Божественная человечность

Старшие боги никогда не сомневались в существовании Верховного. Они были его детьми и видели свойственные ему милость и гнев собственными глазами. Старшие поучали уже своих детей, что где-то за оболочкой мира странствует Всеблагой Отец, оставивший Кринн им на попечении, и однажды Он вернется. Лунитари всегда думала о Нём, как о некой идее, обращенной в миф, чтобы донести до потомков суть акта творения. Ей было проще представлять, что это Гилеан, Паладайн и Такхизис соединили ладони и призвали магию создания. Хотя она понимала, что каждый из них видел лишь частичку мира и не мог постичь его целиком, как бы не стремился. Был, правда, среди них тот, кто казался ближе всех к познанию сути мироздания… — Отец… В Чертогах всегда безмятежно. Свет ткал полотна, повисавшие невесомыми покрывалами в воздухе. Их было видно, но ощутить не представлялось возможным. — Да, дочь моя? — Гилеан поднял голову от Тобрила и посмотрел на неё поверх сползших на нос очков. Даже в божественном воплощении выглядел слишком… человечески скучным, что ли? Его облик походил на заплесневелого в книжной пыли старца, завороженного вихрем букв, бушевавшим на ветхих страницах. — Почему ты позволяешь Рейстлину так часто прикасаться к книге? Ты не доверял её даже мне. — На то есть причины, — пожал плечами и вернулся к тексту вновь. — Надеюсь, что этот вопрос ты задаешь не из ревности? — Что есть ревность, отец? — развела она руками скорее для самой себя, нежели для Гилеана, который вновь перечитывал уже выученную наизусть книгу. — Ты же знаешь: наши собратья хоть и стараются относиться к нему доброжелательно, но их коробит его наглость и дерзость. — Все, зажигающие божественный огонь творения, дерзновенны. Лунитари кивнула, принимая эти слова, а затем заговорила о том почему пришла. — Ты должен знать: мои последователи просят дать им хитрости, искусства и удачи, чтобы убить девчонку. Они прямо сейчас претворяют очередной план. Ведь птичка так легко влетает в западню. — Дочь моя, неужели ты помогаешь им в этом? — Гилеан поднял глаза, и на этот раз в них было не отрешенное спокойствие, а нечто сродни укору. — Я не вмешиваюсь. Этого довольно. А вот с Солинари и Нуитари всё обстоит по-другому. Белым магам несподручно просить подмоги на греховные дела, поэтому они смиренно обращаются за мудростью поймать её, и Солинари не находит дурного, чтобы подсказать им пути и ходы. Чёрные маги же, раззадоренные смертью Такхизис, алчут расправы, и сын совсем не против отомстить за мать. Девчонка долго не протянет. Наш юный бог слишком увлечен силой. Он не оглядывается назад уже месяц. Гилеан нахмурился — это было слишком яркой эмоцией, и вот сейчас Лунитари ощутила ту самую пресловутую ревность. Разве её дела когда-нибудь так заботили отца? — Что ты знаешь о божественных парах, дочь моя? — прошуршал он голосом, едва отличным от шелеста страниц. — Немного. Это редкость, как мы видим. Союзы богов недолговечны, если они не предназначены друг другу. Мы знаем, что Сиррион сам сотворил Шинаре, а меж тем и их союз не образец гармонии. Исключение Светоносная, но до неё Паладайн обжегся о Такхизис. — Редкость, да. Но есть учение древних магов, которое возникло ещё до разделения. — Отрицающее магию и богов равновесия, да. Тьма и свет. Лик Изиды. Время опровергло эту теорию, что доказано твоими и моими деяниями. — Однако, если посмотреть на это иначе? Не как на разделение магии. Ведь путь действительно может идти к свету, мраку или сохранять баланс. — Ты всё же ведешь к дуальности мироздания? Один бог — воплощенный Хаос, а другой — Порядок? — Лунитари потерла висок, что больше было выработанным жестом её аватара. — В наших интересах, чтобы девочка осталась в живых. И мы увидим нечто очень любопытное. Выйдем за границы того, что обозначило нам текущее бытие, — лицо Гилеана разгладилось. — Побуди свою паству обеспечить это. — Зачем это делать? Достаточно, что не я шепчу им планы по её устранению. — А я смотрю, что нам уже полностью забылось первое явление Рейстлина в качестве бога, — в голосе отца внезапно прозвенел металл. — В тот миг, когда он вторгся в Чертоги, овеянный приобретенной силой. Ведь, если бы не это льнущее к его плечу слабое дитя, разразилась бы битва, исходом которой стало бы разрушение Кринна. — Он не справился бы со всеми нами! — запальчиво воскликнула Лунитари, но память услужливо подбросила фрагмент тех событий. Ведь она испытала самый настоящий ужас, когда бывший последователь возник в звенящих просторах. Его сила тогда смахивала на первородный Хаос, чувство которого могло повергнуть в страх любого из пантеона… Даже Паладайна. Одна Такхизис бы не дрогнула, потому что сама тянулась к Хаосу, самоубийственно игнорируя, что эта сторона силы может обратить её в прах. Гилеан, видимо, прочел в лице Лунитари отголосок воспоминаний, потому что ничего не сказал. — Хорошо, отец. Красные маги больше не прикоснутся к ней. Я позабочусь об этом, — пришлось проявить покорность, которая была омерзительна до тошноты. Лучше бы молчала. Зачем вздумала предупредить отца? Хотела, чтобы он позаботился о вспышке чувств самонадеянного молодого бога, когда бы он выяснил, что ушел слишком далеко и его девчонка обратилась в пыль? Или втайне надеялась, что Гилеану всё же безразличен Рейстлин? — Благодарю, — сдержанно кивнул тот, закрывая Тобрил. — Я знаю, что тебе это претит. Но так будет лучше для блага всего мира. — Почему? — вопрос вышел сиплым и глухим. В нём прорывалось то, что она так усердно душила, стремясь спрятать за покровом иллюзий и хитростей. И снова наполненное снисходительной мудростью молчание… — С кем она всё же заключила сделку за его жизнь и душу? Ты же точно знаешь это, отец? — И ты тоже, дочь моя. Улыбка, сопровождавшая этот ответ, нанесла последний сокрушительный удар, сломивший волю Лунитари к сопротивлению. Ей конечно было интересно посмотреть на поражение нового бога-выскочки, но… О чём это она? Увидеть, что же так привлекло отца в пути новых звёзд небосклона ведь тоже довольно занятно, разве нет?

