. Но разве Крисания его спрашивала? Нет. Она пошла в народ и рассказала людям сладкие сказки о том, как велик и могуч новый бог. Что ж удивляться тому, что просители толпами стали приходить, не боясь зловещих деревьев, способных растерзать их своими ветвями и задушить? Иногда, ради маловероятного чуда, человек неосмотрительно пойдет в Бездну… Хорошо, что несколько трагических историй, отчасти подстроенных, а отчасти слегка приукрашенных, удержали просителей от похода к сердцу рощи. Рейстлин всегда подчеркивал, что не потерпит посторонних в Башне. — Он услышал вашу просьбу, матушка, — прошелестел сиплый голос нового послушника. — Роды вашей дочери пройдут лучшим путем из возможных. — Благодарю, — заплаканная горожанка, пришедшая просить за счастье и жизнь своего дитя, склонилась к рукам послушника, касаясь лбом. — Ступайте и не оглядывайтесь, — торжественно завершил обряд благословения тот и, стоило женщине двинуться к выходу, покосился на Даламара, явно ожидая его одобрения. Он же только кивнул и усмехнулся уголком рта. Следующий проситель опускался на колени, требуя внимания к своей беде. Хорошо, что приближались сумерки. — Она всё равно умерла… Я просил… я молил… Ваш бог — ложный бог. Никакого светлого исхода не было… — глухо всхлипывал в затемненном углу другой проситель. — Наш бог не спорит с мирозданием о судьбах и бытие, но выбирает лучшее плетение, — тихо ответили ему. — Ваша жена ушла без страданий, и душа её воссоединилась с Потоком, чтобы пойти на новый круг. — Но я больше никогда не увижу её! — Пути Потока Душ неисповедимы. Вы встретите её вновь. Я ясно вижу это на вашем пути. Даламар поморщился, но решил не вмешиваться и отправился принимать следующего просителя, неловко замявшегося у порога. Только потом, когда в часовне погасли огни, привечая ночь, он рискнул озвучить своё беспокойство: — Не слишком ли ты обнадежила сегодня этого рыцаря, госпожа? Крисания, изучавшая огромные песочные часы, стоявшие в центре часовни, покачала головой: — Мне открыта его судьба, Даламар. Он встретит её. Встретит и не узнает сначала. Но потом судьба даст им новый шанс. — И просить за долгие годы жизни для него придёт уже она… — вздохнул тёмный эльф. — Ты слишком добра, госпожа. К тому же, не могу согласиться с твоими словами. Наш бог только и делает, что спорит с мирозданием. Но спорит… «Из-за тебя», — эти слова он быстро оттолкнул прочь, отказавшись произнести. В конце концов, не во всём они правдивы. Да, Рейстлин много времени уделял плетению, связанному с Крисанией, но в то же время собственное возвышение явно не оставлял без внимания. Песок, просачивавшийся сквозь стекло, взвивался золотой струей вверх, обозначая бесконечный ток времени. Всё начнется снова… Наверное, только эта мысль могла бы успокоить тревоги смертной, связанной узами с богом. Последние семь лет не оставили следа на лице Крисании — она была почти такой же, как в тот день, когда вошла в лабораторию посреди ночи… Разве что одета не столь легкомысленно… И одна вьющаяся серебряная прядь, как следствие могучей силы, проходящей сквозь неё, спускалась на чело. Конечно, если присматриваться, то можно было бы собрать ещё отличий, но Даламару было спокойнее предполагать, что время в какой-то мере для неё, если не замерло, то замедлилось… — Узор плетется по воле Создателя, — коротко пожала плечами Крисания, оправляя летучую темно-синюю мантию, скрепленную застежкой в виде песочных часов. — Мы все в своё время будем платить. Повезло тем, кто знает — когда. Мрачная тень мелькнула в её взгляде, в очередной раз вызвав у него беспокойство: часто, особенно в последнее время, ему казалось, что у Крисании есть какой-то тяжкий секрет. Он не без оснований предполагал, что это связано с Бездной. И с предполагаемым концом бытия, о котором, возможно, она всё чаще задумывалась, сталкиваясь с такими, как этот скорбящий рыцарь… — Пора в Башню, госпожа. Я приготовлю вам ужин, — Даламар мягко подхватил её за локоть и повёл к выходу, коротко махнув послушникам, чтобы те загасили лампады, вверив часовню ночному мраку и шелесту вечных песочных часов. Рейстлин воздвиг их пару лет назад, когда всерьёз обсуждали размещение здесь его статуи. Шойканова роща шелестела и хрипела почти умиротворяюще. Узловатые ветви покачивались, указывая путь, будто бы деревья думали, что они могли и забыть дорогу… Даламар невозмутимо делился своими наблюдениями о послушниках. В конце концов, за последние три года надо было возвышать кого-то, создавая иерархию, как и в других храмах богов… Не всё же им с Крисанией принимать самые значимые решения? Было бы неплохо выделить кому-то ещё кусочек ответственности. Диалог не вязался — Крисания больше слушала и даже отвечала немного невпопад, как будто всё ещё ускользала куда-то в свои мысли. Даламар вскоре махнул рукой на беседу и обратился мыслями к Селестине, которая задолжала ему письмо. Уже месяц, как от неё не было вестей. За семь лет их отношения так и остались причудливым танцем на грани острого лезвия искушения. В какие-то моменты ему казалось, что она готова отринуть всё, броситься в его объятия и познать сладчайшие плоды любви. Но упрямства ей было не занимать. А отвести её в Бездну, чтобы сломать волю и поставить в зависимое положение, предлога не было… Возможно, что до Селестины дошли слухи, что он ей не верен. Но Даламар и не собирался быть затворником. Что поделать, если новой главе храма Паладайна не подобает якшаться с чёрным магом? Да ещё и с жрецом Рейстлина Маджере… Возможно, в его собственном последнем письме чувствовались скука и холод… Но кого в этом винить? Может быть, собственное стремление получить свою ступеньку славы, попытавшись повторить игру учителя? Кстати, о жречестве… Культ Рейстлина Маджере не требовал отринуть магию, что порождало пугающую двойственность в его последователях. Не было ранее стремления сочетать роль служителя магии и служителя храма… А к новому богу приходили последователи всех трёх магических орденов, принимая ключ его учения. Интересно, высказывали ли недовольство в Чертогах Солинари, Лунитари и Нуитари? Странное служение, не требовавшее подчинения и склонения, выглядело больше, как философский взгляд на жизнь или учение какому-то новому магическому течению. Недаром часто шалафи называл имя древней богини, воплощавшей когда-то в себе идею всей магии без разделений — Исиду. Уж не думал ли он воскресить её таким образом? Но, насколько было известно из древних учений Даламару, Такхизис и была той самой Исидой. Просто скорее то имя она носила до сотворения драконов… Докрутить мысль до конца Даламар не успел — Башня выросла перед ними из ночного сумрака. Дверь отворилась с приветливым скрежетом, поторапливая зайти внутрь. — Я пойду переоденусь, — бросила Крисания, с некоторой поспешностью поднимаясь по ступенькам. Даламар, уловив особенные нотки в её голосе, обернулся и посмотрел на небо. Да, созвездие Песочных часов не сияло огнями. Значит, ужин на три персоны… И чуть позже, чем предполагалось изначально.

