Перекресток миров. История вторая

Его губы накрыли её губы, его руки ласкали её тело: скользили по шее, груди, животу, чтобы наконец прикоснуться к ней в том месте, где всё буквально изнывало от желания. Она покорно раздвинула ноги и всем телом подалась навстречу его пальцам, цепляясь руками за простыню. Мужчина придавил её к постели тяжестью своего тела, спускаясь губами вниз к груди. — Я всё равно никогда не соглашусь стать твоей, — шепчет она больше из упрямства. Мужчина смеётся. — Анна, помилуй, ты уже согласилась. Принцесса внезапно обнаруживает себя стоящей перед большим зеркалом и видит в нём себя, с удлинёнными клыками вампира, характерно сияющими глазами и мертвенно-бледной кожей. На ней полупрозрачные одежды как у Алиры, только голубого цвета. — Нет, — в ужасе шепчет она, — нет, я на это не соглашалась. Её отражение растворяется, а вместо него из зеркала на неё взирает сам Дьявол. — Твоя душа теперь моя, — шепчет он, и принцесса с визгом вылетает вон из комнаты для того, чтобы оказаться в каком-то мрачном и душном каменном склепе, где помимо неё ещё куча народа. Она спотыкается, падает, кто-то помогает ей встать. Она поднимает глаза и видит Велкана. Она открывает было рот, чтобы всё объяснить, но позади брата возникает отец и кричит: — Оставь эту шлюху! Она здесь не из-за того, что не выполнила обещание, она заслужила находиться здесь. — Папа, я нечаянно, я сама не помню, как он меня обратил, — шепчет Анна и видит на лице брата непонимание и страх. Анна не помнила ни как заснула, ни как Дракула осторожно перенёс её на кровать и накрыл одеялом — всё-таки осенью в замке было холодно несмотря на камины. Проснувшись с бешено колотящимся сердцем, она долго не могла понять, где она, и даже некоторое время думала, что всё ещё спит и эта комната ей снится. Затем память услужливо включилась, подсовывая воспоминания сегодняшнего утра, и девушка судорожно подхватилась, вспомнив, в чьей спальне находится, но успокоилась, увидев, что она одета и совершенно одна. Некоторое время ушло на то, чтобы окончательно стряхнуть с себя тяжёлые остатки пьяного кошмара, укутывающие её тяжёлым покрывалом, а затем она всё-таки встала и прошла в гостиную часть покоев. Там тоже было пусто, только камин уютно потрескивал, разгоняя мрак комнаты своими всплохами и бросая по сторонам причудливые тени. — Ты здесь? — собственный голос звучал странно и незнакомо. Ответа, впрочем, не последовало. Принцесса выждала некоторое время, не появится ли хозяин покоев, по своему обыкновению, из воздуха, и, не дождавшись, решила рискнуть и проявить любопытство к документам, валявшимся на письменном столе. Впрочем, ничего особенного там не нашлось: какие-то сделки, счета, заказы. Как будто она и не в логове вампира вовсе. Ничего сверхъестественного. Ничего, что могло бы пролить свет на его тайны. Она чувствовала, что Дракула рассказал ей далеко не всё, о чем-то явно предпочитая умалчивать. Его рассказ напоминал сухой отчёт: жил, был, делал, разочаровался, воскрес, мстил. С другой стороны, возможно, годы, отделяющие его от прошлого, порождают такой схематичный взгляд на вещи. Ведь если проникнуть сквозь обыденный тон его слов, история-то жутковатая. Каково было бы ей самой, если бы её отец в детстве отослал её к чужому двору в качестве заложницы? Если бы пришлось выйти замуж за виконта, который, безусловно, был неплох, но совершенно ей несимпатичен? Если бы у неё были дети и умерли, а она даже не смогла бы попрощаться? Нет, Анна не пыталась найти оправданий вампиру. Он сам выбрал погрузиться во тьму, но теперь было понятнее, почему. А ещё Анна вспомнила о своей английской находке. Она забыла о ней, потому что так и не нашла ей применения, а теперь та собралась перед её внутренним взором паззлом из интереса Дракулы к давно увиденному рисунку, опасений Марины, поисков отца и упоминания вампира об артефактах. Анна Валериус не сомневалась, что нашла нечто важное, но что именно она нашла… Не у Дракулы же спрашивать, ему лучше вообще в глаза даже не смотреть, когда вспоминаешь про эту вещицу. Уж неясно, зачем она ему, но едва ли для чего-то хорошего. И неважно, что крест Анна с собой не взяла, она уже ощутила, как он умеет подавлять