***

Время в Чертогах замедлялось так, что Рейстлину казалось, будто он физически ощущает каждую песчинку, скользящую из верхней половины часов в нижнюю. Таково было преимущество этого места: можно много всего сделать в то время, как на земле только-только подойдёт к закату день. Например, обычно — до того, как сойти к Крисании, Рейстлин мог успеть прочитать Тобрил, побеседовать с Гилеаном, поругаться с Солитари, который только и мечтал, чтобы он покинул ряды богов, подразнить Паладайна, поймать редкие, как капли воды на солнцепеке, молитвы тех, кто осмеливался обратиться к нему, а затем сплести или расплести нити. Наверное, сложно вообразить что-то более прекрасное, чем нити вероятностей… Они представляли собой хрупкое искрящееся кружево, в котором только одна из нитей имела надежду на то, чтобы обрести суть, вплестить в сукно мироздания. Чувство, которое Рейстлин испытывал, изучая их, было сродни чистому детскому восторгу при первом соприкосновении с магией. Когда он пытался подчинить себе прошлое и грядущее, то и не думал, что столкнется с таким… Сначала смотрел на каждое живое существо в отдельности, изучая вьющиеся от него нити, но потом мир обернулся сияющим узором, и можно было бы лишиться разума, если попытаться постичь сразу хотя бы фрагмент взаимодействия десятка человек, не говоря о сотне… Понадобилось время, чтобы понять, какие нити существенные, а какие пустяковые — тонкие и хлипкие: выдерни их из узора — и даже колебания не будет. Потом, когда глаза привыкли, Рейстлин стал бегло оценивать потенциал того, кто оказывался в центре клубка нитей. Он мог выделить, какие нити оказывают основополагающее влияние в первую очередь именно на «носителя», а какие нити в клубке означают вероятности, влияющие на судьбу его семьи, друзей, города, страны или целого мира… Ухватившись за кончик одной, можно было проследовать по нитям в будущее и поразиться тому, как вещи, кажущиеся незначительными, могут оказать влияние на масштабные события. Изучить, исследовать, распознать… Это оказалось несложно, а вот переменить, подменить нить узора так, чтобы началась вероятность, которая была бы интересна именно новоявленному богу, было куда труднее. Когда в самом начале пути Рейстлин тасовал вероятности для Карамона, вышло, что он делал это интуитивно, не понимая, какое значение дополнительные перемещения брата могут иметь для окружающих, и даже игнорируя эти изменения. Ну ведь действительно — подумаешь повел его в порт дорогой, где он наткнулся на девчонку, попавшую в большие неприятности с группой разбойников. Карамона это задержало на три часа, и он опоздал на корабль, когда следующего ждать было две недели. — Но ведь такое вмешательство спасло невинную душу, — сказал тогда себе Рейстлин, успокаивая в груди то, что решило назваться совестью. И слегка посмеялся над братом: спасенная влюбилась в него и даже преследовала до самой Гавани. Стряхнуть приставучую, как блоху, девушку Карамону удалось с большим трудом. Но, когда Рейстлин решил вернуться к этой ситуации, чтобы просмотреть образовавшиеся завязи нитей, то увидел, что возникло плетение, способное серьезно повлиять на события мира: девушка встретила белого мага, тёмного эльфа из подмастерьев чародея, двух гномов и кендера. Скоро к ним присоединится рыцарь, и, если не разрывать плетение, возникнет отряд, схожий со значимостью с Героями Копья. Масштаб событий огромный…. И этого узла изначально не было, потому что девчушка, откликавшаяся на имя Рекки, должна была погибнуть на дороге… Рейстлин решил, что никого, даже Гилеана, посвящать в произошедшее не будет. На его стороне было то, что боги пока не знали, что именно он делает и чем это может обернуться. Пусть считают и дальше, что его в основном заботит наполнение Крисании силой и её вознесение… Подозрительные взоры богов, конечно, красноречиво сообщали ему, что мало, кто верит, будто ничем особенным он не занимается. От него ждали подвоха… И он, в деталях изучивший что ждало мир, где на небосводе сияло только одно созвездие Песочных часов, понимал эти нехорошие ожидания. Трудно было сказать, в какой момент он вдруг решил повременить со спуском на землю. Просто в один день остался рассмотреть ещё одно сплетение… а потом ещё… и ещё… Переходил с одного на другое, прощупывал нити, подменял