Перекресток миров. История вторая

Утро прокрадывается сквозь полутьму спальной комнаты бледным лучиком серого осеннего рассвета, едва пробивающегося сквозь густой туман и плотные шторы. Владислав просыпается мгновенно, как от толчка: эта привычка выработалась ещё при жизни во время военных действий, когда промедление могло этой самой жизни стоить. Ещё мгновение требуется ему, чтобы вспомнить, чьи волосы лезут в лицо и щекочут нос, а затем запах, а, главное, теплое тело и стук сердца, которое будто бы стучит в его собственную грудную клетку, так крепко он держит в объятиях его обладательницу, возвращает воспоминания о проведенной ночи, и он улыбается, не надменно, не с чувством собственного превосходства, а будто бы через силу. Он привык быть бесчувственным. Разрешать себе только безопасное: симпатизировать, хотеть, презирать. Не ненавидеть — ненависть толкает на опрометчивые поступки. И ни в коем случае не любить. Но сейчас что-то новое, непонятное скреблось в душе вампира, который давно уже не подозревал о её наличии. Что-то тёплое и нежное, чему не должно быть места в холодной вечности князя Тьмы, ибо это — самый верный шаг оступиться, совершить ошибку. Так почему же так не хочется расставаться с этим запретным ощущением? Доказать себе, что это просто похоть. Наплевав на её желания убить и обратить сейчас, и пусть затеянная игра не удастся, какая разница, Гэбриел всё равно придёт. Но Дракула не может так поступить. Только не с ней. Она будто вернула ему кусочек его человеческой личности, от которой он давно отказался. И ему хочется, чтобы с ней всё было по-человечески настолько, насколько это возможно. Жаль только, что из его невест в живых осталась только Алира: самая темпераментная, самая опасная… И, чего греха таить, больше всех ненавидящая Анну Валериус. Владислав не питал иллюзий насчет своей младшей невесты: она в жизни не назовет Анну сестрой в ночи. Принцесса же, в свою очередь, всегда будет видеть в Алире воплощение того, чем сама панически боится стать. Если бы в живых осталась Маришка, она могла бы увлечь, развлечь, заразить своей жизнерадостностью. Верона бы просто молча приняла выбор своего господина и постаралась бы помочь ввести новообращённую в ночь с её правилами. Если бы хоть одна была жива сейчас — она могла бы стать неким буфером между Алирой и Анной. Но Гэбриел знал, кого оставить давнему другу. Теперь эти женские разборки будут головной болью самого Владислава. Отчасти он мог понять недовольство Алиры. Меж ним и Анной не было той дистанции, которую он держал со своими невестами. В детстве она была слишком непосредственна, чтобы понимать и соблюдать её, а будучи более взрослой уже привыкла к тому, что между ними нет ни реверансов, ни верениц пустых слов и пышных обращений. И это нравилось и ему самому, разительно подчеркивая контраст его отношений с ней и с его невестами, из которых одна Маришка была достаточно смела и непосредственна, чтобы называть его на ты, да и то в основном в полутьме будуара, когда удовольствие, которое они доставляли друг другу, сносило все преграды и преодолевало все дистанции. Девушка рядом пошевелилась, устраиваясь в его объятиях поудобнее. Вампир не шелохнулся, не желая тревожить её сон. Пусть спит, если может, обычно её мучают или кошмары или бессонница. Однако спустя полтора часа его решимость даёт трещины, ибо часы неумолимо показывают, что пора вставать. Анне наконец-то не снится ничего. Её просто накрывает темным тёплым забвением, которое отпускает её из своего плена только тогда, когда непривычно жёсткая подушка начинает шевелиться под её головой, явно намереваясь куда-то уползти. Она сонно пытается поймать удирающую постельную принадлежность, но её рука скользит по чужой коже, и Анна, вздрогнув, вспоминает, где вчера засыпала. Она резко садится на постели, часто моргая, пытаясь так быстрее проснуться. Одеяло падает, обнажая грудь, и принцесса испуганно тянет его обратно наверх, одновременно подтягивая к себе колени. — Доброе утро, — холодный