волю. Оттащит обратно в Васерию, заставит зайти в дом и вынести искомое, или же пригласить в дом заставит, и тогда не поздоровится всем обитателям поместья. Хотя кому — всем? Отец с братом мертвы, а она и так во власти вампира. И самое странное в этой ситуации то, что пусть она и боится того, что он может с ней сделать, рядом с ним она чувствует себя настоящей. Анне нравился Гэбриел Ван Хелсинг. Влюбиться в Гэбриела… Было бы тоже не очень правильно, но хотя бы логично. Но вместо этого её мысли занимает тот, кто обидел её, предал её доверие, лишил её семьи… И она с ужасом понимает, что эти обида и злость были бы куда меньше, если бы её так не влекло к нему изначально. Дракула вошёл в двери стремительно, разбивая на осколки тишину и одиночество комнаты. Анна разом постаралась выкинуть все мысли из своей головы. — С пробуждением. Как твоё самочувствие? Вижу, ты проявила интерес к моим делам. — Я не… — Не отнекивайся, документы лежат не так, как я их оставлял, а ты стоишь рядом со столом и у тебя затравленный вид человека, пойманного на месте преступления. — Я не буду за это извиняться. Как ты сказал парой часов ранее, ты бы на моём месте поступил точно так же. — Дорогая, а ты злопамятна… Ты нравишься мне всё больше. — Это не взаимно. Я тебя всё равно ненавижу. — Я сказал тебе, что ты можешь ненавидеть меня ровно два дня, второй подходит к концу, так что пора заканчивать, к тому же утром ты практически мурлыкала, когда я массировал тебе ноги. — Я такого не припоминаю, — краснея, сказала Анна, в действительности вспоминая, что что-то такое было. — Не помнишь, значит не было? Ну-ну. Не могу понять, чего больше в твоём голосе: смущения или уязвленной женской гордости? — Даже не знаю… Может, обманутого доверия? — Брось. Мы уже сошлись на том, что каждый из нас поступил бы с друг другом примерно одинаково, хотя мне и в голову бы не пришло попытаться утопить тебя в кислоте. Я шёл по лесу и гадал, что бы из этого вышло, а так же чего мне хочется больше: прибить тебя, пока ты не начала доставлять проблемы, или видеть такую творческую личность в рядах своих соратников. — Я никогда не пополню ряды твоих соратников. Ты это знаешь. Но ты до сих пор не убил меня. Так зачем я здесь? Что ты от меня хочешь? — Того же, чего и раньше. Того же, чего раньше хотела ты. Ты сопротивляешься, моя радость. Но ты сопротивляешься потому, что считаешь, что так правильно, а не потому, что не хочешь. В действительности тебя ко мне влечёт. Не отрицай, я всё равно не поверю. А сказать, почему тебя так влечёт ко мне? Нет, не потому, что я тебе это внушил. А потому что я знаю тебя настоящую. Ту, которая есть, а не ту, которой ты пытаешься быть. Истинную тебя с твоей тоской, завистью, мраком, яростью, жаждой признания, маниакальной неуверенностью в себе и странными отношениями с едой. Слуги сказали, к завтраку ты не притронулась, неудивительно, что тебя унесло с третьего стакана. Это твой способ себя наказывать? — Я была не голодна. — Это неважно. Я знаю тебя. Я понимаю тебя. И ты знаешь об этом. Так в чём проблема, Анна? Покорись, и я сложу к твоим ногам мир. Дам всё, чего ты хочешь. — В чём проблема? Помимо того, что ты убийца? — медленно спросила она. — Я тебя не знаю. И я тебе не верю. — Так ты не знаешь меня, или знаешь, что я убийца? — насмешливо переспросил он. — Ты говоришь мне то, что я хочу услышать, чтобы получить то, что хочешь, — продолжила принцесса, не обращая внимания на ответную реплику. — Это не отменяет того, что я говорю тебе правду. — Если бы тебе правда было не наплевать на меня, тебе было бы не наплевать, что я чувствую. И ты бы не поступил так с Велканом… — Смею напомнить, Велкана убил Гэбриел. — Гэбриел убил его, потому что тот был оборотнем. А оборотнем он стал из-за тебя. И ты не сделал ничего, чтобы помочь тому, кого я любила больше всех на свете. Хотя ты мог. У тебя была возможность, — прошептала Анна, глядя куда-то прямо перед собой невидящим взором. — Серьёзно? — с раздражением закатил глаза Владислав. — Потратить противоядие, которое настаивается полгода, на твоего взбалмошного братца, который бы не то, что не был бы благодарен, а вернулся бы в моё убежище с охотниками, чтобы попытаться убить