плетение… Незначительно, чтобы были видны только сущие случайности, а не чья-то рука провидения. Хаотичность создала «мутную воду», в которой прятались наметки плана… В частности, ему хотелось привести белого мага из команды Рекки к возвышению, чтобы оттеснить от власти Пар-Салиана. За последним он очень пристально наблюдал из Чертогов, видя, как тот затягивает на своих нитях узлы тех решений, что могли бы и не вписаться в их наспех заключенный в Библиотеке договор. Вайретская башня сильно фонила, и там нити размывались, мешая точно разобрать решения Верховного чародея. Как будто бы, старик знал, что в его убежище следить за ним трудно! Сети же Конклава были слишком разветвленными, чтобы Рейстлин мог сразу отследить их разом, поэтому он отсматривал поочередно, наблюдал то за Ладонной, то за Юстариусом, то даже за Фармикусом и Асмодеем, но ни у кого в ближайшем будущем не сверкали вероятности пересечься с Крисанией или отдать приказ, связанный с её судьбой… И это было странно. В конце концов, интерес к вязкому болоту, в котором барахтался Конклав, угас. А вот идея привести к власти Валтасара разгорелась с особым жаром. Такое звучное имя для белого мага… Рейстлин был уверен, что история и этого героя запомнит. Надо было только придумать, что великое мог бы совершить Валтасар, вдохновленный Реккой, чтобы впечатлить других чародеев и обнажить несовершенство и гниль правления Пар-Салиана… И время ускорилось. Его стало несказанно мало на то, чтобы отследить все вероятности и распутать клубки пульсирующих нитей, понять, какие главенствующие, а какими, напротив, надо пренебречь, определить, какую фигурку на доске бытия следует передвинуть или подтолкнуть, чтобы узор лег так, как надо богу. Только в один день Рейстлин вдруг осознал, что ему очень холодно… В Чертогах он никогда не заботился о том, что ощущает, не чувствовал на коже тепла, излучаемого от богов, не принимал холода недоверчивых взглядов. Ему было, кхм, комфортно. Для мягкости, тепла и жара у него была Крисания… И тело, похоже, затосковало. Он зябко закутался в мантию и нахмурился, пытаясь вычислить, когда же в последний раз видел свою жрицу… Неделю назад? Две? Три? Или уже месяц? Сердце сжалось в тревоге. Почему же Крисания не позвала его? Неужели не заметила его длительного отсутствия? Неужели ей всё равно, рядом ли он? Рейстлин постарался припомнить их последнюю встречу, которая была до того, как его заинтересовал Валтасар и его гипотетический путь к вершине. Он тогда в очередной раз сошел к ней ночью, и они долго и сладко занимались любовью в покоях. Потом изучали в телескоп предрассветный небосклон. Кажется, Крисания что-то говорила о новых последователях… А он сказал, что сейчас его это не заботит. Ему действительно не казалось это важным, потому что понятно — люди не готовы принимать недавнего зловещего чёрного мага, ренегата и предателя в качестве бога. Скорее следовало воспользоваться своим положением и новыми силами и подготовить почву для будущего восхождения. Они поговорили ещё немного, а потом он ушёл в Чертоги… и увидел узор Рекки и Валтасара. Досада и раздражение всколыхнулись в душе. И ведь действительно: Крисания могла бы позвать его. Один её оклик, и он бы бросил весь этот клубок и сошёл к ней. Возможно, несколько не в духе, но это быстро бы прошло, как проскользает по небосклону туча с ливневым дождем, гонимая напористым ветром. Но она почему-то молчала… Весь этот месяц. Потому что подумала, что он забыл о ней? Вспомнилось, как он делился с ней страхом того, что однажды уйдет слишком далеко по божественной тропе и перестанет быть самим собой. «Храни мою человечность, храни мою слабость и уязвимость. Напоминай, что я ещё недавно был смертным…». Как было бы просто, если бы Крисания не проявляла упорства и согласилась бы взойти на небосвод! В особенности из-за существующей проблемы пути её души… Рейстлин снова бегло оценил сложившийся расклад на доске бытия, убедился, что Рекки с её командой в ближайшее время не грозит ничего смертельного, и испытания только послужат раскрытию их способностей, а затем перевел взор на Крисанию… …сказать, что он почувствовал себя последним безмозглым кретином, — это не сказать ровным счётом ничего. Обуреваемый яростью, страхом и негодованием, он немедленно покинул Чертоги.