поцелуй легонько касается щеки, заставляя вздрогнуть ещё раз. — Тебе не кажется бессмысленным стесняться после того, как я вчера всё рассмотрел? Она краснеет, крепче прижимая к себе одеяло и пытаясь придумать, что бы такого ответить. Сидеть так не совсем удобно — тянущее ощущение между ног напоминает о том, что вчера она стала женщиной — и она выпрямляет ноги обратно, украдкой бросая взгляд на своего любовника. Непривычно видеть его без одежды, с несобранными волосами и без обычного надменно-насмешливого выражения лица, и это будто раскрывает его с другой стороны, более человечной, и ей хочется довериться ему настолько, что приходится трижды напомнить себе, что таким его наверняка видели и Маришка, и Верона, о смерти которых он особо не скорбел. — Всё в порядке? — интересуется он. Анна только кивает головой. Злиться не на кого, она сама пришла и получила то, чего сама захотела, но как себя вести, она не знает. Он осторожно приобнимает её, целует в висок и говорит: — Спасибо тебе. Было волшебно. Она по-прежнему молчит. Зачем он говорит ей это? Что отвечать на эти слова? Как вообще себя теперь вести? — Можешь спать дальше, я скажу, чтобы завтрак принесли сюда, — пока она размышляет над выстраиванием линии поведения, её любовник успевает одеться, причесаться, застегнуться на все пуговицы и принять свой обычный холодно-бесстрастный вид. Она снова просто кивает. Когда он уходит, Анна откидывается обратно на подушки, устало закрывая глаза. О чём она думала, когда это делала? О том, что после этого ей будет проще сделать то, что она должна? Что иногда способ побороть искушение — это поддаться ему? Как это было глупо. Легче не стало. Только труднее. И в то же время она получила то, чего втайне хотела: стала женщиной в объятиях того, кого так хотела, и даже если бы ей предложили вернуться в прошлое и всё исправить, сделала бы ровно то же самое. Алира стоит в конце коридора, ведущего к комнатам своего господина, и ненавидит всем своим существом. Ложь всё это, что мёртвое сердце не может испытывать чувств, чувства Алиры после обращения многократно усилились. Болезненная любовь, которую она испытывала при жизни, переросла в настоящую зависимость, граничащую с помешательством, острое желание быть на вершине трансформировалось в чудовищных размеров гордыню. Она смирилась с Маришкой и Вероной, даже могла назвать их подругами, сёстрами, она скорбела об их гибели, но в то же время приятное чувство растекалось в её груди от мысли, что теперь они с хозяином остались одни. Этому чувству дано было жить четыре с половиной часа, а потом хозяин бережно поднял принцессу, которую его младшая невеста швырнула ему под ноги, и на руках понёс в комнаты, что располагались недалеко от его собственных. Знала ли она, что так будет? Конечно. Предчувствие беды в тисках сжимало грудь уже несколько лет, пока она наблюдала, как взбалмошная соплячка потихоньку превращается в красивую девушку, и тем не менее это всё равно стало ударом. Всем своим существом Алира чувствовала надвигающуюся катастрофу. Ей не стать единственной, ибо у хозяина на примете новая фаворитка. И с ней Алира точно не подружится. Она ждёт, пока ненавистная и неприкосновенная соперница покинет покои её хозяина. Та будто не торопится, служанка даже завтрак ей туда приносит, тем самым метафизически вонзая в вампиршу ещё один кинжал. Она никогда не завтракала в покоях хозяина. Ей ни к чему, ей не нужна человеческая пища, но сам факт… На мгновение Алире жаль, что от рук Гэбриела погибла не она. Сейчас бы не приходилось этого всего видеть. Почему из всех них именно она болезненнее всего переносила его неверность? Потому что была младшей? Чувствовали ли что-то подобное Верона и Маришка в начале своих бессмертных жизней? Она застала их уже спокойными, снисходительными. Маришка прикладывала все силы, чтобы подружиться, и не любить её — весёлую и жизнерадостную — было невозможно. Верона просто мягко и ненавязчиво без тени собственного превосходства направляла