Перекресток миров. История вторая

Анна Валериус отдавала должное великолепной Англии, но в жизни не чувствовала себя такой одинокой, как когда была на Туманном Альбионе. Жаждущая познакомиться с племянницей тётушка первым делом попыталась сбагрить её в пансион, прикрываясь сентенциями о необходимости хорошего образования для молодой леди. Так Анна, в детстве выжившая из дома пять гувернанток и предоставленная самой себе, в семнадцать лет оказалась среди высокомерных и чопорных девиц, которые знали друг друга последние пять лет и на новенькую посматривали косо. Общение не задалось сразу же, хотя, стоило признать, что сама цыганская принцесса не сделала ни одной попытки его наладить, более того, часто сама играла на обострение. Сперва новенькую попытались сделать объектом для шуток, за что жестоко поплатились. Затем в отместку несколько раз пытались подставить перед преподавателями - Анна в ответ продемонстрировала, что тоже умеет шутить. Это было легко и отточено ещё на первой гувернантке, боявшейся крыс и лягушек так же сильно, как и эти манерные английские девицы. В итоге её оставили в покое. Она слышала шёпотки, но никто не смел ей сказать в лицо то, что говорил за спиной. Затеять драку по поводу краем уха услышанных слов, чью реальность не доказать, было проявлением слабости, и Анна просто училась это игнорировать, с тоской вспоминая Васерию, где если за её спиной и шептались, то с восхищением. Она чувствовала себя чужеродным элементом, бродя по полупустым коридорам, сидя в одиночестве в библиотеке и за столом во время обеда, и, казалось, даже стены смотрели на неё настороженно, с немым вопросом «Кто ты такая? Что тут делаешь? И когда уйдёшь?» А ещё была обида и горечь. Где-то там в Трансильвании её семья годами жертвовала своими членами во имя борьбы со злом. Здесь же жизнь шла своим ходом, не догадываясь о мрачной стороне ночи, посмеиваясь над теми, кто вешал на дверь чертополох. Здесь сочиняли мрачные готические сказки о лорде Рутвене, а Бэринг-Гулд, чья книга об оборотнях привлекла внимание Анны, как оказалось, рассуждал о них как о продукте людского невежества и предрассудков. В книге шло описание различного рода серийных убийц, канибаллов, маньяков и осквернителей могил, которых досужие языки причисляли к детям ночи, но которые ничего общего с созданиями Сатаны не имели, и шли пространные рассуждения о человеческой природе и корнях зла. В конечном итоге автор приходил к выводу, что легенды об оборотнях - не более чем попытка одних необразованных людей объяснить звероподобное поведение других людей с психическими отклонениями. Принцессе очень хотелось взять этого самого Бэринг-Гулда и заставить его пару месяцев пожить в Васерии. В уровне образования она катастрофически уступала своим сверстницам. Её латинский был хорош, английский стремительно улучшался в соответствующей языковой среде, а вот французский был катастрофой. То, что зато она знала румынский и венгерский, никому интересно не было. Англичанам вообще было мало дела до того, что там творится на континенте, если речь идёт не о союзниках. С законом Божьим и Священным писанием проблем не было, зато были проблемы с местным священником, который, на взгляд Анны, слишком уж халатно относился к своим обязанностям и сам позволял себе время от времени нарушать заповеди. Нет, Анна не имела права судить, в её собственной душе жили демоны, но если ты принял сан — то ты должен хотя бы стараться соответствовать… Как доверять на исповеди тайны своей души человеку, который не вызывает в тебе ни уважения, ни трепета? Всё это наложилось на неприятное впечатление от измышлений Бэринг-Гулда, и англиканская церковь начала вызывать неприятие. Выйти на кого-то, кто бы имел представление о тёмной стороне ночи, ей так и не удалось. Если бы пансионеркам преподавали естественные науки, Анна была бы рада. Во всяком случае, можно было бы разобраться с кислотами, которые не шли у неё из головы, потому что никто ни разу не пробовал. По рассказам отца, в Дракулу стреляли, обливали святой водой, били дубинами, вгоняли кол в сердце, а ему было хоть бы что. В этом случае даже самая глупая, но свежая идея, была шансом на спасение. А ещё было бы здорово научиться ориентироваться по звездам. Но естественные науки для образования юных леди считались ненужными, и их просто не было. Единственный предмет, который не вызывал отторжения — была литература, читать Анна всегда