Чёрная овца

Зимой всегда было по-особенному тихо. Снег глушил те немногие звуки, которые оставались в это время года, когда не было уже ни птиц, ни шелеста листьев. Только свист ветра и потрескивание дров в камине оттеняли уютное молчание небольшого дома на отшибе. Оминису нравилась тишина. Ему нравилось одиночество. Нравилось отшельничество, которое он выбрал для себя, пусть находились те, кто упорно пытался вытянуть его из добровольной изоляции. Шли годы, но в этом маленьком, тихом мирке ничего не менялось. По обыкновению, он проводил свои утра за чашкой чая и чтением газеты. Пар от чашки теплом касался лица. Шероховатая бумага скользила под пальцами. Сколько тысяч утр прошло так же? Тихий стук заставил его отложить газету и обернуться к окну — чья-то сова деликатно клюнула стекло еще несколько раз, привлекая внимание. Оминис уже научился различать по звуку, по манере, с которой посыльные птицы стучатся внутрь, от кого пришло послание. Больше всего сов слали клиенты — те, кому требовались его услуги целителя. В книге Слизерина, как и предполагала тётушка, оказались и созидательные знания, предопределив судьбу Оминиса: отрекшись от семьи и покинув отчий дом, он пытался использовать тайные знания во благо. Это и сделало его известным специалистом, и теперь разномастные птицы со всех концов страны деликатно скреблись в его окно, предлагая в конвертах вежливые просьбы и увесистые галеоны. Анна за прошедшие два десятка лет сменила несколько сов, но все они были приучены к особому ритму стука — будто это был особый пароль для старых друзей. Признаться, её письма, редкие, но сердечные, всегда бередили в нём старые раны. Это всегда была почти пытка — написать ей ответ. С Себастьяном он оборвал все связи много лет назад. Его совы всё ещё приходили, настойчиво тарабанили в стёкла едва не до трещин, требовали печенья за доставленные письма, которые Оминис даже не читал. Нельзя было угадать, когда придет очередное послание — через две недели или полтора года. То ли Себастьян пытался застать его врасплох, то ли просто это на него самого накатывало с разной периодичностью. Ним тоже писала письма. Первое время — частые и объемные. Он не отвечал, и, наверное, на четвертом письме она бросила эту затею. Стала ограничиваться дежурной открыткой на рождество. Дежурной, но регулярной — будто напоминала о своем существовании. Как ни странно, это помогло, и какое-то время спустя Оминис смог отправить ответное поздравление, а еще через несколько лет — написать по делу, насчет некоторых сведений из той самой книги. В конце концов, Хогвартс был построен древней магией, и Слизерин, как один из основателей, смыслил в ней больше, чем кто-либо другой. Как же много было завязано на этой книге! Даже спустя годы Оминис явственно помнил поход в скрипторий — это была точка отсчета, с которой он решил разорвать их дружбу…       …Прохлада скриптория охватила со всех сторон, посылая по спине дрожь. Эхо разносило голоса Себастьяна и Ним, бросившихся исследовать очередную загадку Хогвартса, оставив Оминиса справляться с лавиной нахлынувших ощущений — инстинктивного страха, груза старых воспоминаний, обострившегося восприятия. Будто все его чувства стали отчетливее — он почти кожей ощущал это пространство, все коридоры, решетки и замки, змеиные узоры повсюду — будто это место всегда было некой тайной, глубинной частью его природы. Стены говорили с ним едва уловимыми свистящими голосами, а он лишь стоял в ошеломлении. «Жребий брошен», — напомнил себе Оминис, заставляя себя сдвинуться с места. Может, здесь ему могло быть хорошо — с этим новым ощущением пространства, с лихвой компенсирующим слепоту, с этим холодным воздухом, наполняющим лёгкие — но сердце лихорадочно билось в предчувствии чего-то тёмного. Есть ли разница, готов ты встречать страхи в лицо или нет, когда пути назад уже нет? Оминис молча следовал за друзьями, позволяя им самим прокладывать маршрут и разбираться с замками — раз уж это было их желание, попасть сюда. Они вышли в очередной коридор — сердцебиение участилось, словно в ответ на неуловимые изменения в пространстве. Ним и Себастьян остановились, замолчали, что тоже не сулило ничего хорошего. Впереди был проход, запертый чарами более изощренными, чем замок на два символа. На полу перед ним — Оминис ощущал почти кожей — покоились останки Ноктуа. Друзья всё ещё подавленно молчали. Оминис прошёл вперёд, опустился на колени, прикоснулся к костям — чистым, полностью лишенным плоти, будто они покоились тут столетия, а не несколько лет. Что за тёмные чары пропитывали это место? — Мне жаль, — прошептал Себастьян. Оминис опустил голову. Действительно ли Себастьян просто не подумал, что они здесь найдут? Он расстегнул мантию, снял её, набросил на останки. Она хранила тепло его тела, отдавала его костям, пропитанным холодной сыростью скриптория — будто он дарил тётушке свои последние объятия. Горечь комом застыла в горле. — Чтобы пройти дальше, нужно наложить Круцио. Твоя тётя оставила подсказку. Она была одна, и… — Замолчи. Оминис сжал холодными пальцами виски. Внутри закручивался удушающий страх — конечно же, Круцио, что еще могло