новообращенную. Им было бы проще. Дьявол, ну почему чертов охотник прикончил не её? Интересно, скорбел бы хозяин о ней, или же не удостоил бы воспоминаниями? Может, погоревал бы минут пять. А потом пошёл бы искать утешения в объятиях этой… Когда Анна покидает покои хозяина и идёт в свою комнату, Алира решается на неслыханную дерзость: входит к хозяину без разрешения. Это мазохизм чистой воды, находится в комнате, где совсем недавно он обладал соперницей, но вампирше почему-то хочется испить эту чашу до дна. В комнате витает запах другой женщины, на столе — недопитая чашка эрл грея, на подушке — несколько длинных темных волос, на простынях — следы, свидетельствующие об утерянной невинности. Пришла ли она сама или же он её заставил? Хотя какое это имеет значение… Алира падает на диван и роняет голову на руки, ненависть, горе и ревность переполняют её, а где-то в коридоре слышатся шаги и шорох дорогих тканей — это идут готовить к балу спутницу хозяина. Красное… Она выбрала красное… Слишком кричащее. Слишком яркое. Слишком вызывающее. Цвета артериальной крови, цвета страсти, цвета кровавой луны той ночью, когда хозяин сделал Алиру своей навеки. Дьявол, как же это больно. Но к Дьяволу обращаться бессмысленно. Он даже своему сыну не откликается, хоть и одарил по способностям. Куда уж ему откликнуться на мольбы его игрушки. Одно утешает, после произошедшего Господь Бог тоже не откликнется на молитвы Анны Валериус. Устроенный Дракулой маскарадный бал завораживал своей роскошью и размахом: факиры, фокусники, оперная певица и дивной красоты музыка в исполнении целого оркестра. Такого величия Анна не видела ни в Бухаресте, ни в Англии. В этот раз ей не дано было тенью отстоять у стены до конца вечера. На неё снова смотрят все, но в этот раз дело не в том, что она тут не к месту, а в том, что она открывает бал, идя под руку с его хозяином. Она краснеет под разными взглядами: заинтересованными, восхищенными или же иногда откровенно хищными. Чувствует она себя неловко, танцевать она стала лучше, но не настолько, чтобы быть в центре внимания, но ей и не нужно, в висках слегка покалывает, тело становится будто чужим, и она ощущает, как чужая воля сминает её собственную и берёт её тело под контроль. Это пугает её до дрожи. — Не надо пугаться, ничего такого я тебя делать не заставлю, просто потанцуем, — шепчет ей на ухо Владислав, а затем быстро легонько целует её в щёку. — Посмотрела бы я, как тебе самому бы понравилось, если бы тебя кто-то брал под контроль. — О, моя радость, я знаю об этом несомненно больше чем ты, хотя меня и контролировали при жизни немного другим способом. — Так может не стоит делать с другими то, что самому так не понравилось? В следующий момент Анна сбивается с ритма и чуть не спотыкается о ногу своего кавалера, впрочем, чувствуя себя снова хозяйкой своего тела. — Как тебе больше нравится. — Мог бы предупредить, — обиженно шепчет девушка, чувствуя, что на неё оглянулись все соседние парочки. Чувствует Анна себя неловко. Как будто она не соответствует этому месту, хотя чуткие руки служанок сделали из неё настоящую богиню. Она старается не зацикливаться на этом ощущении, быть собранной, чтобы не пропустить момент и не растеряться, когда появится Гэбриел. Впервые за столетия они близки к исполнению миссии как никогда, и что бы ни чувствовала Анна Валериус к мужчине, который кружит её в танце, она не имеет права обречь души своих предков на вечность в аду и предать своих отца и брата. От боли она может сойти с ума и позже, когда всё закончится. А может, это она погибнет, и сходить с ума уже не придётся. Анну преследует ужасное ощущение, что сегодня кто-то умрёт. Владислав ведёт себя вызывающе: прижимает партнершу к себе куда сильнее, чем дозволено этикетом, целует у всех на глазах, проводит губами по её шее, легонько прикусывая кожу. Страх делает её движения ещё более резкими и нервными. — Не бойся, моя девочка, я не собираюсь делать это сейчас, это просто подразнить нашего общего друга