меня? Не говоря уж о том, что он слишком много знал… Принцесса повернулась к нему спиной и уставилась в окно, чтобы он не увидел, как на её глаза наворачиваются слёзы. Довольно она при нём плакала, хватит так унижаться. — Ты мог стереть ему память… — прошептала она, стараясь, чтобы голос звучал нормально и не дрожал от того, что в горле снова поселился комок. — Это не всегда надёжно, — отозвались у неё из-за спины. — Не знаю. Мне всё равно. И если бы тебе было не наплевать, как я себя чувствую, ты бы нашёл выход из ситуации. Скажи одну вещь, он ведь понял, да? Понял, что я натворила? В комнате повисло молчание. Затем Дракула осторожно подошёл к ней сзади и положил руки ей на плечи. — Он понял. И он не винил тебя. Он очень за тебя боялся. Боялся, что я причиню тебе вред. Или что ты причинишь его себе сама, когда узнаешь. Он тоже неплохо тебя знал. Я видел в его памяти, как ты окунаешь пальцы в жидкий воск горящих свечей, как водишь рукой над пламенем… И после этого тебе не нравится, когда кто-то другой распоряжается твоей жизнью? Когда сама ты делаешь всё возможное, чтобы причинить себе боль? Господи… Как унизительно… Не объяснять же сейчас, что иногда она чувствует себя настолько мерзко, что только боль способна отрезвить её, вернуть в рамки собственного тела, помочь ощутить себя хозяйкой своей жизни. Забавно. Ведь по существу, мы вместе занимаемся саморазрушением. Просто ты разрушил свою душу в попытках продлить свою земную жизнь — считай, спасти тело, а я разрушаю своё тело в попытках исцелить душу. Она не хочет говорить об этом и переводит тему, тупо повторяя вопрос: — Чего ты хочешь? — Того же, что и все. Простых вещей. Быть хозяином своей жизни. Жить её, как мне угодно. Хочу семью, жажду продолжения рода. Хочу власти. Хочу покоя. Твой Господь Бог не пожелал мне дать это при жизни — что ж, я получу это в посмертии. И тебя хочу. Она будто угадывает его мысли и шепчет: — Я — не твоё. — Это пока. Я убедителен. Так или иначе, Анна, я получу своё. За тобой выбор, по-хорошему или по-плохому. — И вот мы наконец сбросили маски и перешли к угрозам… — Я не угрожаю. Я не собираюсь причинять тебе боль, но, поверь мне, я в состоянии тебя заставить. — Ты уже причинил. И я лучше умру, чем дам тебе желаемое. А тебя прикончит Гэбриел, раз уж он нарёк себя Левой рукой Господа. — К слову о птичках. На выходных состоится чудный маскарадный бал в честь Хэллоуина. Гэбриел будет присутствовать. Официальная версия — чтобы обменять монстра Франкенштейна на тебя. Истинная — чтобы попытаться тебя спасти, монстра при этом не отдавая. — Надеюсь, ему удастся, — Анне и правда хотелось верить в чудо. — Надейся. А пока я пришлю к тебе модистку, чтобы ты определилась с платьем. — С каким ещё платьем? — Ты будешь моей спутницей на балу. — Я никуда с тобой не пойду. — Даже в надежде на то, что твой прекрасный рыцарь тебя спасёт? — Тон, которым ты спрашиваешь, явственно говорит о том, что ты не считаешь, что у него есть шансы. — Ну надежда-то умирает последней, разве нет? — Ненавижу балы… — Ты была хоть на одном, кроме как в Бухаресте? — Спасибо, мне хватило одного раза. Так глупо и неуместно я себя в жизни не чувствовала. Анна поморщилась, вспоминая, как оказалась посреди залы, полной незнакомых людей, одетая совершенно несоответственно и не зная, чем отличается вилка для рыбы от вилки для мяса. — Глупости… Ты была похожа на королеву Гвиневру… — в голосе Дракулы скользнула какая-то нехарактерная мечтательность, а его руки сильнее обняли девичьи плечи. А твоё платье, лишённое бессмысленных украшений, обрисовывало фигуру, и возвращало мыслями к тем дням, когда я был жив, а в моде не было этих дурацких турнюров и корсетов. И я кружил тебя в танце, чувствуя под тканью твоё живое теплое тело, как когда-то это было с Ксенией, хотя в те годы вальса и в помине не было, а если бы был, то был бы сочтен порочным и развратным танцем, ибо тогда касаться во время танца партнерши обеими руками считалось бесстыдством. Видишь, как меняются со временем нормы морали? Я уверен, я застану времена, когда и на добрачные связи женщин перестанут смотреть косо. Анна повернулась и удивлённо воззрилась на вампира. — Ты не знаешь, кто это? — поинтересовался