Перекресток миров. История вторая

Спустя пару месяцев он незримо наблюдает за ней, стоящей в углу бальной залы дворца в Бухаресте. Борис прибыл в город с ещё несколькими охотниками, опасался нападения по пути и решил брать количеством. Разумное решение, с учетом того, что он взял с собой дочь. У него бы даже получилось совершить этот визит тайно, если бы его младшенькая не имела привычки болтать обо всём с кем попало. Виконт Тенсори по пути домой из Васерии загадочно исчез (когда это Владислав оставлял следы, если сам не хотел этого), а с ним исчезли и выходы Бориса на сильных мира сего, могущих помочь в розыске артефакта, и поиски застопорились. Сам вампир от этого тоже ничего не выиграл, Тенсори так ничего и не нашёл, одно радует, уже и не найдёт. Король всех цыган понял, что одному ему не справиться, и решил обратиться за помощью католической церкви, а точнее, к её воинствующему отделению — Святому Ордену. Поехать в Рим, бросив Васерию без присмотра, Борис не мог, поэтому он просто приехал в Бухарест, в надежде что Антонеску по его просьбе свяжется с Инквизицией, а та, в свою очередь, передаст весточку Ордену. Дело не должно затянуться, в Бухаресте есть телеграф. Что-то важное по нему не передашь, но у слуг Господа есть свои тайные шифры, которые непосвященным кажутся ничего не значащими словами или просто бессмыслицей. Орден никогда не искал конфронтации с валашским князем, но Дракула знал, что святому престолу он как кость в горле. Ничто так не смущает умы, как верный слуга Господа, который мало того, что от него отвернулся, так ещё провозгласил себя сыном Сатаны и открыто бросил вызов всему живому. Таких надобно показательно карать, а в итоге это сам вампир показательно карает верных слуг католической церкви уже несколько столетий. По правде говоря, ему уже надоело. По правде говоря, эта давняя выходка по прошествии столетий кажется дико пафосной. У самого Бориса времени и средств мотаться по Европе в поисках давно пропавшей реликвии нет, он надеется на помощь Ордена. Велкана Борис оставил в Васерии за старшего, чтобы тот привыкал быть главой: дома, Совета, города. А дочь зачем-то взял с собой. Вот она стоит, насупившаяся, в темно-зеленом бархатном платье с длинными расклешенными рукавами и без турнюра, волосы распущены, только передние пряди скреплены на затылке заколкой. Совершенно не модно, совершенно не в духе времени, но при взгляде на неё почему-то думается о королеве Гвиневре и вспоминаются старые легенды о рыцарях Круглого стола. Она сильно выделяется среди прочих, и многие бросают на неё любопытные взгляды, но она отшивает потенциальных кавалеров на подлёте одним своим мрачным взглядом. А ему явно обрадуется. Наверное, он должен быть польщён. Наверное, Бориса хватил бы удар. Дракула смотрит на неё с сожалением. С Борисом он разберется, с Велканом — тоже, а с ней-то что делать? Можно, конечно, забрать, тогда Борис и Велкан ему этот проклятый крест из-под земли достанут и на блюде принесут, лишь бы получить её обратно живой и невредимой. А принесут ли? Велкан бы точно, а вот Борис может и пожертвовать дочерью ради призрачной возможности покончить с врагом семьи. Тем более, что на неё надежды в плане продолжения рода нет. И что ему с ней делать, если Борис вдруг не согласится? Убить? Почему-то эта мысль отдаёт сожалением. Они друг другу даже не никто. Они друг другу враги, хотя она об этом пока даже не знает. И в то же время он не может отрицать, что между ними есть некая незримая связь. Её влечет к нему, это заметно. Влечёт, как огонь свечи легкомысленного мотылька, не знающего, как мучительно будет он умирать, когда получит желаемое. И ему самому тоже кажется, что-то в ней есть. Но если Борис вдруг решит положить дочь на алтарь победы, Дракула даже обратить её не сможет: семнадцать лет для вступления в вечность — это мало. Не взаперти же её пару лет держать, пока не повзрослеет, свободолюбивая цыганская принцесса это переживёт едва ли не хуже, чем правду о своём давнем знакомом. Он сможет приручить её, приучить к себе, он в этом не сомневается, но сколько сил и времени будет потрачено? И на что? На неё? Она, бесспорно, хороша. Но она ему не нужна, крест он может найти и без Бориса. Она не представляет для него угрозы. У неё даже не может быть детей, которые продолжат её проклятый