Гэбриела. Своей окончательно я тебя сделаю в более приватной обстановке, попозже, когда ты ко мне привыкнешь. У неё мороз по коже от этого обещания. Конечно же… Она же не думала, что он удовольствуется интимной близостью. Он желает её полностью, без остатка. Плевать. Она не станет. Если он сделает это с ней, она просто выйдет на солнце. Может быть, она глупая, доверчивая, безрассудная, испорченная, может быть она и стала его подстилкой, но такой как он она не станет, не будет забирать чужие жизни, чтобы продлить свою. Пусть её жизнь закончится, жить её всё равно нет сил. И смысла. Как бы она ни старалась быть начеку, но побег становится для неё сюрпризом. Вот факир обдаёт огнём вампира, а вот её уже подхватывают тёплые мужские руки и они с охотником оказываются на балконе. Она смотрит перед собой с неверием, а Гэбриел принимает это за вампирский гипноз и трясет её с воплями «Очнись». Внутри её разбирает веселье от того, что это первый раз, когда он обратился к ней на ты. До этого — всегда почтительно на вы, даже когда брызнул ей в лицо снотворным газом. Хорошо было бы влюбиться в Гэбриела. Они бы уехали в Рим, истребляли нечисть… Едва ли отец бы одобрил такой союз, но всё лучше, чем таскаться за вампиром. Когда в зал вносят монстра Франкенштейна, Анна понимает, что её бессовестным образом надули. Дракула знал, что Гэбриел не пойдёт на сделку. Он заставил его разделиться с чудовищем, увлечься планами спасения принцессы, а сам забрал монстра. В ярости Анна пытается запустить в него с балкона первым попавшимся под руку предметом, но Ван Хелсинг не даёт ей сделать этого, тащит за собой. Бултыхаясь в холодной воде в неудобном платье, Анна пытается выбросить из головы всё произошедшее за эти дни. Может быть, Дракула жив, но и они с Гэбриелом живы. Это главное, хотя, как ни странно, в этом есть какой-то привкус разочарования. Будто ты долго шел с тяжелой ношей домой и рассчитывал сегодня прибыть и сбросить с плеч груз, а тебе сказали, что до дома ещё три дня верхом. Неважно. Пока они живы, можно что-то сделать. Ван Хелсинг не задаёт ни одного вопроса о её поведении на балу — свято уверен, что она была под воздействием гипнотических чар. В действительности она просто не видела смысла корчить из себя невинность после того, как ночью так бесстыдно отдавалась. Так или иначе, а всё это закончилось, правда, ей совершенно непонятно, что делать дальше, и как после этого смотреть в глаза врагу. Впервые за всё время Анну Валериус посещает малодушное желание сбежать обратно в Англию к тётушке и жить там до конца дней своих. Нет, она не может. У Дракулы теперь монстр Франкенштейна. Неважно, что там чувствует её глупое сердце, она должна помочь Гэбриелу остановить вампира, не дать ему наводнить землю полчищами кровососущих тварей. Господь Бог явно на их стороне, слишком легко им удался побег из будапештской резиденции вампира. Они добираются до трактира, Анна переодевается в сухое и чувствует себя почти хорошо, будто всё, случившееся за последнее время, было дурным сном. Уверовать в это, впрочем, пару дней мешает красное пятно на правой груди — след особенно сильного поцелуя в порыве страсти. У неё снова появился очередной секрет, о котором она не может поведать никому, даже на исповеди. Она подолгу стоит в ванной в расстегнутой рубашке, прикасаясь к пятну бледными пальцами, пытаясь таким образом ощутить связь с тем, кто оставил на ней этот след. Ей хочется снова прижаться, обняться, вдохнуть его запах, ощутить на себе его сильные руки… В какой-то из вечеров она настолько зла на себя за это, что по глупости целует Гэбриела, который уже давно не скрывает своего интереса, хотя и не проявляет инициативу: пытается поступать правильно. Его в Васерию посылали убить Дракулу, а не крутить шашни с последней из священного рода. Что он может ей дать? Он, у которого нет ничего, даже воспоминаний? Но поступать правильно, когда тебя целуют, очень сложно, он перехватывает инициативу и отвечает со всей страстью, а она в тот же момент