он, по своему трактовав её взгляд. — Знаю, — озадаченно отозвалась она. — Просто мне в голову не приходило, что я могу кому-то напоминать о ней. — Я провожу тебя в твою комнату. Потому что видит дьявол, я устал. Я устал от воспоминаний, которые ты заставила меня вытащить на свет божий, я устал от твоей обиды и твоего упрямства, а ещё я устал от того, что с тех пор, как ты знаешь, кто я, ты всё реже смотришь мне в глаза. Модистка и в самом деле пришла почти сразу же после того, как Дракула отвёл Анну в её спальню и оставил одну. Занятно, всё это время она не знала, что его покои недалеко от её собственных. Молодая женщина, на вид ненамного старше саму Анну, вывалила перед принцессой ворох платьев. У девушки на мгновение даже дыхание перехватило: бархат, атлас, шёлк… Кусочек того роскошного и блестящего мира, который она видела в Бухаресте, а позже — в Англии. Пальцы, против воли, скользнули по богато отделанной ткани. — За несколько дней новое пошить не успеем, — извиняющимся тоном сказала модистка. — Но, надеюсь, вам приглянется что-то из этих. Корсет регулируется, длину же, если не подойдёт, легко поправить: материал подвернут с запасом, будет коротко — отпустим, а будет длинно — подложить недолго. Анна потерянно кивнула головой. Выбирать ей обычно было не из чего, поэтому такое разнообразие слегка дезориентировало. А ещё неприятно кольнула мысль, что в чем-то из этого она будет напоминать Алиру. Её рассеянный кивок был истолкован по-своему. — Госпоже ничего не приглянулось? — с опаской спросила модистка. Госпожа растерянно посмотрела на собеседницу, а затем сказала: — Просто… Мне как-то до этого не доводилось… И я не знаю… — Какой цвет вам нравится? — Чёрный. Как раз к похоронам. К моим. Или к Гэбриела. Или к Дракулы, но мне не может так повезти. Модистка растерянно развела руками, но спорить не стала, просто виновато сказала: — А чёрного нет… Анне стало неловко. Отыгрываться своим мрачным юмором на слугах за то, что её обидел их хозяин? Недостойно. — Ничего страшного, — быстро сказала принцесса. — Вы лучше примерьте, — воспряла духом модистка. — Посмотрите, как будет на вас, бывает, с виду неказисто, а как сядет — так глаз не оторвать, и наоборот, с виду красиво, а как наденешь — все изъяны напоказ. Хотя, конечно, у вас изъянов днём с огнём не найти. О, ты просто не знаешь, что творится в моей душе, а так же насколько я глупа. Следующие несколько часов прошли за примеркой платьев. Хорошо смотрелось всё. В итоге Анна долгое время не могла определиться, а затем просто на зло непонятно кому выбрала самое яркое — красное, с турнюром и золотой вышивкой на корсаже. Выбирала девушка в чём-то от противного, а противным для неё были светлые и бледно-розовые оттенки, которые так любила младшая невеста Дракулы. — Сейчас невообразимо модно, — заверила модистка, рассматривая платье на девушке. — К тому же, многие отдадут предпочтения тёмным цветам, а спутница хозяина должна выделяться. Слова про спутницу хозяина вернули Анну с небес на грешную землю и заставили тяжело вздохнуть. — Платье заберу с собой, немного подошью. Туфли вам заранее принести? — поинтересовалась модистка. — Зачем заранее? — растерянно спросила Анна. — Походите по комнате, разносите, привыкнете. Надевать новые туфли прямиком на бал — так можно и поскользнуться с непривычки в танце. О господи, ещё и танцевать. Ну конечно. Первым делом принцесса пожелала отказаться, заявив, что ради «хозяина» стараться не собирается. Затем решила, что отказываться не стоит. Мало ли, что там за туфли, и вдруг в них придётся быстро убегать. Знать бы, как именно Гэбриел планирует её спасать. Хотя, наверное, лучше не надо. С недавнего времени её голова прекратила быть надёжным местом для её секретов… Хотя, может она и не была никогда надёжным местом? Можно ли вообще как-то ощутить чужое присутствие в своих мыслях? Не тогда, когда тебя подчиняют, а тогда, когда просто вскользь заглядывают, что там творится у тебя в голове. И всё же неизвестность нервировала Анну. Заставляла прокручивать в голове разные варианты попыток бегства. Сегодня она уже одну совершила. Означает ли это, что сегодня от неё новой не ждут? Но как на этот раз? Попытаться связать