род с его богоугодной миссией. И, положа руку на давно не бьющееся сердце, в Васерии ей не место. Что её там ждёт? Смерть. Пару недель назад она пристрелила своего первого оборотня. О да, её высочество не хвасталось, когда говорило, что отлично стреляет. Пуля вошла аккурат в глаз, смерть была мгновенной. Вампир не строит иллюзий, рано или поздно они столкнутся, и тогда ему останется либо просто убить её, либо убить и сделать своей. И её мнение играет в этом вопросе роль незначительную, но всё-таки играет. Конечное решение всегда за новообращённым, просто переступив порог смерти большинство приходит к выводу, что хочет жить любой ценой. На него никто не обращает внимания, он в совершенстве владеет умением отводить глаза и носить личину. Люди, к которым он обращается, сразу забывают, как он выглядит, после того, как он отходит от них. Обычно он не пользуется этой способностью, но сегодня в этой бальной зале слишком много тех, кто может его узнать, пусть его прижизненные портреты и не отличались точностью. Анна тоже не замечает его, пока он не оказывается совсем рядом с ней. Увидев, она вздрагивает, начинает улыбаться и краснеет, церемонно подавая руку, как того требуют правила приличия. Вампир дарит скользящий поцелуй тонким пальцам, и она краснеет ещё сильнее. Его это забавляет: поцелуй в лесу произвёл такое неизгладимое впечатление? И это она ещё не знает, с кем именно целовалась. Но сказать точно он не может, она почему-то прячет глаза, стараясь ему в лицо не смотреть. Интересно, что было бы, зайди он тогда дальше? Анне мучительно неловко. Обстановка непривычная, платье непривычное, она чувствует себя зверем в зоопарке, так сильно она выделяется на фоне остальных, а тут ещё и он. Сон на мгновение вспоминается во всех красках. Ей хочется провалиться сквозь землю, но, тем не менее, она рада его видеть. Интересно, он о ней вспоминал? Девушка нервно отпивает шампанское из бокала и хочет поинтересоваться, что он тут делает, живёт ли в Бухаресте и как вообще его зовут, но не успевает. Он берёт нить разговора в свои руки и спрашивает: — Почему ты жмёшься в углу? Отличный вопрос. Не в бровь, а в глаз. Видимо, тактичность он считает такой же бессмысленной, как сама Анна уроки этикета, которых, впрочем, сейчас ей отчаянно не хватает. — Мне нечего здесь делать, — жмёт плечами она. — Те, с кем можно поговорить о деле, считают, что разговаривать со мной бессмысленно, потому что я слишком молода, а разговаривать о чепухе с кем попало я и сама не хочу. — Не хочешь или не умеешь? — уточняет он, хотя ответ совершенно очевиден, откуда мрачной девочке, воспитанной лесом и старшим братом, знать, как поддерживать пустой великосветский трёп. — И то, и другое, — она не отпирается. — Поэтому пьёшь третий фужер? Анна вздрагивает. Господи, как давно он её заметил? Сколько смотрел на неё? Видел ли, как она уронила себе на юбку канапе? А вслух огрызается: — Ты мне не отец, чтобы считать мои бокалы. — Ну должен же кто-то, если твоему отцу всё равно. Кстати, фужер держат за ножку, а не за чашу, ты греешь в руках напиток, который предпочтительно пить прохладным. Он попадает прямо по больному. Анна не знает, что она тут делает, если до разговоров о деле отец её не допустил. Она чувствует себя глупо среди всех этих разряженных в пух и прах людей. И уж тем более понятия не имеет о назначении бесчисленного количества вилок и ножей на столах в боковых гостиных, поэтому и довольствуется закусками из буфета. Она сердито сверкает глазами, ловко одной рукой перехватывает бокал с чаши за ножку, не пролив при этом ни капли, и с вызовом смотрит на своего кавалера: ну что, доволен? — Очень ловко, — комментирует вампир, которого этот откровенно ребяческий жест смешит. Некоторое время они стоят в молчании, рассматривая парочки, скользящие в танце по кругу. Он снова не может поймать её взгляд, поэтому просто идёт ва-банк и прямо спрашивает: — О чём ты думаешь? Она жмёт снова плечами, а затем отвечает вопросом на вопрос: — Ты никогда не думал о том, что мы, может быть, все уже в аду? — Почему? — в его голосе любопытство. — Правда, посмотри на мир вокруг нас. Может быть, мы все были паршивыми людьми, и за это нас сослали сюда. Просто кто-то был меньшим мерзавцем, и ему досталась жизнь получше, а кто-то был настолько плох, что вынужден в