***

Спустившись из Чертогов в Башню, Рейстлин понял, что поторопился: Крисания ещё не вернулась из часовни. Башня меланхолично молчала, не торопясь обрадоваться своему истинному хозяину. — Даже камень неравнодушен к ней, — вздохнул он, располагаясь в кресле у камина в покоях, которые уже давно стали не «его», а «их покоями», и погрузился в размышления. Идея того, что Кринн не единственный мир, давно занимала мысли Рейстлина. Это было понятно ещё тогда, когда был изгнан Хаос и ушёл Верховный. Ведь должен же был он куда-то уйти? В Чертогах часто возникало манящее чувство, что стоит обратить взор не на Кринн с его уже запомнившимися рельефами и океанскими водами, а на тьму, которой не касался звёздный свет богов… Будто там было что-то… Или место для чего-то… Но эту идею он упорно откладывал в сторону — туда же, куда отложил идею превращения Даламара в главу Конклава. Валтасар оказался куда более выгодной фигурой, увы. Что ж, он был уверен, что у Даламара всё впереди, и он сам, без искусственных хитросплетений узора, займет это место, как только уяснит, какой же путь видит для себя. Но идея других миров возвращалась вновь и вновь и пробуждала новые вопросы: а что знали об этом другие боги? Чувствовали ли они зов тьмы не из Бездны, а за краем мира? Желали ли последовать за ним? Однако задавать подобные вопросы Рейстлин не торопился. Единственным из пантеона, с кем он обсудил бы эту тему, был Гилеан, но подходящего момента не находилось. Во время разговора с ним Рейстлин чувствовал, что Мудрец знает о его предстоящем пути, явно больше, чем ему бы хотелось. Однако перебрать вероятности, чтобы уточнить, чему может с такой печалью и затаенной радостью усмехаться Гилеан, Рейстлин не торопился. Ему хватило сна, настигшего его в Чертогах днём во время просмотра Нитей… Золотые нити стоят перед ним плотным пологом. В них нет путаницы и смятения — ровные и прекрасные они тянутся к самому небосклону. И за этим пологом он видит какой-то силуэт. Очень знакомый силуэт… — За столь краткий срок ты далеко зашёл, Рейстлин Маджере. — Кто ты? Он ждал бы Такхизис, но говорит с ним мужчина, и его голос звучит с легкой насмешкой и раздражающим снисхождением. — Думается мне, что это не важно. — Важно. Боги редко видят сны, в отличие от людей. И, если ты пришел ко мне в сон, то должен назвать себя. — У меня нет перед тобой долгов, Рейстлин Маджере. Напротив — я сделал тебе великое одолжение. Нити колышутся, и сквозь щели между ними Рейстлин видит белые волосы и золотистую кожу. Зрачки в виде песочных часов смотрят на него с вызовом. — Разговор с самим собой… Кто-то говорил о том, что это признак слабеющего разума. — О, разве это возможно для бога? — Надеюсь, что нет. Но прежде люди и не становились богами. — Твой узор прекрасен. Выткан умело, несмотря на то, что тебе ещё не доводилось играть в столь сложные игры с богами. — Мне повезло. Они не знали, как работает мой дар. — Но всё равно опасались, что ты причинишь им вред. — Приятно было удивить их… — Рейстлин смотрит, как расступается полог нитей, открывая двойника полностью. — Я знаю и о твоей печали. — Что ты называешь моей печалью? — Судьбу этой отважной женщины, отдавшей тебе сердце и душу. Ты же видишь, как слетают песчинки из её песочных часов. Да, теперь от тебя сокрыто её увядание, но время не остановить. — Ты пришёл поздравить меня с успехом и зацепить за больное? — Рейстлин чувствует раздражение. Он не привык, что кто-то может обращаться с ним так. — Нет, конечно же. Я пришёл подсказать тебе, что твой страх не обоснован. Вы связаны, куда крепче, чем ты можешь себе представить. Она может спокойно жить человеческую жизнь день за днём, год за годом… а когда песок иссякнет… — Исчезнет из этого мира? — мрачно прерывает речь визитера и отворачивается, прослеживая путь нитей. Им всем предстоит вернуться в Поток Душ, а потом воскреснуть вновь, кроме единственной… — Если только ты тоже решишь покинуть этот мир, — смеется тот. — Ты слишком поспешен в выводах. Я пришёл дать ответ на вопрос, который терзает тебя на протяжении