понимает, что сделала редкую глупость, достаточно только прикоснуться к нему, чтобы понять, что всё неправильно, всё не так. Она прерывает поцелуй и отшатывается от охотника, тот приписывает это целомудренному смущению, забытому на мгновение под напором минутной страсти… От неловкого объяснения их спасает появление Карла, и они разбегаются. Анна — с ощущением того, что она полная дура, Гэбриел — с осознанием того, что противостоять таким соблазнам куда сложнее, чем убивать вампиров. Некоторое время они ещё провели в Будапеште, чтобы убедиться, что вампиры точно покинули этот город. Затем Карл связывается с Римом по телеграфу и им приходится некоторое время ждать ответа. Вердикт однозначен: монстр Франкенштейна должен быть уничтожен. Дракула — по ситуации. Может, Гэбриел Ван Хелсинг и левая рука Господа, но слишком давно никто не может уничтожить приемного сына Дьявола. И монстр может дать ему куда большую власть, нежели раньше, поэтому он теперь — основная цель. Анна нервничает. Они вторую неделю торчат в Будапеште и ей кажется, что за это время вампир уже успел бы сделать всё, что захотел. Карл спокоен. Говорит, что всё не так быстро и просто, как кажется её высочеству. Анна надеется, что это так. Она рассказывает Карлу про крест, найденный в Англии, про письмо Марины и про документ, найденный на столе Дракулы. Монах хмурится. Что-то неладное чудится ему во всём этом, но что именно, он понять не может. К концу второй недели Ван Хелсинг заявляет, что они скоро возвращаются в Васерию. Дракула не говорил, куда держал путь, но у них только одна версия — Трансильвания. И они едут обратно. Путь неблизкий, трансильванские лошади бы осилили его в четыре дня, но где они теперь… У них едва хватает денег найти каких-то в Будапеште. Анне нехорошо. Как-то слишком нехорошо. Так нехорошо ей ещё не было.

***

Анна Валериус с подросткового возраста знала, что детей иметь не может. А ещё она знала, что вампиры их тоже не могут иметь. Поэтому последнее, о чем она думала после своей первой интимной связи, это о том, что она может привести к нежелательной беременности. Чувству постоянной усталости она значения не придала, списав всё на стресс. Головокружения списала на последствия столкновения лбом с камнем, в конце концов, Алира приложила её не так давно, а постельный режим принцесса не соблюдала от слова совсем: ввязывалась в драку с вампиром, балансировала на карнизе и пила вино. Задержка месячной крови её тоже не обеспокоила: бывало так, что у неё её по паре месяцев не бывало, всё-таки, по-женской части она здоровьем не отличалась. Тошноту она сперва списала на отравление рыбой в белом соусе, которую ела в придорожном трактире, однако спустя пару дней рыбу пришлось реабилитировать. Следующим наиболее вероятным вариантом стало то, что после травмы головы её просто начало укачивать в карете. Тем не менее, когда они доехали обратно до Васерии, тошнота не прекратилась, зато внезапно стал тесноват корсет. Как можно было поправиться, когда тебя мутит от любой еды, которую ты видишь, Анна понятия не имела, выдвинула предположение, что тошнит её от самой себя и собственной жизни, а тело просто слегка отекло за время, проведенное в карете без движения, и расширила корсет на три сантиметра. Возможно, она бы пребывала в блаженном неведении до совсем уже явных признаков, но тут вмешался Карл. Монах о женских проблемах её высочества не знал, равно как и не знал подробностей её личной жизни. Он просто замечал взгляды, которые бросали друг на друга принцесса и охотник, то, как соприкасаются их руки, когда кто-то просит кого-то передать графин, книгу, стрелу… Стал свидетелем одной достаточно личной сцены. А потом начал замечать и кое-что ещё. Исходя из ранее замеченного, выводы он сделал соответствующие. Беспокоить друга он не стал, полагая, что такие новости могут выбить того из колеи. К тому же точно он знать не мог, поэтому надлежало это сначала выяснить. Принцесса сидела в столовой в полном одиночестве, когда монах просто