наказание побираться по холодным улицам, — мрачно говорит Анна. — Куда тогда попадёт после смерти тот, кто был паршивым человеком и тут? — разговор становится интересным. — Не знаю. Может, обратно сюда. — По твоей логике получается, что вампиры сами себя наказали навечно, оставшись в аду, — забавляется Владислав. — Почему бы и нет, — отзывается она, крутя в руках пустой фужер. — Бог даёт нам жизнь, а дальше каждый сам своему счастью либо кузнец, либо… Она многозначительно замолкает, давая собеседнику возможность самому додумать непристойную рифму. Он неуловимо морщится. Как же… Иногда ему кажется, что Господь Бог над своими творениями просто издевается. И Дракула не собирается это терпеть. Смирение — для трусов и слабаков, которым не за что сражаться. А он — не трус и не слабак. Господь плевал на него всю его жизнь? Чудесно. Владислав наплюёт на него в посмертии. — Иногда с неплохими людьми случаются плохие вещи, — обтекаемо говорит он, вспоминая разодранные глотки своих случайных жертв. — Например? Она смотрит на него внимательно. Она думает, он про себя? Мило. Но он и при жизни не был хорошим человеком. У него есть пример получше. — Например, с тобой. Тяжело нести такую ношу? — он не вдаётся в подробности, но она понимает. В его вопросе всё: её одиночество, оторванность от мира, самоубийство матери, ложь отца, холодные мрачные утра, в которые нужно вылазить из-под тёплого одеяла к утрене, чтобы воздать хвалу Творцу, который не очень-то интересуется своими творениями, кровавые закаты, после которых нельзя гулять, проклятие рода, снять которое они отчаялись, и страх. Постоянный страх потерять близких людей. — Я другой доли не желаю! — отрезает Анна, возможно, слишком быстро и категорично, чтобы собеседник и правда в это поверил. — И тем не менее, права выбора у тебя не было. Ты никогда не думала, за что тебе такой крест? Он не может не ткнуть её носом в то, как бывает несправедлив тот, кому она ежедневно возносит свои молитвы. Она молчит. Думает. А через минуту впервые за вечер смотрит ему в глаза и спрашивает: — Сказать тебе правду? — Я привык, что МНЕ ты не врёшь, — отвечает он. Анна вздыхает и говорит: — Каждый раз, когда я вопрошаю Господа, за что, я, по-настоящему, прекрасно знаю, за что. И даже немного удивляюсь, почему так мало-то прилетело? И даже благодарна: могло быть и хуже. Дракула запрокидывает голову и впервые за долгое время от души хохочет. Танцующие рядом парочки на них оглядываются, но подходить никто не решается. — Ты что, кого-то убила? — спрашивает Владислав, отсмеявшись. — Ну, помимо того оборотня, которого ты мастерски уложила одним выстрелом в глаз. — Ты знаешь? — против воли она расплывается в широкой радостной улыбке. — Наслышан, — обтекаемо отвечает он, а затем подаёт ей руку и говорит: — Потанцуй со мной. Анна мрачнеет и отрицательно качает головой. Она бы хотела. Правда, хотела бы. Скользить в его объятиях через зал под звуки музыки, но в танцах она плоха, а позориться ей не хочется, особенно перед ним. Ей остаётся только смотреть на то, как плавно ведут другие своих партнёрш в кадриль или полонез. А он будто угадывает её мысли, говорит: — Следующий — вальс. Солировать там тебе не придётся. Если ты знаешь базовые шаги, всё будет в порядке, я поведу. Она против воли снова краснеет — вот как ему удаётся угадывать её страхи — но кивает, и с первыми звуками музыки вкладывает свою узкую руку в его, судорожно оглядываясь и ища глазами отца. Круг не задаётся. Анна нервничает, движения резкие, дерганые, не попадающие в такт. Она чувствует его руку на своей талии, чувствует, как от него пахнет всё той же свежестью, вспоминает объятия, вспоминает поцелуй, вспоминает сон, а затем вспоминает, кто она такая, и ей становится тоскливо. Она в первый раз увидела другой мир. Струящийся шёлк, скользкий атлас, фамильные бриллианты и хрустальные фужеры с шампанским. Грация движения по скользкому паркету под чарующую музыку в ярко освещённой зале, роскошные веера, кокетливо прикрывающие улыбки накрашенных губ, галантные кавалеры, которым эти улыбки адресованы… Это всё радует глаз, но она чувствует себя чужеродным элементом в этом зале, и каждый раз вспоминает об этом, когда не попадает в такт. Её мир — мрачные своды фамильного особняка, горы с их быстро меняющейся погодой, леса с таящейся в