***

В первые мгновения казалось, что грянет буря. Но, похоже, Рейстлин быстро овладел собой и приблизился к Крисании, которая чувствовала помимо дурноты от яда леденящий ужас. В его коротком вопросе она предвидела приговор, который он мог бы с легкостью вынести ей за всё свершенное… Но… Что свершенное? Что такого она совершила, за что её стоило строго судить? …Дважды подвергла себя смертельной опасности… Но ведь ради того, чтобы исполнить предназначение жрицы нового бога, разве нет? Золотой свет мелькнул перед глазами, и мутная пелена сползла, возвращая миру четкость. И тогда она увидела его… За месяц разлуки черты забыть было невозможно, но осознание, что он здесь во плоти, прямо перед ней, вызвало обжигающую влагу в глазах. — Рейстлин… Его прекрасные руки, тепло которых неоднократно снилось ей, скользнули к искалеченному плечу. Она ощутила, как осторожно. подушечкой пальца он обвел уродливый ожог. Снова поплыло в воздухе золото, и Крисания прикрыла глаза, чувствуя, как угасает ноющая боль, а в теле появляется расслабленность. Почти тут же её подхватили и подняли с холодных каменных ступеней. Она прильнула к крепкой груди и слабо обхватила руками шею, путаясь пальцами в длинных волосах… Рейстлин всё ещё казался отстранённым и напряжённым, как струна. Он даже не взглянул ей в лицо, а просто понёс наверх Башни, в спальню. Даламар что-то тихо прошипел сквозь зубы им вслед. Кажется, предвидел скорую мучительную смерть… — Не наказывай его, — прошептала она с мольбой. — Он просто потакал моим просьбам. И давно требовал позвать тебя. Ещё до того, как всё это случилось… Рейстлин промолчал. И в этом вновь ощущалось предвестье грозы. Ей бы взмолиться и о милости для себя, но она готова была с покорностью принять всю волну его гнева. Он с небрежностью сгрузил Крисанию на кровать и сделал повелительное движение рукой, как только она попыталась приподняться. Сверху её запястья обхватили золотые цепи, выскользнувшие, похоже, из изголовья. Крисания трепыхнулась, в растерянности оглядывая внезапные оковы, но, когда она подумала спросить у Рейстлина, что он задумал, того уже не оказалось в комнате. — И как это понимать?! — возмущенно воскликнула, надеясь получить хоть какой-то ответ, даже просто магический отклик Башни. Но всё было тщетно. Что ж, похоже, что Рейстлин не пошел убивать Даламара… Иначе бы доносились крики… Если только он не обратил его в камень. Слабую надежду, что ещё не всё потеряно, давало то, что она находилась в покоях Рейстлина… Окажись это её покои, и разлом был бы обозначен куда глубже… Крисания заерзала: запястья ныли, и ей нужно было занять более удобное положение, хотя бы чуть-чуть подняться вверх, чтобы не было больно… Бренча звеньями, она извернулась телом и через несколько томительных минут наконец-то коснулась головой подушки. Руки теперь были полусогнуты в локтях. Как же долго пребывать в таком положении? Она бросила взгляд за окно — солнце клонилось к закату, и только заметив это, ощутила, что воздух в комнате довольно прохладный. Разорванное сверху и снизу платье, испачканное и опаленное… Вытянув подбородок, Крисания попыталась оценить ущерб, причиненный произошедшими событиями, и едва сдержала слёзы от чувства уязвимости и несправедливости. Да, раны на теле нет, кожа цела и не имеет того страшного следа ожога, возникновение которого она, ослепленная ядом, ощутила почти до мельчайшей черточки. — Ты мог просто прийти и спасти меня сам, если не одобряешь мои действия, — прошептала она, понимая, что эти слова несправедливы. Потому что знала, что на самом деле Рейстлин не мог её спасти… И, если бы убийцы преуспели в своём страшном деянии, Даламар принес бы её бренное, лишенное души тело к собственному погребальному костру, в который обратилась бы Башня… Крисания откинулась на подушку и крепко зажмурилась. Всего лишь одно мгновение — и она бы перестала существовать вообще. Не открыла бы глаза на рассвете следующего дня… Не смотрела бы в небо с надеждой, ожидая, что Рейстлин сойдет из Чертогов… Никогда больше не обняла бы его и не поцеловала… Не почувствовала искорок золотого тепла… И никогда не шагнула в воды Потока Душ… Её просто не стало бы. И на что это было похоже? …Бездна дохнула в лицо. Страшный свидетель их договора подкрался к ней совсем близко и заглянул в самую душу, пробудив страх небытия, которого прежде она и не знала. С самого детства ей было известно, что души неоднократно проходят круг жизни, и часто фантазировала о том, что в предыдущий раз была великой героиней, спасшей светлым гордым и непорочным сердцем мир от разрушения… И вот мрак зубчатым лезвием обрубил нить, казавшуюся бесконечной. Крисания позволила себе заплакать — совсем тихо, но слёзы её были обильны и горьки… Только с ними вымывался и этот колючий почти тошнотворный страх. Её боль, как будто бы, и тень Бездны смягчила, и та чуть отступила в растерянности, дав вновь свободно дышать свежим воздухом ночи, в бархате которой должны были разгореться божественные звёзды…