любила, хотя домашняя библиотека не радовала изобилием, и в Англии тайно пристрастилась читать романы, но тут обошлось не без конфликтов, жанр плутовского или приключенческого романа считался для леди не самым подобающим чтением, а в эссе по тому, что задавали читать на уроках, нерадивая ученица писала совсем не то, что хотелось бы видеть преподвательнице. Математика давалась легко, но была скучна. Но самым отвратительным были не занятия, и не манерные однокурсницы, и не преподавательницы, а отношение к младшеклассницам. Особенно к той их части, что была не из особо богатых или знатных семей. Старшие использовали их как служанок, иногда заставляли брать на себя вину за свои проделки. Учителя наказывали как угодно, особенно не церемонясь. Несколько раз Анна сильно ссорилась со сверстницами, заступаясь за младших девочек. При этом сказать, что у неё были хорошие отношения с младшими, она не могла, они раздражали её до безумия. Одна из них как-то рыдала в коридоре от того, что классная дама в наказание заперла её в чулане. Уточнив, что такого страшного в чулане, Анна услышала, что больше всего на свете девочка боится темноты и мышей. Нет, разумеется, не годится взрослой женщине запугивать ребёнка, но причина страха заставляла устало закатить глаза. Бояться мышей и темноты? В четырнадцать лет? Анна их даже в восемь не боялась. В жизни просто огромное количество существ, которые куда страшнее темноты и мышей. Спустя три месяца обучения Анну Валериус из пансионата вышвырнули, в официальном письме порекомендовав домашнее обучение в виду вопиющей академической разницы, а на словах сказав, что более неуправляемой, агрессивной и далёкой от звания леди воспитанницы эти стены ещё не видели. Анна оказалась заперта в небольшом особнячке с пожилой двоюродной тётушкой, которая явно не знала, что делать с такой взрослой и странной племянницей. Анна, в свою очередь, не знала, о чём говорить и как вести себя с тётушкой. В итоге одна общая тема для разговора у них всё-таки нашлась — Марина, мать Анны. Принцессе нравилось слушать о том, какой та была в юности, это оживляло мёртвый безжизненный образ, смотревший с дагерротипа, пусть слушать эти истории отдавало мазохизмом и порождало какую-то детскую обиду. «Если ты была такой весёлой, бесстрашной и сильной, то почему ты добровольно ушла из жизни, бросив меня?» — думала принцесса ночами, свернувшись клубочком в постели. Тётушка рассказывала об их с Мариной детстве, что прошло в Бухаресте, но мало что могла рассказать о взрослой Марине, ибо в восемнадцать лет вышла замуж и уехала на острова, хотя с любимой кузиной продолжала обмениваться письмами, в которых, как поняла принцесса из рассказов тётушки, та больше умалчивала об истинном положении дел в Васерии. Впрочем, едва ли тётя хотела знать правду. Анна смотрела на эту женщину и понимала, что та, выросшая в Трансильвании, не может не знать о том, что водится в тамошних лесах, но предпочитает игнорировать это, делать вид, что всё в порядке. Сотни миль и пролив отделяют Англию от зла, творящегося внутри континента, так зачем же о нём думать. Однажды Анна подняла эту тему в разговоре и на секунду увидела, как чинная маска добропорядочной пожилой англичанки дала трещину, являя наблюдателю истинную дочь Трансильванских земель, в чьих глазах полыхает какой-то мрачный огонь. А затем огонь потух, маска снова стала целой, но впервые за месяцы их общения тётушка прикоснулась к племяннице: погладила по щеке, а затем сказала: — Моя девочка, жизнь — дар нам от Господа нашего, который всесилен, а значит, в его власти покарать тех из нас, кого он не хочет видеть на своей земле. Так не лучше ли употребить этот дар на что-либо созидательное? На дом, на семью, на искусство... Война — занятие не женское. А такая война — ещё и не для каждого мужчины. Анна поморщилась, вспоминая отца и брата. Больше об этом они не говорили. Странным образом с Англией принцессу примиряла… еда. Настоящий цейлонский чай, подававшиеся к нему горячие свежие булочки с маслом и апельсиновым джемом, специи… То, что Англия получала за бесценок из своих многочисленных колоний, в Васерии было на вес золота, потому что даже торговые караваны доходили до неё не так часто, всё-таки леса и горы вокруг не располагали к торговле. После исключения из пансиона делать было особо нечего, и Анна бродила по улицам, рассматривая всё подряд и думая, что понравилось бы или не понравилось