семи лет. Это дитя принадлежит тебе всей своей сущностью. Ты думал, что тебе надо переломить волю пантеона, чтобы вознести её на небо, но её созвездие зажжется, даже если весь мир будет против вас. — Почему? — Договор был заключен. Она попросила забрать у неё всё, только бы вновь забилось твоё сердце. Только мне это было не нужно, поэтому всё, что она отдавала — я вверил тебе. — Ты… — Наконец-то понял, — кивок и кривая усмешка, которая отбрасывает зловещую тень на его собственное лицо. — Но почему? — Что тебе известно о божественных парах? — На примере Мишакаль и Паладайна… — О, это пара «последствий». Они не были изначально предназначены друг другу, но потянулись и перекроили Узор. Зато Паладайн и Такхизис… — Ты хочешь сказать, что Кринн был создан… — Нет, Кринн был создан моей волей. Нас с Ионтасом часто разделяют, но это неверно. Я и есть он, а он — есть я. И в час, когда боги сразятся с ним, они сразятся со мной. — Стоит ли им удержаться от этого? — чувствуя пророчество в этих словах, спрашивает Рейстлин. — Конечно нет. Нельзя дать Хаосу разрушить мир. Очередная насмешливая гримаса на собственном лице… — Так, чем же так хороши божественные пары? — Огонь одной из них породил драконов. Тех, кто изначально владел магией. Тех, кто летал так близко к солнцу, как и не снилось простым смертным. — Кринну не хватает драконов? — Ты же знаешь, что Кринн не единственный… Последнее недосказанное слово гаснет искрой. — Почему ты говоришь это мне? Почему пытаешься успокоить моё сердце на счёт Крисании? Что тебе в этом за выгода? Зачем это… «Всевышнему» — Потому что я не хочу, чтобы ты, напуганный возможной трагической потерей, торопил её. Ибо человечность и сострадательность для богини важны. Дай ей прожить столько дней, сколько отведено, как простой смертной. И не дави на моих детей, чтобы они не страшились той силы, что отведена тебе. Рейстлин поднимает ладонь, желая прикоснуться к двойнику, чтобы проверить его вещественность и убедить себя в том, что это не игры его разума. Но двойник отступает, покачивая головой. — Тебе придется поверить мне на слово. К тому же, это ведь сон? Что тебе даст прикосновение? — Но почему тогда ты его избегаешь? Громкий смех становится ему ответом. Нити резко сдвигаются, как будто полог задергивают. И хрустальный звон вкручивается в уши… Этот сон и смущал, и настораживал Рейстлина. Он не был полностью уверен, что в действительности это не было игрой его подсознания. По-хорошему, может, и стоило бы обсудить его с кем-то… С тем же Гилеаном, но это требовало бы такой откровенности, на которую он был способен только с одной живой душой… той самой, о которой и случился сон. Тревожило и то, что в Чертогах прежде он никогда не дремал и уж тем более не погружался в сон… В те дни, когда он не спускался на Землю, то забывал об этой простой человеческой слабости — спать и видеть сны. И никогда не заставал за этим иных богов. Вполне может быть, что застань его кто из Тёмных богов за таким занятием, то бог-выскочка быстро перестал бы существовать… А значит этот сон — особенное навеянное Всевышним видение? Башня вдруг заворочалась и задышала, камни завибрировали, радуясь, как добродушный пёс при возвращении хозяина. — Вот такого приветствия я бы ждал, — фыркнул Рейстлин, поворачиваясь к двери. Он знал, что ждать совсем недолго. Крисания наверняка поняла, что он здесь… — Рейстлин! — дверь распахнулась, и в первый миг он ослеп. Золотой свет затопил всю залу, лишая предметы очертаний. Как будто он приблизился вплотную к солнцу. Он зажмурился и закрыл лицо ладонями, чтобы темнота подарила ему облегчение от рези в глазах. — Что с тобой? — растерянно прозвучал любимый голос, а нежная ладонь коснулась его рук. — Тебе плохо? — Нет… — тихо отозвался он, осторожно открыл глаза и несколько мгновений всматривался в красноватый отсвет от кожи. Давления сияния снаружи не ощущалось. — Рейстлин? — Крисания сжала его запястья и мягко потянула. Он поднял голову: его возлюбленная больше не источала этого всепоглощающего золотого света. В её тёмных глазах