верёвку из простыней? Простыней явно не хватит… Глупости какие-то в голову лезут. Наверное, от того, что заняться нечем. Хотя… Почему нечем? Утром она так торопилась попытаться сбежать, что, поковыряв в замке шпилькой минут пятнадцать, сдалась и полезла в окно. Раз теперь окно — не вариант, можно продолжить попытки взломать дверь. Даже если сбежать ей опять не удастся, побродить по резиденции, узнать план здания, будет полезным. Анна Валериус покопалась в шкатулочке на прикроватном столике, отобрала для своего деяния пару подходящих шпилек — достаточно толстых, чтобы они не гнулись от любого нажатия, но при том достаточно тонких, чтобы пролезли в замочную скважину, бросила возле двери одну из многочисленных подушек с кровати — не сидеть же на холодном полу — и принялась за дело. Спустя полчаса до неё наконец дошло, что, в отличие от привычных замков, открывающихся поворотом налево, этот открывается поворотом направо. На лад от этого открытия дело не пошло, но хотя бы прояснилось. Спустя ещё полчаса она наконец нащупала и зажала штифт, но он оказался не единственным. Она попыталась нащупать второй, но сделала неаккуратное движение, шпилька отъехала назад и вместо того, чтобы подцепить второй, Анна упустила и первый. Спустя ещё полчаса принцессе удалось наконец подцепить и первый, и второй, но оказалось, что их даже не два, а больше. Закончилось это тем, что с другой стороны двери раздались шаги, Анна подхватилась, отпрыгивая от двери, но совершенно не подумав, что нужно достать из замка шпильки, по ту сторону замка вставили ключ и попытались его повернуть, но замок, заткнутый с одной стороны шпильками, с другой стороны — ключом, заклинило намертво. Принцесса подбежала обратно к двери и попыталась вытащить из замочной скважины орудие преступления, но оно намертво застряло в замке. А затем с наружной стороны к замку применили нечеловеческую силу, и дверь открылась, съездив цыганской принцессе прямо в лоб. Анна выругалась, отскакивая. Дракула с большим интересом посмотрел сначала на неё, потом на торчащие из замка шпильки. — Я переживал, что ты скучаешь, но вижу, ты нашла себе занятие по душе. Отнекиваться было бессмысленно. — Что до этого ты хранил такого в этой комнате, что врезал в эту дверь такой замок, и сколько в нём вообще штифтов? — мрачно спросила она, впрочем, не ожидая ответа на свой вопрос. — Штифтов? — озадаченно поинтересовался вампир, устройством замков никогда не интересовавшийся. Для хранения важных вещей он больше полагался на магические печати, для удержания пленников — на решётки, но эту конкретную пленницу сажать за решётку совсем не хотелось. — Штифтов замка, — пояснило её высочество, будто это было что-то само собой разумеющееся. Дракула хмыкнул, выдернул из замка шпильки, вручил их цыганской принцессе и сообщил: — Я жажду пояснений. Кажется, ругаться и угрожать он не собирался. Анна вздохнула и пояснила: — В разных замках разное количество штифтов. Если подцепить их все так, чтобы они совпали с пазами, замок откроется. Одну шпильку просто вставляешь вниз и давишь ей в ту сторону, куда замок открывается, а другой пытаешься подцепить штифты. — Я в восхищении, — отозвался Владислав. — И крайне заинтригован, откуда столь неподобающие юной леди умения. — Ну должна же я была хоть чему-то полезному научиться в этом проклятом пансионате, — едко отозвалась Анна. — Тебя научили этому в пансионате? — с весёлым изумлением переспросил вампир. — Ну… — замялась Анна, — скажем так, объяснили принцип действия и пару раз показали, как. — И потом ты решила перейти от теории к практике? — Это была жизненная необходимость, нас любили где-нибудь запирать в качестве наказания, — мрачно отозвалась принцесса. — Как же, запрёшь тебя, — вздохнул Владислав, садясь на кровать. Некоторое время они провели молча. Он — сидя на её кровати, она — стоя посреди комнаты со скрещенными руками и смотря в пол. — Чего ты хочешь, Анна? — Что? — Чего ты хотела добиться этой выходкой? Побродить по резиденции, изучить местность? Попытаться добраться самой до Будапешта через лес? — По ситуации, — обтекаемо отозвалась принцесса. — Резиденцию я могу показать тебе сам, если тебе так интересно, бежать через лес не