Велкану. Она не расставалась с альбомом и карандашами, зарисовывая всё подряд, особенно удачные рисунки отправляя в Васерию брату вместе с письмами, мучилась переживаниями за отца, терзалась дурными предчувствиями, размышляла, гадает ли где-то в Трансильвании загадочный темноволосый мужчина над тем, куда она исчезла. Одёргивала себя от этих размышлений, потому что если он был в Бухаресте — значит, у них есть общие знакомые с отцом, и что ему стоит узнать, куда её сослали, и написать ей. Но кто она ему такая, чтобы он ей писал? Она восстанавливает его образ в памяти и неделю прорисовывает в альбом в мельчайших деталях. Рождество принесло Анне роскошный подарок. На чердаке нашлась старая коробка с письмами и вещами Марины. Письма, открытки, записки, мелкие безделушки вроде лент для волос, ракушек и носовых платков. Дрожащими от восторга пальцами Анна перебирала эти немые свидетельства того, что Марина жила, любила, писала письма, вплетала ленты в свои волосы, цвет которых Анна уже и не помнила точно. Она потерялась. Выпала на месяц из жизни после Рождества, потому что была занята — по крупицам восстанавливала образ матери в своём воображении, растягивая удовольствие, не читая больше пары писем в день, сначала проглатывая их залпом, затем перечитывая, обращая внимание на мелочи вроде оборотов, характерных завитушек букв. Какую-то светлую печаль она чувствовала, читая о том, как её мать пишет о её брате в те времена, когда самой Анны ещё на свете не было. С какой-то горькой нежностью она читала строки о себе. Этот восторг смешивался с щемящей тоской от того, что Анна знала, как закончится жизнь Марины. И сейчас следила за тем, как всё идёт к финалу, читая письма, которые становились печальнее, суше, тоскливее. «Дорогая Бекки. Я всегда знала, что браки по любви — редкость, особенно в дворянской среде, но я свято верила, что любовь рождается в браке. Я старалась быть хорошей женой, я заботилась, я поддерживала, я не докучала своими чувствами, ибо знала, что ему не до них, слишком много горестных забот выпало на его долю. Но теперь я вижу их переглядки с Полиной и понимаю, как я была наивна, полагая, что его миссия мешает ему любить меня. Ежели человек захочет — даже в самое тёмное время в момент отчаяния он найдёт в себе силы согреть теплом своего сердца того, кто ему дорог. И, увы мне, я — не та, кого хочет согреть Борис. Я чувствую себя бесконечно одинокой и потерянной в этом маленьком городке, затерявшемся в Карпатах, где до сих пор живёт то, что в остальном мире считается страшными сказками. Я молю Бога о снисхождении, ибо мне кажется, что все мы погрязли в ненависти и унынии. Случайным образом я наткнулась на кое-что. Я сама толком не знаю, что именно, и какую роль это играет в том странном извечном противостоянии на этих землях, но что-то подсказывает мне, что лучше бы эта вещь была подальше от этого забытого Богом, но поминаемого Сатаной, места». Анне не пришлось гадать, о чём идёт речь, она поняла это сразу. Ещё в первый день, когда с трепетом перебирала содержимое коробки, под ворохом писем, лент и прочих безделушек её руки наткнулись на что-то массивное и твёрдое, и она с удивлением извлекла со дна кельтский прорезной крест с растительным орнаментом, слишком массивный, чтобы носить его на шее. Тот самый, который она видела в раскрытой книге на столе у отца. Тот самый, который так ей приглянулся, что она зарисовала его в альбом. Тот самый, про который отец говорил с Тенсори, и после этого виконт загадочно исчез по пути домой. Той ночью она долго думала, чувствуя, что во всём этом кроется какая-то тайна. Несколько раз вставала, порываясь написать отцу, но что-то останавливало её. У неё не было никаких доказательств, что виконт пропал из-за того, что искал этот крест, но интуиция говорила, что дело нечисто, а паранойя говорила, что письма могут читать не только те, кому они адресованы. Достигнув компромисса с самой собой к утру, она написала длинное письмо к отцу с рассказом о своих делах, в котором вспоминала, как в детстве с Велканом они играли в тайных слуг Ордена, и попросила напомнить об этом брату. Для непосвященного человека это письмо занимает полтора листа, но Велкан должен догадаться, что пустая половина в действительности исписана лимонным соком и явит своё содержимое при нагревании. Ответ на её письмо пришёл нескоро, и написан он был не отцом, а братом, сообщившим, что Борис пропал. Ушёл