можно было заметить отголоски страха за него, волнение и трепетную жаркую любовь… Ещё одно видение? — Я потерял тебя на мгновение… — прошептал он, и тут же увидел в калейдоскопе эмоций боль. Она вкроилась маленьким осколком, и взгляд Крисании тут же оттенила печаль. — В часовне был сегодня проситель… Он потерял любимую и говорил, что бог к нему жесток. — Назвал меня ложным богом, — Рейстлин усмехнулся. — Мне не привыкать. Люди, не получая желаемого, часто проклинают богов… Такова их натура. — Я утешила его, как могла. Потому что чувствовала, что их нити ещё связаны, даже если ему кажется, что он потерял её навек. Но мысль, что однажды мы… Что я… угасну и покину тебя… Он тут же взял её ладони, хранящие прохладу сумерек, в свои. — Я думал, почему сегодня в Чертогах видел сон… И сейчас нашёл ответ на этот вопрос. — Сон? — Крисания склонила голову набок. — Разве в Чертогах можно видеть сны? — Только если их посылает сам Всевышний, — Рейстлин улыбнулся и приник к ладоням, пытаясь их согреть дыханием. — Этот сон был о тебе. А сейчас мне было послано ещё одно видение, в котором ты сияла ярче солнца. — Не понимаю, к чему ты это… — К тому, что сам Всевышний подтвердил, что мы связаны с тобой много крепче, чем можем себе представить. Ты не покинешь меня вовек… А путь твой будет столь высок, что ни одна легенда не сможет его вместить. — Ты сделаешь меня богиней? — с тревогой спросила и слегка отстранилась, продолжая всматриваться в его лицо. — Нет, — он не удержался от мягкого смешка. — Ты сама станешь ею. Тогда, когда придёт час зажечься твоим звёздам. До этой поры могут миновать многие зимы и весны… Но этот час настанет. Даже, если сейчас ты и помыслить о таком не можешь… — Ты говоришь странные вещи, — она вздохнула, но наконец-то улыбнулась, и стало заметно, что тревога отступила. — Пусть так, но повторю, как сказал тебе однажды: возьми меня за руку и иди за мной. Но сам вопреки словам не стал ограничиваться руками, схватил её за талию и усадил к себе на колени, упираясь лбом в точенные ключицы, открытые воротом синего платья. Как и сотни раз до этого, её дыхание сразу сбилось от волнения, обжигающая прохлада сплеталась с его жаром, и этого внезапно оказалось так много… Будто целый мир в один миг оказался в его руках… Прекрасный и волнующий… Загадочный и манящий… — Моя Исида, — прошептал он, скользя от ключицы к шее. Крисания извернулась и поторопилась прильнуть к нему с поцелуем: скольжение лепестка, тонкая вибрация, которая сразу вызывала в нём жадное пламя. Нежные губы тянули его в омут, лишая способности думать о чем-то ещё… И остались в стороне мысли о новых мирах, таивших загадки и ожидавших богов и героев для великих деяний… …о Даламаре, который сейчас ломал голову над тем, а надо ли ему вообще накрывать сегодня ужин… …о Карамоне, пытавшемся в Утехе вместе с горячо любимой женой загнать непоседливых близнецов спать… …о Пар-Салиане, всё ещё не до конца расставшемся с призраками прошлых тревог, казавшимися ещё недавно такими реальными… …о новом верховном маге и его друзьях, которым предстояло продолжать творить историю… …о Такхизис, все ещё витавшей пеплом в просторах Бездны… …о прочих богах с их чаяниями и надеждами… Были только они — когда-то тьма и свет, сошедшиеся по велению Судьбы, чтобы сотворить великую легенду о самой большой победе и самом большом поражении Рейстлина Маджере, ставшего богом и обретшего умения Творца. И однажды — когда уже сотрутся столетия и вспыхнут сияющие звёзды созвездия жертвенной Чаши, а затем погаснут вместе с сиянием звёзд созвездия Песочных часов — сплетутся ладони и вновь прозвучат слова, эхо того заклинания, что когда-то отворило Врата в Бездну. И забьется огонь в их руках, соединяя в целое «чёрное» и «белое»… И возникнет зерно нового мира, новая история, которая будет сокрыта от глаз вечного летописца Кринна Астинуса. Это произойдет однажды, а пока путь до этой точки был далёк. Но оба уже предчувствовали грядущее и радовались тому, что пройдут этот путь вместе, не страшась Тьмы и открыв сердца и души Любви.