***

Удивительное дело, но к тому моменту, как Рейстлин вышел из покоев и спустился вниз, желание учинить расправу над Даламаром уже развеялось. Осталась только болезненная досада на произошедшее и зудящий страх от осознания, как близко прошла тень беды. Даламар даже головы не поднял, когда он вернулся. Сидел, понурившись, и это выглядело чем-то новым… Обычно Даламар вжимал голову в плечи и щурился, как нашкодивший кот, которого сейчас оттреплют за шкирку. Острые уши придавали особое сходство со зверем, и Рейстлин, наказывая, невольно смягчался в процессе… В конце концов, он по жизни был снисходительнее к животным и к убогим. — Что мне с тобой сделать? — глухо спросил он, внимательно всматриваясь в ученика. — Что хотите, шалафи. Моя вина перед вами неизбывна. — И не будешь оправдываться? — Нет. Я не уберёг госпожу, — скудно ответил тёмный эльф, запуская руку в волосы. Рейстлин тяжело вздохнул и сел рядом с ним на ступень. Он чувствовал, как изнутри поднимается вязкая муть, природу которой ему было пока не угадать. — Покажи мне… Даламар развернулся к нему, и Рейстлин положил руки на его виски: воспоминания ученика о последних днях протянулись широкой лентой перед внутренним взором. — Пар-Салиан… Я уверен, что это твоих рук дело, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Моё милосердие выходит мне боком… Зачем Крисания ищет последователей? Я же говорил ей, что сейчас нет нужды заниматься этим. — Госпожа уверена, что это сделает вас сильнее, шалафи, — Даламар опустил взгляд, изучая колени. — И её ранит то, что говорит о вас народ. Она не хочет, чтобы о вас думали, как о наследнике дел Тёмной Госпожи. — Бессмыслица. Если я не совершу ничего, что принесет на Ансалон разрушения, люди скоро забудут о том, что я носил чёрный плащ. Время — мой главный союзник. — Госпожа хочет служить как ваша жрица… «Но нужно мне совершенно не это… — подумал про себя Рейстлин. — Мне нужна моя женщина, а не жрица, которая не произнесет моего имени, думая, что я занят куда более значимыми делами, чем помощь ей…». — Ступай в лабораторию. Натри всё до блеска. Уверен, что за месяц ты превратил её в конюшню. — Вовсе нет, — отрывисто возразил Даламар. В его глазах мелькнуло неверие такой мягкости наказания. — Не смей входить к Крисании и спрашивать что-либо у дверей, — бесполезное дополнение, ведь вход в его покои и так под запретом. — Не наказывайте госпожу, шалафи. Вина на мне — я не предусмотрел коварство Конклава и не призвал её к необходимой осторожности. — Это касается только нас двоих, Даламар. Не смей звать её сегодня и писать записки. Никакой связи. Сегодня для тебя её нет, — в голосе прозвучало больше металла, чем хотелось показать, и лицо ученика вытянулось. В глазах мелькнули тревога и даже страх. Похоже, Даламар чудесно спелся с Крисанией за этот месяц… Если бы Рейстлин собственными глазами не просмотрел недавнее свидание ученика со светлой жрицей Паладайна, то заподозрил бы дурное. — Я скоро вернусь и проверю лабораторию. Поспеши, — отрывисто бросил он. — Куда вы, шалафи? — успел услышать тревожный крик перед тем, как переместился, но ответить, конечно же, уже не мог. Да и не хотел… Бог приобретенного и выстраданного счастья, а также бог достигнутой цели и вероятностей оказался на той самой ветке валлина, откуда забрал Крисанию в их первую ночь... Последний Приют сиял в сумерках теплыми огнями, изнутри доносилась музыка и громкий смех. Поскольку ветка, на которой оказался Рейстлин, примыкала к личным комнатам брата и его жены, лишних глаз поблизости не наблюдалось. А значит не было необходимости прятаться под личиной аватара… Рейстлин прикрыл глаза и стал нащупывать клубок вероятностей, принадлежавший его брату. Ему был нужен Карамон. Прошло около четверти часа, и солнце уже почти скрылось за линией горизонта, возвещая ночь, когда нити сплелись так, как было нужно. — Кто здесь? — раздался гулкий голос Карамона, оказавшегося наконец-то у окна и заметившего его силуэт на ветви. — Это я, — коротко ответил Рейстлин, поворачивая голову и скупо улыбаясь. Сил на изображение радости и восторга не было. — Брат… — похоже, тот растерялся. Плести вероятности для его прихода было не так уж и легко, так как помимо основных дел у Карамона была ещё забота о жене в тягости, которую он всячески оберегал, запрещая брать в руки даже поднос, не говоря уже о метле. Рейстлин, украдкой наблюдавший за ними, когда ведомые им герои проходили через Утеху, знал, что Тика ужасно раздражена таким поворотом дел, но беременность идёт тяжело, и она сама понимала, что лучше поберечься. Сложно Воительнице Копья принимать опеку и заботу… — Не бойся, я не отниму у тебя много времени, — поспешил сказать Рейстлин. Ему было неожиданно неловко, что он оторвал брата от семейных забот. Знал, что сейчас в зале, наполненном народом, внизу остались две главные помощницы Тики, а ведь вскоре придут ещё гости — многие жители Утехи любили покутить после заката. И многие придут слушать именно истории Карамона, пусть и рассказанные уже более полусотни раз. — У меня всегда есть время на беседу с тобой, брат, — Карамон торопливо, но очень аккуратно протиснулся в окно, вылезая на ветвь. — Но я и не мог помыслить, что ты придешь в ближайшие дни… — Так сложились обстоятельства, что сегодня я упал с небес на землю, — усмешка стала горькой. — Я погнался за высокими целями, и чуть не потерял самое дорогое, что у меня есть. Карамон невесело хохотнул, устраиваясь рядом: — Крисания решила тебя покинуть? Я заметил, что за месяц твоё созвездие ни разу не ушло ночью с небосклона. Разве что ты ходил к ней в рассветной дымке. — Она чуть не погибла сегодня, — поспешил пресечь всяческие домыслы Рейстлин. — Конклав ведет на неё охоту, а она поступает… — он постарался смягчить накал, — неосмотрительно. — Что они осмелились сделать? — напряженным резким шепотом спросил Карамон. — На Центральной площади в Палантасе они устроили проповедь о моих чёрных деяниях. Крисания решила послушать, и на неё напали. — А что