плюхнулся рядом и задал сакраментальный вопрос: — Анна, я дико извиняюсь за неуместное любопытство. Я ни в коем случае не осуждаю, не морализирую, и я буду рад за Гэбриела… И я понимаю, почему вы не желаете это афишировать, но это уже начинает бросаться в глаза… Поэтому спрошу прямо: вы беременны? Ужас в глазах её высочества был ему ответом. Первым её порывом было возмутиться, вторым — сказать, что это чушь, и она не может, а затем в голове промелькнуло всё, что она до этого слышала о том, как чувствуют себя женщины во время беременности. Пазл складывался идеально: усталость, тошнота, грудь ноет, голова кружится, талия расширяется, хочется странного… В довершение на тарелке, стоящей перед её высочеством, немым свидетельством лежали пять хвостиков от копченых скумбрий, которых её высочество терпеть не могла всю жизнь и пламенно полюбила пару недель назад. — Оххх, — только и смогла сказать Анна, с ужасом глядя на рыбьи хвостики. — Вы что, сами не догадывались? — с изумлением спросил Карл, глядя на ужас, написанный на лице цыганской принцессы. Она отрицательно помотала головой. — Ну, теперь догадались, — покачал головой монах. — Гэбриелу скажете сейчас или?.. Анна сначала не поняла, причем тут Гэбриел, а затем осознала, что Карл изначально видел симпатию к ней охотника, её собственные робкие попытки флирта, больше напоминающие вызов, и пришёл к логичному выводу, что дело пошло дальше. Знал бы бедный священнослужитель… — Не скажу, — тихо ответила она. — И вы ему не говорите. Не надо. Не время. Если победим — это будет иметь значение, если нет — что толку с таких откровений. Карл кивнул, ибо был полностью согласен. Ван Хелсингу стоило сосредоточиться на предстоящей битве, не отвлекаясь на мысли о беременности своей пассии. Монах ушёл, а цыганская принцесса осталась сидеть за столом, неверящим взглядом рассматривая рыбьи хвостики. Не так давно она вопрошала небеса, что может быть хуже, чем быть настолько неуместно влюбленной? Небеса сыграли с ней жуткую шутку: показали, что. Хотя причем тут небеса, как будто они её прыгать в постель к вампиру заставляли… Сама же, всё сама сделала… Но как, Господи, как, это же чисто практически невозможно? Надо было с кем-то посоветоваться, вдруг всё-таки это какая-то ошибка, но с кем? На ум приходила только Мадалина. Но что ей сказать? И, главное, как? На решающую битву Анна Валериус просто не явилась. Вот так наплевала с высокой колокольни и не пришла. Карл выполнил обещание, ни слова не сказал Гэбриелу, даже фальшиво удивился и возмущался, когда она сказала, что не пойдёт с ними, хотя украдкой кивнул и пожал ей руку. Беременной женщине в битве не место. Справедливости ради, монах считал, что не место в битве и ему самому, но друга бросить не мог. Во взгляде Гэбриела было одновременно недоумение от её решения, разочарование — образ бесстрашной воительницы, так волновавший его воображение, был разрушен — и облегчение, что любимая девушка не будет подвергаться риску. Она чувствовала себя паршиво от того, что вот наконец спустя столько столетий появился реальный шанс уничтожить Дракулу, а она даже не пользуется им. Потому что боится увидеть его, потому что не хочет видеть его, потому что ей стыдно, потому что боится, что Гэбриел узнает, да и в конце концов, что именно она сама может сделать с грозным властелином ночи? Глядя правде в глаза, приходилось признать, что худшее, что с её стороны может ожидать Дракулу, это то, что её стошнит прямо на него, ибо тошнило её теперь постоянно. Анна просто вручает монаху и охотнику найденный крест, желает удачи, а когда они исчезают в прохладной зеркальной глади, идёт в свою спальню и без сил валится на постель прямо в сапогах. Некоторое время она просто невидящим взглядом смотрит в потолок, затем кладёт правую руку себе на живот, пока ещё совершенно плоский. Впервые в жизни у неё нет ни малейшей идеи на предмет того, что она должна дальше со всем этим делать. Господь Бог, как обычно, молчит в ответ на молитвы своей подопечной.