советую — там всякое водится. Анна воззрилась на него взглядом человека, проделавшего сотни миль к своей цели и выяснившего, что осуществить её можно было не сходя с места. — Ты мне покажешь?! — Почему нет? Ни тебе, ни твоему другу это ничем особо не поможет. — И я даже ничего за это не буду тебе должна? — с подозрением спросила принцесса. Вампир на некоторое время задумался, затем кратко сообщил: — Ужин. Анна нервно сглотнула, подумав о том, кто в каком качестве на этом ужине может присутствовать. Дракула рассмеялся: — Нет, я не про то, о чём ты подумала. О своём ужине я в состоянии позаботиться без твоей помощи. Принцесса скривилась, но пожала плечами и в итоге кивнула. В его хорошем отношении ей всегда чудился подвох, но глупо было отказываться от предложения. Резиденция… впечатляла. Анна полагала, что логово вампира должно быть мрачным, сырым и затканным паутиной. Её собственная спальня, равно как и покои Дракулы, уже заставили её в этом усомниться, но окончательно эти представления развенчались после сегодняшней прогулки. Если покои самого Дракулы мрачностью и строгостью линий наводили на мысли о классицизме и готике, то резиденция в целом была ближе к рококо пастелью своих цветов, эстетикой деталей и мифологическими сюжетами фресок и гобеленов, временами перетекая в помпезное величественное барокко, слегка дезориентирующее своей роскошью, в местах, где хозяин изволил принимать гостей, например в бальной зале. — Демонстрация статуса, — пожал плечами Владислав в ответ на немой вопрос её высочества. — И только-то? — спросила Анна, разглядывая вычурные светильники и богатую лепнину стен. — Неужели тебе не нравится? — Нравится, — отозвался он. — Демонстрировать статус. Принцесса вздохнула. — Ты выросла вдали от политических игр и свято веришь, что достаточно просто быть, но в большинстве случае быть мало, надо ещё и производить соответствующее впечатление. — Не люблю лицемеров. — Я не про лицемерие. Я про соответствие. Вот ты, например, принцесса. Но кто догадается об этом, пока ты сама не скажешь? Например, здесь, а не в Васерии, где все всех знают. — Зачем мне это демонстрировать? — Например, чтобы к тебе изначально относились с большим вниманием? Уважением? Принимали всерьёз? Ты же этого так хочешь… — Знаешь, один знакомый как-то раз сказал мне, что лучше всего можно узнать человека, посмотрев, как он обращается с теми, кто стоит ниже его, а не равен и не выше. И я очень надеюсь, что меня принимают всерьёз потому, что я дельный человек, а не по праву рождения. Он засмеялся. Анна покраснела, вспоминая, сколько чепухи в своё время наговорила ему, шатаясь с ним по лесам. Да уж, о принимать всерьёз в данном конкретном случае речи не шло. Он не читал её мысли, просто догадался, о чём она думает, и обнял её за плечи, прижав к себе. — Я всегда принимал тебя всерьёз. И если уж говорить честно, то из всей твоей семьи самых неприятных сюрпризов я всегда ждал только от тебя. — Почему? — Ты всегда была… С фантазией. И с любовью к риску. — Ещё пару часов назад ты называл это суицидальными наклонностями… — Тем не менее. Анна вздохнула. Было неприятно признавать, но он правда её знал. И принимал такой, какая есть. И даже попытка взлома его скорее позабавила, чем рассердила. Несправедливо… Несправедливо, что единственного мужчину, который настолько хорошо её знает, она должна убить или он убьёт её. Можно делать вид, что всё хорошо, стоя посреди расписанного фресками коридора, пока он обнимает её за плечи. Но реальность от этого не изменится. Всё плохо. Даже не плохо, а ужасно. Но почему так спокойно, когда обнимает тот, кто является её погибелью? Он осторожно поцеловал её в висок. Сердце пропустило удар, а затем застучало чаще. Когда-нибудь оно точно не выдержит. А она сама не выдержит этих противоречивых желаний — то ли ударить, то ли ответить на поцелуй. Его губы скользят вниз по её шее, и Анне становится не по себе. — Не стоит пугаться. Сложно поверить, но я не животное, теряющее самообладание просто от стука чужого сердца. Даже твои царапины для меня — слабый соблазн. Куда больший — запах твоих волос и твоей кожи. Руки скользят с плеч на талию, оглаживая изгибы девичьего тела, заставляя бежать по