них опасностью, практичная тёплая одежда, холодный блеск оружия, гулкое эхо шагов в просторных церковных залах, осознанная обреченность. Анна не жалуется, она находит в своём мире необъяснимую прелесть, а также высший смысл. Ей претят фальшивый лоск, неискренние улыбки и разговоры ни о чём. Но иногда так хочется прикоснуться к чему-то чужеродному… Особенно, если оно красиво. Он не выглядит как человек, принадлежащий какому либо из миров. Он одинаково органично смотрится на краю обрыва под деревом в грозу и в этой богато украшенной зале, полной разодетых людей. И Анна думает, что он чувствует не принадлежность какому-то конкретному миру, а то, что оба этих мира принадлежат ему. Хотела бы она чувствовать себя так же уверенно. Многие считают, что так она себя и чувствует, но она сама знает, что это ложь. Картинка. Иллюзия. За стоическим фатализмом, за мрачным юмором, за беспримерной храбростью Анна прячет себя настоящую. Вампир бы с удовольствием лишил её контроля над собственным телом, чтобы потанцевать в удовольствие, но отдаёт себе отчёт в том, что это его выдаст. В музыку она попадает плохо, поэтому он просто тихо начинает считать, наклонившись к девичьему ушку. Его близость, шёпот и холодное дыхание на чувствительной шее Анну вводят в лёгкий транс. Со стороны кажется, что он что-то рассказывает ей на ухо, а она внимательно слушает. На втором круге их движения становятся слаженными, он перестаёт считать, она расслабляется, позволяет себе посмотреть на него. Их лица близко, она чувствует его запах, а в памяти невольно всплывает, как его руки гладили её спину, а язык скользнул в её рот. Она снова опускает взгляд ниже, на верхнюю пуговицу его камзола. — Ты сегодня рассеянна и грустна, — говорит он. Хочет добавить, что в их последнюю встречу она была куда жизнерадостнее, и это нравилось ему больше, но в последний момент решает сжалиться и не смущать её ещё сильнее. Она некоторое время молчит, а затем признаётся: — Знаешь, иногда я чувствую себя настолько мерзко, что я готова на что угодно, лишь бы мне хоть на минутку стало полегче. — Например, сбежать из этой бальной залы, наплевав на мнение окружающих? — понимает он. — И это тоже, — вздыхает она. Вот оно, решение. Побег. Отправить её отсюда к чертям подальше. В Будапешт. Или в Вену. Она никогда не была в большом городе. Даже сейчас в Бухаресте Борис времени под осмотр достопримечательностей и культурную программу не выделил: все визиты только к нужным людям. Ей понравится. Город увлечет её, подарит новые развлечения, возможно, любовную связь, и, со временем, воспоминания померкнут. У неё всё будет хорошо, и она не захочет возвращаться. И с потомками Валерия будет покончено, он уж постарается разобраться с Велканом, пока тот не озаботился продолжением рода. Она, конечно же, поплачет, но со временем забудет. Красивая, упрямая, с характером, к ней выстроится очередь из утешителей. Она будет где-то далеко, проживёт долгую интересную жизнь, а затем её род прервётся на ней. И он победит. Анна не вспоминает этот разговор, когда спустя несколько месяцев Борис говорит, что отправляет дочь в Англию к внезапно нашедшейся кузине жены. Та, долгое время не проявлявшая интереса к двоюродным племянникам, внезапно озаботилась тем, как растёт и чем занимается единственная дочка её двоюродной сестры, в конце концов, она была совсем малышкой, когда потеряла мать. Анне это всё не нравится. Двенадцать лет не интересовалась и вдруг — здравствуйте, я ваша тётя, пришлите племянницу для знакомства. Что-то не то с этим приглашением, но Борис не слушает и отсылает её из дома. Официальная причина — необходимость нужных знакомств, установление связей с англиканской церковью и, чем чёрт не шутит, вдруг девчонке что достанется от английских родственников в финансовом плане, истинная — с глаз долой подальше от активизировавшейся в последнее время в лесах нечисти. Может, Борис и не лучший отец, но дочь он любит. И чувствует перед ней вину за то, что сделал всё, чтобы она этой любви не чувствовала. И хочет держать подальше от бойни, которая грозит разразиться в скором времени. Пусть он не нашёл крест, но он нашёл картину. И теперь он знает, как покончить с извечным врагом. Они с сыном справятся, а младшую стоит держать подальше, слишком юная, слишком горячая. Он и Велкану-то не