твой ушастый ученик? Как там его… Доломал? — Даламар был рядом. Он телепортировался с ней, когда произошло нападение. Кажется, она случайным выплеском убила нападавшего. — И что ты хочешь предпринять? — Я… не знаю. Просил же не выходить лишний раз из Башни. Просил быть осмотрительной. Просил не рисковать жизнью. А она… Вчера их с Даламаром побили камнями за то, что она попыталась прочесть проповедь. Ей поранили лицо… Сегодня убийцы. И я… Я не могу постоянно смотреть за ней. У меня ещё не получается наблюдать нескольких разделенных людей одновременно… Вчитываясь в плетения, я вообще забываю обо всём мире! — Приведи её к нам, — тихо предложил Карамон. — Я присмотрю за ней, брат. Это не составит мне труда. И смогу защитить, если что пойдет не так. Рейстлин покачал головой. Это предложение, казавшееся довольно разумным в первые мгновения, оборачивалось губительными объятиями деревьев Шойкановой рощи. Так под удар будут подведены и Карамон с Тикой… и их неродившиеся близнецы… — Не доверяешь мне? — мрачно спросил брат. — Думаешь, мне не хватит сил? — Думаю, что я слишком разозлил Пар-Салиана. Он — гордец, который убежден в своей правоте и не переносит унижения. А в Библиотеке я дал ему понять, что мои чувства к Крисании очень сильны… И до того Конклав знал, что она — моя слабость. Да и ты… — Я понимаю, — Карамон подпер его плечом. — Я тоже твоя слабость. — Трудно в это поверить, да? — Нет. Я знаю, что ты мной дорожишь. Мы это с тобой уже выяснили. Характер у тебя, как у ядовитой змеи, пораженной бешенством… Но так уж сложился твой путь. — Благодарю за добрые слова, — Рейстлин не удержался и рассмеялся, опираясь на брата. Его тепло почти обжигало, прогоняя сковавший ещё в Чертогах холод. Он едва-едва поймал несколько теплых искорок от Крисании, но слишком быстро покинул её… И вот сейчас… — А где Крисания-то? — внезапно прозвучал довольно логичный вопрос. — Я запер её в своей комнате в Башне… — Не сбежит? — добродушно усмехнулся Карамон. — Она прыткая и деловитая. Вряд ли примет домашний арест. — Нет, я же… — Рейстлин оссекся. Ему в этот же миг вспомнились и цепи, которыми он приковал свою жрицу к кровати, и разодранное платье, и распахнутое окно… А ведь она провела весь день вне Башни… И ела только утром… — Сделал всё, чтобы она не сбежала, — с пониманием отметил брат. — Давай, я съезжу к ней на днях, поговорю. Разъясню, что да как. — Я должен сам, — отрешенно отозвался Рейстлин, вообразивший себе замерзшую заплаканную Крисанию, мечущуюся в цепях по кровати. — Тогда чем же я могу тебе помочь? — Карамон запрокинул голову к небу, рассматривая проступающий звёздный узор. Первыми показали себя самые яркие созвездия Паладайна и Гилеана. — Ты уже помог. Напомнил мне о том, что значит быть человеком, — Рейстлин положил ладонь на могучее плечо. — Спасибо, брат. Я постараюсь не пропадать надолго. — До встречи, брат, — ответил Карамон и без всякого трепета сгрёб его в крепкие, пахнущие травяным потом объятия.

***

Выплакавшись, Крисания несколько минут провела в состоянии безмятежности и покоя. Всё стало казаться таким далёким и незначительным… Мысль попытаться сбежать с помощью сил настигла её внезапно, как стрела, пронзающая ничего не ведующую о коварном охотнике лань. Она покрутила уже слегка занемевшими кистями рук, ругая себя за то, что вспомнила о силе только сейчас, а не сразу, как исчез Рейстлин. Но дело оказалось даже не в том, что подвижность её рук была ограничена. При попытке обратиться к переполнявшей обычно божественной силе Крисания столкнулась с чувством глубокой опустошенности. И было не совсем понятно — истратила ли она все силы на защиту от убийцы или это дело рук разгневанного Рейстлина? Тоскливо вздохнув, она попыталась ногами подцепить сбоку край покрывала, чтобы намотать на себя, но только привела всё в полнейший беспорядок, не обретя и крошки желанного тепла… Плакать вновь она отказалась и вернулась к размышлению о нападении. В первые мгновения ведь даже не поняла, что происходит. Увернулась инстинктивно. Как же выглядел подосланный убийца? По отрывочным воспоминаниям его облик постоянно менялся, потому что ей он казался просто обычным зевакой, хотя… Он стоял перед ней, одетый в коричневый дорожный плащ. Ростом был на полголовы выше, а капюшон скрывал лицо. Только в глазах она успела приметить мерцание багряных искр, когда он развернулся и напал. Да, скудная информация. Может быть, стоило послать Даламара в город, чтобы он подробнее осмотрел тело убийцы? Крисания содрогнулась — она почувствовала озноб, когда поняла, что убила нападавшего. Да, это снова вышло спонтанным всплеском… В ушах эхом отдавался жуткий хруст, который она успела услышать до перемещения. Хребет сломала, да? Конечно, это была самозащита… Но что скажут в городе? Мало кто видел, что на неё напали… Зато многие обратили внимание, как через толпу снарядом пролетел убийца и получил повреждения, выбившие из него дух. Кто успел увидеть её лицо? Кто понял, что рядом с ней был Даламар? Не подняли ли изломленное тело на щит и не носят ли по городу с возгласами, что пора разрушить Башню Высшего Волшебства и убить последователей Рейстлина Маджере? — В городе всё спокойно, — раздался вдруг любимый голос. — Я проверил. Тебя и Даламара не опознали. Всё произошло слишком быстро. Да, ходят слухи, что это сделали мои последователи, но весомых доказательств нет. Обсуждают и версию, что это повздорили маги разных цветов. — Рейстлин? — Ты замерзла. Окно с треском захлопнулось, а в камине