коже мурашки. Анна поворачивается к нему, не уверенная, добровольно ли или принудительно. Наверное, всё-таки добровольно. Или нет? Он воспринимает это как приглашение: прикасается своими губами к её. Легко, скользяще, не так глубоко и страстно как ночью, но с какой-то нежностью. Соблазнительно. Соблазнительно разрешить ему больше, и Анна радуется, что они стоят посреди коридора, потому что кто бы знает, что произошло дальше, целуйся они в интимном полумраке чьей-либо спальни, потому что когда-нибудь её сны её доконают. Он отрывается от её губ, гладит холодными пальцами нежную девичью щёку, пытается поймать взгляд, но глаза она старательно отводит. Томность момента заканчивается хлопком двери где-то дальше по коридору, и он отпускает её, а она прячет лицо, занавешиваясь волосами и не смотрит на вампира всю дорогу, пока тот ведёт её обратно в её комнату. Ужинает она в одиночестве, у него какие-то дела. Была ли его цель просто заставить её дать обещание, или дела появились внезапно, она не знает. В области солнечного сплетения крутится какое-то щемящее чувство тревоги, тоски и конца света. Заснуть она снова не может, гадая, придёт или не придёт. Чего ей хочется больше, она и сама не знает, и знать, по правде говоря не хочет, просто до двух ночи лежит клубочком и пялится в окно, которое не занавешивает. А потом он всё-таки приходит. — Почему ты не спишь? — Думаешь так просто заснуть, когда я знаю, что ты можешь вломиться ко мне среди ночи? — Поэтому утром, чтобы поспать, ты решила вломиться ко мне первая? — Вообще, план был немного другой… Она лежит к нему спиной, он проводит её позвоночнику пальцами, и их прохладу она чувствует сквозь тонкую ночную рубашку. Анна вздрагивает. — Ты напряжена. Чего ты так боишься? Тебя. Себя. — По-твоему, нечего? — Нет. Он прижимает её к себе, скользит пальцами по плечам, убирает с шеи темные локоны, гладит по щеке, целует в висок. Она не сопротивляется, покорно принимает эти ласки. У всех есть какой-то предел прочности, и ей кажется, что её уже закончился. — Помочь тебе расслабиться? — Не смей лезть в мою голову. — Даже не думал. — И если ко мне ещё раз подойдёт этот лекарь со своим успокоительным, я совершу убийство. — Есть идея получше. Он переворачивает её на спину и гладит по щеке. У неё нет сил сопротивляться, когда он целует её. Всё, что она может сделать, это просто не открывать рта. Это упрямство забавляет, он оглаживает языком эти мягкие бархатные губы, а рука начинает ласкать грудь через тонкую ткань рубашки, чувствуя, как твердеют соски. Не хочешь целоваться — хорошо же. Он тянет вырез рубашки вниз, оголяя девичью грудь. Анна пытается вернуть рубашку на место, но он ловит тонкие руки и мягко вжимает их в кровать, а сам прикасается губами к затвердевшему соску. Где-то над головой судорожно ахнули, и он чувствует, как она выгибается ему навстречу. Он возвращается к её губам, а его рука отпускает её кисть и скользит вниз по животу к краю ночной рубашки, затем вверх, забирая с собой ткань, пока не оказывается у неё между ног. Анна судорожно сводит бёдра, но толку от этого никакого, его прохладные пальцы касаются самой чувствительной точки на теле девушки, и тело само по себе предательски выгибается снова. Это уже было. Она видела это во сне. Хорошо бы, это и сейчас оказалось сном. Она проснётся — а ничего этого не было, всё это был сон. Может быть, если повезёт, даже смерть Велкана окажется сном. Но ей не может так повезти. Ей говорили, есть три реакции на опасность: бей, беги, замри. Она всегда считала, что её — это бей. В крайнем случае, беги. Но сейчас она замирает. Замирает от ужаса, потому что боится представить, скольких людей убила эта рука, так настойчиво ласкающая её в таких непотребных местах, сколько крови выпили эти губы, которые её целуют. Самое ужасное в этом то, что её тело отзывается. Она чувствует, как твердеют соски, а внизу живота становится горячо, и от того, что она с силой сжала бёдра, пытаясь остановить вторжение, ощущения стали только сильнее, а ласкающие самую чувствительную точку на её теле пальцы продолжали своё черное дело. Она не может сопротивляться. Она выгибается всем телом и открывает рот, разрешая его языку проникнуть внутрь