собирается рассказывать. А дочери и подавно. В последнее время Анна его беспокоит. Особенно эта её привычка одной бродить по лесу, обострившаяся за пару недель до отъезда. Анна не говорит никому, не признаётся даже себе, но все две недели она целенаправленно шатается по окрестностям, пытаясь найти ЕГО. Ходит теми тропинками, на которых они сталкивались, на тот обрыв, где они виделись, даже на кладбище это несчастное заглядывает. Она так и не спросила, как его зовут. Так и не узнала, где он живёт. А теперь её отсылают прочь непонятно насколько, и кто знает, когда они ещё увидятся. Нет, она не какая-то там романтическая дурочка, которая невесть что нафантазировала себе после поцелуя, который сама же и начала, и танца, который так ужасно станцевала. Но… Нельзя же так просто целовать её в лесу, кружить её в танце сниться в таких порочных снах, а потом забыть? Стоило хотя бы имя своё сказать. А ей стоит его спросить. А ещё лучше, спросить адрес, попросить разрешения писать, но она ни за что в жизни этого не сделает, не будет приставать к взрослому мужчине с просьбами общаться с ней, у неё ещё гордость имеется. Вот бы найти его, вот бы сказать, что она уезжает в Англию, вот бы вывернуть так, чтобы он сам попросил её писать ему.

***

Анна Валериус уехала из Васерии на туманный Альбион с тоской в сердце, чувствуя, что никому до неё дела нет. Она понимала умом, что это неправда, что отец хочет для неё лучшего, а Велкан за сдержанным оптимизмом скрывает печаль разлуки, но чувствам не прикажешь. Чувства же сообщали, что она никому не нужная помеха, её никто не воспринимает всерьёз, а ещё она предательница, потому что бросает свою семью, пусть эта семья и сама её к этому принуждает. А ещё был страх. Она не знала почему, но была уверена, что отца она больше не увидит. И ей казалось, он тоже о чем-то таком думал, потому что слишком уж нехарактерно нежным и трепетным было прощание, щедро сдобренное витавшими в воздухами отголосками того, что они друг другу не сказали и не скажут никогда, потому что просто не решатся. Может быть, она бы и набралась храбрости, но рядом был Велкан. Велкан, который ничего не знал о том, что мама не умерла от болезни, а сама решила уйти из жизни, бросив сына и его маленькую сестрёнку. Тот, кого Анна так настойчиво искала и хотела видеть, так и не появился, частично, чтобы не тревожить её покой, частично, чтобы не быть припёртым к стенке вопросом о неназванном имени, но это не значило, что он был не в курсе происходящего. Англия всегда нравилась Дракуле своей выверенной чёткостью, пасмурной погодой и культурой. Особенно импонировал валашскому князю взбалмошный Генрих VIII, основавший в Англии собственную церковь ради того только, чтобы жениться, как ему вздумается. К этому историческому деятелю трехсот с лишним летней давности вампир испытывал симпатию и какое-то понимание, хотя и не был знаком лично. Именно с британским кланом вампиров у Дракулы были тесные связи. Именно там у него был бизнес. И то, что именно там, как оказалось, живёт кузина матери Анны Валериус, показалось ему знаком, правда он так и не понял, чьим. Доверенное лицо в красках расписало пожилой тётушке о тяжёлой жизни её двоюродной племянницы, деликатно обойдя вниманием племянника, некоторая сумма денег решила все вопросы, и вампир смог выдохнуть с облегчением, когда Анна Валериус убралась из Трансильвании ко всем чертям. Ему нравилось быть бесстрастным. Не чувствовать ни любви, ни страха, ни жалости. И у него получается таким быть. Но эта маленькая самонадеянная девочка на кладбище его насмешила. И это сохранило ей жизнь. А она выросла в красивую девушку, в чьей душе так причудливо переплетались свет и тьма, и которая вызвала в его душе какое-то странное непонятное шевеление, сначала — когда так бездумно под действием алкоголя рассказала страшную тайну о смерти своей матери, затем — когда так беспечно преградила ему дорогу в лесу и поцеловала в губы. Это шевеление было ему не нужно. Из него не могло получиться ничего хорошего ни для него, ни для неё. И он сделал то, что счёл целесообразным и по отношению к себе, и по отношению к ней. В конце концов, благодаря ей он знает про то, что Борис ищет крест и кусок карты. Он её отпустил, хоть и оставил в своих руках поводок, за который можно было дёрнуть и притащить её