вспыхнул огонь. Крисания поежилась и повернула голову к креслу, в котором расположился её бог. Лицо у Рейстлина было всё той же бесстрастной маской, которую она видела в то мгновение, когда он ещё не успел исчезнуть, приковав её. — Ты отпустишь меня? — она постаралась, чтобы голос звучал жалобно, показывая её уязвимость. — Мои руки… — Затекли? — Рейстлин, будто нехотя, встал с кресла и приблизился к ней. В его голосе не слышалось беспокойства и заботы — только холод и отрешенность. Он скользнул ладонью по её запястьям и констатировал: — Кожа не стерта. — Мне неудобно, — Крисания выразительно посмотрела на растерзанное платье. — Ты же понимаешь, что от тебя я никуда не сбегу? — Я не могу быть в этом уверен, — Рейстлин выпрямился и посмотрел на неё. В глазах наконец-то проскользнуло что-то похожее на… боль? Горечь? Страх? — Прости меня. Я виновата, что подвергла себя опасности. Но мне нужно было встретиться с Элистаном… — Тогда стоило переместиться сразу, как вышла из храма, разве нет? — Я хотела немного прогуляться… Да, это было неосмотрительно, но я была уверена, что Конклав… — Ты поверила слову Пар-Салиана? Я же объяснял тебе, что этот змей придумает, как навредить! — наконец-то ледяная маска треснула, выпуская бушующее пламя. Рейстлин присел рядом и навис над ней, упираясь руками в изголовье. Длинные пряди щекочуще скользнули по лицу. — Я… Даламар предупреждал меня, да. Но я была чересчур самонадеянной. Прости меня. — Почему ты не звала меня? — рев пламени вдруг сменился на шепоток свечи. — Почему проживала день за днём без меня и ни разу не окликнула? — Я была уверена, что у тебя веская причина не сходить из Чертогов. Не хотела отвлекать тебя, пока… — Пока я решал судьбу мира? — глухо закончил он за неё. — Ты больше не видишь во мне человека? Только бога, да? — Рейстлин… — что-то пугающее прозвучало в этих словах, отчаянное, сбивающееся на нервную пульсацию в кончиках пальцев. Он уткнулся лицом в её ключицы, жаркое дыхание обожгло шею, и Крисания выгнулась дугой от нахлынувшей волны желания. Властные руки потянули в сторону с плеча ткань разорванного платья, высвобождая грудь. Ей хотелось бы обнять его, прижаться ближе, но крепкие цепи оставляли руки разведенными в стороны. Только Крисания не хотела сдаваться. Она ерзала, стремилась приподняться к нему навстречу, чтобы поймать горячие губы в поцелуе, но Рейстлин избегал этих столкновений. Его прикосновения при этом были лишены трепетной нежности, становясь жесткими и неукротимыми. Платье трещало по швам и превращалось в цепь лоскутков, изящно обвивающих её тело. Как лоза — зелёное цветущее дерево. Вот обвита грудь, живот, бедра…ноги… Ткань скользнула между её ног, надавливая на холм Исиды. С губ Крисании сорвался тихий стон. Рейстлин отпрянул, продолжая натягивать ткань. В его золотых глазах продолжало бушевать пламя, жаркое, жадное... как будто желавшее поглотить её. Крисания выгнулась ему навстречу. Ей было не страшно показаться бесстыдной. Давно осталась позади та ночь, когда она позволила стыду обжечь себя и прогнать… Развела колени и физически ощутила, как его взгляд проследовал от лица к истекавшему соком сочленению её ног. — Рейстлин… — простонала она низко, с мольбой, понимая, что в нём не хватит выдержки долго мучить её. — Возьми меня… В ответ злое неразборчивое шипение. Возможно, в этот момент он сам себя возненавидел за слабость. Ведь, наверняка, надеялся распалить и зло посмеяться. Крисания закусила губу, чтобы не дать выскользнуть торжествующей улыбке, пока наблюдала, как слегка дрожащими пальцами Рейстлин раздевался. Да, сложно так наказать, когда всё его естество явно стремилось к ней. Когда он оказался сверху, то заслонил собой весь мир, став пылающим звёздными огнями покровом… Нетерпеливо сорвал тканевую лозу, сокрывшую по его же замыслу её тело, и погрузил горячие пальцы в лоно. Брови нахмурились, и на лице проскользнула тень надменной маски, которой её бог пытался уберечься, но слишком много в нём было огня, чтобы остановиться. Поэтому уже в следующее мгновение он приподнял Крисанию за бедра и вошёл одним размашистым движением, вырывая вибрирующий стон из груди. Она чувствовала, как он пытается быть намеренно жестким, неподатливым, словно холодный камень, который только вытягивает тепло, не отдавая ничего взамен, но… Эта игра была уже проиграна, потому что вне зависимости от его действий, она получит своё… — Рейст… лин… Цепи звенели, всё ещё вынуждая её руки быть так далеко от него. И Крисания льнула к нему телом, выгибаясь дугой и игнорируя боль в выкручиваемых руках. Внизу живота закручивался тугой узел, обещающий яркое удовольствие. — Ты… Делаешь бессмысленным… наказание… — прерывисто прошипел Рейстлин, опускаясь и сжимая запястья. Цепи с легким звоном исчезли, и Крисания сразу обхватила его руками за шею. Её губы скользнули по скуле, и она поспешила прошептать: — Люблю. Я люблю тебя… Рейстлин гортанно застонал, утрачивая непоколебимость камня. Обнажилась отчаянная уязвимость и потребность в ней… в её нежности…тепле и жаре. Восторг вспыхнул под кожей, и мир расцвел мириадами звёзд, лишая контроля над телом. А затем наступила бархатистая ласковая тьма…