к морю на поиски логова Дракулы и не вернулся. Она горячо молилась на коленях перед иконами за то, чтобы всё это было какой-то ошибкой, и отец просто задержался в пути, но в глубине души знала, что больше его никогда не увидит. Она ведь чувствовала это, когда они прощались. Она не должна была соглашаться уезжать. Если бы она была рядом, она бы подстраховала, отговорила, спасла… Ей плевать, насколько нереалистичны её фантазии. Но она исправит свои ошибки. Она вернётся в Васерию, вернётся к брату, они вместе узнают, для чего нужен был отцу этот дурацкий крест, отстрелят всех оборотней, вгонят колья в грудь каждой из невест древнего упыря, и найдут способ покончить с ним самим. Довольно ей прохлаждаться в Англии, гуляя под дождём и треская горячие булочки с джемом, праздно шататься по улицам, делая зарисовки в альбом, зачитываться романами… Ужель она забыла, кто она такая? Пора домой. Владислав Дракула только досадливо скривился, получая из Лондона весть о том, что Анна Валериус возвращается в Васерию. Борис сидел на цепи в подвале. Он нашёл картину, он заразил себя ликантропией, но он не знал, как хорошо Дракула умеет заставлять оборотней подчиняться. В следующее полнолуние у вампира будет новый слуга, который выйдет в лес на охоту, и, возможно, будет охотиться на своих собственных детей. Глупая, без меры храбрая дурочка. Я дал тебе шанс пожить нормальной жизнью, но ты не пожелала им воспользоваться. Ну что ж, хочешь сложить голову в схватке со мной — воля твоя, я не привык разочаровывать женщин. Велкан обнимает её крепко, так, что трещат рёбра, приподнимает над землей, гладит по спине, и на секунду ей кажется, что всё будет как прежде, но как прежде уже никогда не будет, отца больше нет. Наплевав на все правила приличия, ночью она приходит в комнату брата, забирается к нему в постель и до утра они как в старые добрые времена шепчутся о важном, поверяя друг другу свои секреты. Анна рассказывает про Англию, про тамошние нравы, про церковь, про маму, про письма, про бесконечное одиночество. Брат понятия не имеет, что за крест нашла принцесса, отец ничего ему не рассказал. Говорит, что Мадалина вышла замуж за другого и ждёт ребёнка, он рад, он желает ей счастья, но в голосе неприкрытая горечь. Она принимает его грусть, обнимает, гладит по голове, а затем, проклиная себя за слабость и отсутствие гордости, с замиранием сердца интересуется, не спрашивал ли о ней кто-нибудь, когда она уехала. Велкан добросовестно перечисляет имена, но все эти имена ей знакомы, ни одного неизвестного. Он не видит её лица, но они вместе с её рождения, и он кожей может ощутить её разочарование, игриво тычет её в бок и шепчет: — Уж не идёт ли речь о ком-то конкретном, кто должен был проявить интерес? В этот момент они не храбрые взрослые охотники на нечисть, они просто выросшие подростки, и старший брат поддразнивает сестру. Та пожимает плечами, мнётся, а затем, отчаянно краснея, говорит: — По правде говоря, я даже не знаю, как его зовут. Виделись пару раз, когда я гуляла. И на балу в Бухаресте он пригласил меня на танец. — Помню-помню. Отец говорил, что некто отчаянный смог упросить мою сестру, одним взглядом заставляющую идущих к ней поклонников менять траекторию движения, подарить ему танец, но утверждал, что твой кавалер был ничем не примечателен, кроме того, что уговорил тебя выйти с ним на паркет. — Папа в целом считает, что я слишком хороша для мужчин, — хмыкает Анна, не замечая, что говорит об отце в настоящем времени, отказываясь признать то, что давно уже ясно. — Опиши, может, узнаю. — Ему лет сорок, волосы черные, обычно собраны в хвост, бледный, темноглазый, высокий. В нём чувствуется какая-то сила, уверенность... Выглядит немного высокомерным, но, знаешь, когда говоришь с ним, кажется, будто он над всеми слегка подтрунивает, над собой в том числе. — О, так моей сестре по душе фискалы? — Да нет же, я не это имела в виду. Я просто… Не знаю как описать… — В нём просто есть что-то, что заставляет твоё сердце биться чаще, а твои мысли блуждать далеко, — смеётся Велкан. Анна бьёт его подушкой и сердито шипит, а он впервые с исчезновения отца смеётся, потому что знает, что угадал. Темнота не даёт ему увидеть лицо сестры, но он точно знает, что она покраснела. — Я знал, что когда-нибудь ты станешь взрослой, — говорит он. — Просто был уверен, что замечу, как это случится, а тут оказывается, что какой-то таинственный незнакомец