обратно И всё-таки он любил контроль. Особенно в том, что касалось его врагов. Особенно в том, что касалось одного конкретного пусть бестолкового и слабого, но очень творческого врага, строившего планы попробовать растворить вампира в кислоте. Может, дочь Бориса и доверчивая дурочка, но дурочка упрямая и бесстрашная, такие могут преподнести сюрприз, когда этого меньше всего ждёшь, поэтому доверенное лицо из Лондона периодически писало вампиру о делах её высочества. Дела, впрочем, оставляли желать лучшего. Отчёты о них напоминали что-то среднее между юмористическим романом на тему женской эмансипации и сводками с театра военных действий, причём театр этот был театром абсурда. Сперва пожилая тётушка додумалась засунуть практически уже взрослую племянницу в пансионат. Менее подходящего места для Анны Валериус Владиславу даже в голову не могло прийти, она бы даже пленницей у него в казематах органичнее смотрелась. В первую же неделю гордая цыганская принцесса подралась с соседками по комнате из-за, цитата из официальной версии, «несогласия по одному богословскому вопросу». Что там было на самом деле, никто не знал. Во вторую — вызвала одну из девушек на дуэль, швырнув ей в лицо перчатку и сказав, что кто думает, что её юбки позволят ей безнаказанно распускать свой поганый язык, та о том пожалеет, ибо её высочество не джентльмен и вполне может позволить себе ударить даму. Далее — по нарастающей. Отказывалась одеваться соответственно нормам приличия. Протащила в пансионат оружие. Лазила на территорию мужской школы с целью поучиться у парней стрелять из лука. Пугала других девушек рассказами о вампирах и оборотнях, отказывалась признать, что оных не существует, а она всё выдумала. Переплыла Темзу на спор, причем спорила на деньги. Поймала руку классной дамы, хотевшей дать ей пощёчину за длинный язык, и вывернула её, тем самым продемонстрировав полное отсутствия уважения к старшим и готовность к насилию, а так же подорвав авторитет преподавателя. Была исключена из пансионата за отвратительное поведение и разлагающее влияние на других девочек. На спор влезла по каменной кладке внешней стены дома на третий этаж, чем чуть не довела до инфаркта двоюродную тётушку, а себя до инвалидности, потому что всё-таки свалилась. Будучи предоставлена сама себе, стала объектом романтического интереса со стороны нескольких мужчин. Одного из них вызвала на дуэль на мечах и ранила, другому просто вывернула всё содержимое бокала в лицо прямо во время светского раута, в обоих случаях отказавшись объяснить, за что. Впрочем, оба пострадавших тоже предпочли отмолчаться, заявив, что претензий к леди не имеют, просто имела место быть шутка, зашедшая слишком далеко. Увидев на стене в гостях моргенштерн, задалась целью его опробовать в бою, пострадал гвардеец, неосмотрительно бросивший вызов её высочеству, и витражное окно времен королевы Елизаветы. Вишенкой на торте, была задержана полицией вместе с несколькими молодыми людьми за незаконную стрельбу в парке, повлекшую за собой порчу ограды. Как выяснилось, молодые люди хвастались друг другу новыми пистолетами и своими стрелковыми успехами, леди проходила мимо и сделала несколько язвительных замечаний касательно успехов и оружия. Юноши имели неосторожность сказать леди, что если бы она сама хоть раз попробовала, то поняла бы, что стрельба из пистолета — дело не такое уж и простое. Леди пожала плечами, достала из складок одежды револьвер и устроила образцово-показательный сеанс стрельбы по шишечкам на заборе. Борис, получавший письма о поведении любимой дочери, вышел на новый уровень познания смирения, сам того не ведая полностью повторив мысли Дракулы двухгодичной давности о том, что всё равно пороть и ставить в угол уже поздно. Сам Дракула осознал, что его надежды на то, что новая страна и большой город увлекут принцессу Анну и отвлекут от тяжёлых дум, сбылись каким-то совсем не таким образом, как он себе представлял. В общем, когда девятнадцатилетняя Анна Валериус, получившая известие о пропаже своего отца, собрала вещи и рванула в сторону Трансильвании, не интересуясь ничьим мнением, ибо была совершеннолетней, её английская двоюродная тётушка была счастлива безмерно. Пусть она и любила свою умершую кузину, но это цыганское исчадие ада, которое та породила, полюбить так и не смогла.