***

Что не удивительно, но Крисания пришла в себя в ванной, в объятиях Рейстлина. Он осторожно растирал по ней губкой травяной бальзам. От щекочущего терпкого запаха она и пробудилась. — Я хотела как лучше… — наверное, не самые подходящие слова для душевной беседы, но Крисания желала, чтобы Рейстлин действительно её понял. — Благие намерения толкают нас в Бездну, — спокойно отозвался он, не раздувая новый пожар из тлеющих углей этих слов. — Вспомни, как оказались в Бездне мы. Разве не были чисты твои помыслы? Разве не пылало твоё сердце жаждой высшей судьбы и справедливости? — Ты говоришь так, будто мы до сих пор в ней, — Крисания поежилась от этой внезапной мысли. — Просто мы связаны закрепленным в ней союзе, — мгновенно отозвался, а затем поспешил добавить: — Конечно же, только в самом начале. Сейчас нас связало много больше… — Тебе следовало сказать мне сразу, чего ты от меня хочешь. — Я тебе и сказал: храни мою человечность. Об ином и не прошу. Крисания возмущенно зашипела, но Рейстлин тут же обхватил ладонями её груди, прижимая к себе и отвлекая сладострастными прикосновениями. Она откинула голову ему на плечо, открывая шею для жадных поцелуев. — Я плету узор, — прошептал он в её волосы, спустя несколько томительных мгновений, за которые Крисания вновь ощутила жадную пульсацию внизу. — Что за узор? — прошептала она, мысленно моля только о том, чтобы его руки спустились ниже, но, будто нарочно, Рейстлин терзал её грудь. — Я почти уверен в том, что он перетряхнет весь Ансалон… Встретились герои, которые войдут в легенду, как и герои Копья… И среди них есть тот светлый маг, которым я хочу снести главу Конклава с его насеста. — Ты нарушишь клятву? — с недоверием спросила Крисания, прерываясь на сладкие стоны. — Конечно нет, — Рейстлин оставил свой смешок где-то между её лопаток, приподнимая на ладонях груди и лаская большими пальцами соски. — Никакого вреда, кроме его поруганной гордости. Но есть одна большая проблема… — Какая? — Крисания приподнялась, оседлала его ногу и потерлась промежностью. Она надеялась, что это станет для него сигналом не продолжать пытку, а сразу дать то, чего они оба желают. — Узор новый для этого мира. И почти полностью искусственный. А значит, я должен контролировать его плетение. Потому что в любой миг он может быть отторгнут. — Поэтому… ты… — Крисания не договорила, и лишь задвигалась, вызывая короткие соприкосновения кожи с холмом Исиды. Вода гасила прикосновения, мешая быстрее получить удовольствие. — Какая ты нетерпеливая, — она не поняла, чего больше в его голосе было — неодобрения или восхищения? — Здесь не очень удобно, — прошептал он спустя мгновение. — Вернемся в постель. И почти тут же они оказались на чёрных простынях, где опять слились воедино… ...Уже потом, изучая потолок рассеянным взглядом, Крисанию внезапно настигло озарение, и она спросила у казалось задремавшего Рейстлина: — А в подобранном тобой отряде героев есть жрецы? — Пока нет, — прошептал тот, зарываясь лицом в её волосы. — Я не решил, кого из богов можно было бы допустить, не рискуя замыслом. — Никого, — фыркнула она в ответ и добавила, поражаясь собственной дерзости: — Сделай меня частью Узора. Спиной Крисания чувствовала напряженный взгляд, который Рейстлин устремил на неё. — Я не могу на это пойти, — свинцово тяжелым голосом отозвался он спустя маленькую вечность. — Нельзя делать твою нить частью этого клубка. Перед ними будут трудные выборы, и я… — Ты же не допустишь, чтобы со мной случилась беда, — она произнесла это с тем особым знанием, которым совершенно не обладала в Бездне, когда её судьба решалась почти что броском монеты… — Да, но я… Если хоть один из богов разгадает мой замысел, мы столкнемся с резким сопротивлением. Она почувствовала, как гаснет позади тепло, повернула голову и проследила, как Рейстлин спускается с ложа и, закутавшись в мантию, садится у камина, всматриваясь в огонь. — И пойми. Сейчас ни один человек из отряда не связан со мной. Твоё появление — это как лично мне спуститься к ним, встать рядом и заявить, что я их поддерживаю. — Мы можем скрыть мою личность, — Крисания была слишком захвачена этой идеей, чтобы так просто отступиться. — Ты сможешь назваться жрицей другого бога? — кажется, именно сейчас Рейстлин был возмущенным до глубины души. — Я и жречество скрою. Выдадим меня за целительницу средней руки из деревни. …ей стало очень обидно, когда возмущение Рейстлина сменилось громогласным хохотом. — О, Посвящённая! Твою аристократическую стать и за деревню! Чтобы я согласился на это, тебе нужно придумать легенду получше! — Ах, значит ты уже не так против, как был поначалу! — Да, — отсмеявшись, кивнул Рейстлин. — Эта идея нравится мне потому, что твой узор всегда будет перед глазами. И я не забуду о тебе ни на миг. Есть, правда, риск, что от этого мне будет труднее сосредоточиться на задачах отряда… Но, главное, что я больше не пропущу внезапных убийц. Только опять-таки, Крисания, легенда. Тебе нужна красивая достоверная легенда. Она встала с постели и села возле него, приникая плечом: — Тогда мы придумаем… что-то в меру достоверное… в меру драматичное… и немного слезливое. — Чтобы менестрелям было проще слагать о тебе песни? — Конечно, ради этого. А ещё для того, чтобы мои сотоварищи сразу прониклись ко мне сочувствием. Даже лучше будет создать двойную вуаль. — Я соглашусь ещё и потому, что это очень любопытно, — Рейстлин приподнял её лицо за подбородок, разворачивая к себе. — Но одно главное условие — ты вернешься в Башню по первому моему слову, если я сочту положение дел опасным. — Я принимаю это условие, — Крисания от души улыбнулась — в груди уже искрился азарт от того, что она вновь станет частью грандиозных событий, что потрясут весь континент. — Тогда договор, — отзеркалил улыбку Рейстлин и приник к её губам с поцелуем.