похитил твоё сердце ещё до твоего отъезда. — Никто моё сердце не похищал, — сердится принцесса. — Просто… С ним очень легко. Легко болтать о том, о чём с другими даже молчать неловко. Про поцелуй на Драгобете она умалчивает, он ложится очередной тяжёлой монетой в копилочку её тайн, которые она никому не расскажет. Велкан вздыхает, вспоминая о том, что с Мадалиной можно было и уютно молчать, и болтать взахлёб. Он не может понять, почему, но его чем-то тревожат признания младшей сестры. Он не может вспомнить никого, подходящего под данное ей описание. Спустя три месяца Анна стоит на краю обрыва и смотрит, как расходятся круги на воде. Господи, за что? Вот правда, за что? Да, она паршивый человек. Плохая дочь, плохая сестра, плохая христианка и охотница тоже плохая. Она завистливая, ревнивая, глупая, склочная и совершенно никчемная. Ну так и пусть бы оборотень убил её. За что так с Велканом, Господи? Чтобы ей было больно? Ну сделал бы больно любым другим образом, пусть бы прислужники Сатаны рвали её живьём на части, в реальности раздирая когтями её глупое сердце, которое сейчас разорвётся безо всякой посторонней помощи от переполнявшего его горя. Его жизнеспособность удерживает лишь глупая безумная надежда «А вдруг сейчас вынырнет?». Она скукоживается и становится всё меньше и меньше с каждой секундой, пока не сжимается до размеров точки и не растворяется в морозном осеннем воздухе, так контрастирующем с теплом рук, берущих её за плечи и пытающихся отвести её подальше от этого обрыва, потому что остальные охотники опасаются, что эмоции возьмут над ней верх и она сиганёт вниз за братом. Если бы у неё была хоть тень надежды, что это чем-то поможет, она бы прыгнула не раздумывая. Но это не поможет. Велкана, который всегда защищал её, который понимал её лучше, чем кто-либо другой, которому она так отчаянно завидовала просто потому, что он был сын и старший, но которого любила больше, чем кого-либо в этой жизни, больше нет. Она осталась одна. Ей двадцать. Скоро двадцать один. Она взрослая. Она в состоянии сама о себе позаботиться. Она всегда считала, что справится с должностью главы Совета не хуже отца и брата. И едва ли в Совете найдётся кто-то, равный ей в стрельбе и фехтовании. Но толку с этого всего, если она чувствует себя маленькой потерявшейся в лесу одинокой девочкой. Раньше эту девочку всегда находил и приводил домой брат. Иногда — таинственный знакомый, чьего имени она так и не спросила. Брат больше не придёт никогда. Последнее воспоминание о нем — его сапоги, которые она видит, лежа на земле, а потом выстрел, рык, крик, и она одна на обрыве. Она воскрешает в памяти темноглазого аристократически-бледного мужчину с волосами, собранными в хвост, и с тоской думает: «Ну хоть ты приди за мной. Я не справлюсь одна. Просто не справлюсь». Но делает это безо всякой надежды. Три года прошло с их последней встречи. Мог уехать, мог жениться, мог умереть, мог просто забыть про мрачную девочку, в которой на Драгобете своими холодными губами разбудил ещё совсем юную, но женщину. У неё никого нет. Она даже не может прийти к своим близким на могилу, потому что тел нет и хоронить нечего. Ей отказано даже в том, чтобы выплеснуть своё горе в разговорах с холодной каменной плитой. Она бредёт домой, толком не видя дороги сквозь слёзы, застилающие глаза. Велкан не знает, сколько прошло дней. Он помнит, как повалил Анну на землю, он помнит, как выстрелил, помнит полёт и клыки, вонзающиеся в плечо, помнит, как холодная вода сомкнулась над его головой. Он не помнит, как выбрался из воды, куда шёл, как оказался там, где очнулся. Но теперь он понял природу смутного беспокойства, которое испытал, услышав о сердечных делах младшей сестры. Велкан смотрит на исчадие ада, с которым веками воевала его семья и в памяти его всплывает описание: волосы черные, собраны в хвост, бледный, темноглазый, высокий… «О господи, Анна, — думает он. — О Господи». Владислав смотрит в его глаза, а видит темноту спальни и слышит девичий шёпот, вопрошающий, не искал ли её ОН. Зачем же мне искать тебя, моя радость, если я всегда знал, где ты и как ты. Но приятно знать, что ты меня не забыла. Что ж, дьявол свидетель, я пытался разрешить всё менее болезненным для тебя способом. Но ты сама не пожелала этого и теперь сама ко мне придёшь, ты ведь так любишь своего брата. Валерий перевернётся в гробу, когда последние из его рода займут место в моей свите.