и обвивая руками шею мужчины. Инстинкт самосохранения и чувство собственного достоинства Анну Валериус покидают, уступая место желаниям, которые примерной христианке должны быть чужды. Он чувствует эти желания и начинает ласкать интенсивнее. Ощущения… Она не знает, как описать. Она никогда такого не чувствовала. Как будто её уносит за собой большой поток воздуха или воды, и удовольствие балансирует на грани с болью, при этом хочется ещё. Её начинает потряхивать, и она не в состоянии это контролировать. Потеря контроля пугает безумно. Ей кажется, что вот-вот что-то произойдёт. Что-то, на что она повлиять не в состоянии, и поэтому это обязательно закончится плохо. Она пытается вывернуться, но в этот раз он не даёт ей такой возможности, ловит её, прижимая одной рукой её руки к её телу, а её к себе, а другой продолжает ласкать. Она чувствует его губы сзади у себя на шее, он скользит ими вверх, прикусывает мочку нежного девичьего ушка, страстно выдыхает… Она несколько раз отчаянно дёргается, пытаясь высвободиться, но ощущения достигают своего максимума, её накрывает тяжёлой волной, тело выгибается, уши закладывает, и она чувствует, как хаотично совершенно в отсутствие всяких усилий со стороны хозяйки сокращаются внизу живота мышцы, о наличии которых она даже не подозревала, принося жгучее удовольствие и какое-то несказанное облегчение. Ему нравится, как она бьётся в его руках, теряя над собой контроль, он сам балансирует на грани, чтобы не потерять собственный, потому что сам возбуждён до крайности и готов содрать одежду с себя, содрать эту несчастную рубашку с неё окончательно и просто полностью отдаться порыву. Останавливает то, что она и так напугана. И то, что для этого явно рано. Пусть ты не сопротивлялась, но сегодня я тебя принудил. А я хочу, чтобы ты пришла сама. И как бы мне ни хотелось взять тебя прямо здесь и сейчас, я подожду… Я не оставлю тебе возможности для шагов к отступлению заявлениями, что это было по принуждению. Мне не пятнадцать, и даже не двадцать, если я что-то и умею, то это ждать. И знаешь что? Процесс иногда намного интереснее конечной цели. Она просто лежит и хватает открытым ртом воздух, сердце, кажется, просто выскочит сейчас из груди, пробив грудную клетку. Он, всё ещё крепко прижимая её к себе, наклоняет губы к её уху, щекоча нежную кожу холодным дыханием, и насмешливо говорит: — И чего было так пугаться? Она смотрит перед собой невидящим взглядом широко распахнутых глаз, облизывает припухшие от поцелуев губы, сглатывает слюну, пытаясь унять сухость в горле и отвечает: — Я думала, я сейчас умру. Он тихо смеётся, зарываясь ей в волосы и говорит. — Французы бы с тобой согласились. Иногда они называют это маленькой смертью. Его руки скользят по её телу, но уже не так, как раньше — мягко, нежно, успокаивающе. Она плохо отдаёт себе отчёт в том, что она делает, но ей ли переживать, она давно падает в эту бездну, очень давно, с того момента, как на Драгобете увидела его и решила, что он красив. Она фокусирует мутный взгляд на ярком пятне окна и думает «Убей меня ещё раз». Анна думает, что он либо уйдёт, либо таки возьмёт её, чтобы самому получить удовольствие, но она не угадывает, он остаётся с ней, гладит её, мягко целует плечи и шею, шепчет на ухо какие-то слова, которые она с трудом воспринимает. Словом, делает всё возможное, чтобы её высочество не осталось наедине с собой и не осознало весь ужас своего грехопадения. Её ещё некоторое время потряхивает после пережитого, но постепенно отпускает. Она разворачивается к нему, пряча лицо в его рубашке, прижимается всем телом и спустя некоторое время засыпает, согретая собственным дыханием и убаюканная мягкими прикосновениями. Он может уйти с чувством пусть не полной победы, но первого шага на пути к ней. А всё-таки, как бы ты ни была зла и обижена, как бы не сторонилась и не шарахалась, а ты тоже этого хочешь. Боишься, не доверяешь, обижаешься, но хочешь. Ничего. Времени у меня достаточно. Ты подарила мне своё доверие и любовь, когда я ничего для этого не делал. Так неужели не подаришь вновь, если я приложу усилия? Не спасёт тебя Гэбриел. Ты не хочешь спасаться. Ты хочешь себя уничтожить. Но я не дам тебе этого сделать.