уготовить ему это место? Самое бессмысленно-жестокое непростительное. Оно не должно было существовать, но отвратительная, варварски кровожадная человеческая натура изобрела это заклятие. «Круцио», — в его голове это слово звучало голосом брата. Тело откликалось почти по привычке, посылая волну спазмов и судорог. Фантомная боль пронизывала тело. «Круцио», — его собственный детский голос стоял в ушах. Он недвижимо сидел на полу подземелья, стискивая голову руками. — Путь назад отрезан, — напомнил Себастьян. — Оминис, ты единственный сможешь применить… — Значит, мы останемся замурованы здесь. Оставьте меня, хотя бы на пару минут. Он с трудом поднялся на ноги, цепляясь за стену, отошёл вглубь коридора. Неужели Себастьян на самом деле думает, что за проходом, запечатанным непростительным, найдется что-то хорошее? Как вообще Оминис позволил себе поддаться на уговоры? «…но мы сделаем это вместе», — всплыли в голове слова Ним. У неё было особое чутьё, она всегда умела говорить людям то, что они хотели услышать. Всё, чего Оминис желал — довериться кому-то, положиться на того, кто не допустит, чтобы произошло что-то плохое. Это оказались лишь слова. Гулкие шаги Себастьяна отдавались эхом — он мерил коридор шагами, пока Оминис пытался собрать себя заново из разрозненных мыслей, страхов и обид. Себастьян — Оминис считал его братом по духу. Но вот он доказывал, сам не осознавая, что кровь значит больше — ради сестры он был готов толкнуть Оминиса в любой омут, выдать любой его секрет. Покажет тайное место, их убежище, едва знакомой студентке, надеясь выторговать взамен что-то еще. Раздались шаги — другие, осторожные. Ним покинула Себастьяна, подошла к Оминису — им надоело ждать, раз Себастьян послал дипломата. Она боялась. Пусть она умела справляться со страхом, но Оминис слышал её дыхание, неестественно медленное, ровное и глубокое, словно она пыталась усмирить тревогу чередой ровных вдохов и выдохов. — Оминис… — Себастьян делает это ради Анны. А ты ради чего? — Оминис не дал сказать, задал первым резкий, раздраженный вопрос. — Я просто хочу помочь. — Избавь меня от уговоров. Скажи Себастьяну, я сделаю. Сейчас, только дайте мне немного времени. Она кивнула и ушла. Оминис крепче сжал палочку: жест непростительного намертво запечатан в руке, он сможет сделать это. Люди, которые готовы прибегать к насилию, не понимают ничего, кроме насилия — и если Себастьян готов дать шанс тёмным искусствам, пусть опробует их на своей шкуре. Оминис снова и снова прокручивал в мыслях все свои претензии, распалял в себе злость достаточную, чтобы проклятие сработало. Сжал зубы и вернулся к «друзьям». Себастьян стал напротив, готовый принять на себя заклинание. У Оминиса в душе — бесконечная горечь и разочарование, достаточные, чтобы заклинание удалось. «Наверное, так это и происходит», — мелькнула мысль. — «Сперва тебе просто все равно, а потом это даже начинает приносить удовольствие». Мысль заставила только окрепшее намерение ослабнуть. Наверное, это было пыткой само по себе — беззащитно стоять и ждать, пока чужая палочка исторгнет на тебя кажущийся бесконечным поток боли. — Ним, отойди и отвернись. Я не хочу, чтобы ты видела, — скомандовал Оминис. Едва узнал собственный голос, глухой и холодный. Он не хотел, чтобы она выучила это заклинание, запомнила его жесты. И чтобы видела их такими: его — жестоким и безжалостным, Себастьяна — уязвимым и корчащимся от боли. Может, она решит схитрить, обернуться и посмотреть. Любопытство — порок Рейвенкло. Оминис бы узнал — это место будто подарило ему сотни глаз на затылке, почти сверхъестественное чутье, позволяющее кожей чувствовать чужие взгляды. Он чуть поднял палочку, вновь собираясь с мыслями. — Я не хочу на тебя давить, Оминис. Если ты не сможешь, я… — Круцио. Оминис не дал ему договорить, слова Себастьяна словно нажали на спусковой крючок — Оминис знал его достаточно хорошо, чтоб предугадывать подтекст в его словах. Сказал ли это Себастьян умышленно, чтобы Оминис справился, или действительно испугался в последний момент? Палочка словно вибрировала в пальцах, исторгая жалящий луч. Себастьян сложился напополам, осел на пол, закричал — Оминис беззвучно кричал вместе с ним. Будто утратил контроль над собой и над магией, не мог прервать это, прекратить — только когда сведенные судорогой пальцы разжались и палочка упала на пол. Пульс стучал в ушах, шепчущие голоса усилились. Себастьян все еще не поднялся, будто ожидал, что Оминис опустится рядом, начнёт утешать и извиняться — но он лишь стоял недвижимо, пытаясь справиться с тем, что только что произошло. Будто холодные ладони Основателя лежали у него на плечах — его собственное наследие, от которого было не скрыться и не сбежать. Ним подошла, помогла Себастьяну подняться, вложила палочку обратно в ладонь Оминиса. — Как вы? — Переживу, — хрипло ответил Себастьян. «Переживу». Хорошее слово. Оминис словно заново открыл для себя его мрачное, но жизнеутверждающее значение. Что случилось, то случилось, осталось лишь пережить этот эпизод, чтобы он не преследовал его и десятилетия спустя. Они двинулись дальше. Испытание было пройдено, и скрипторий Слизерина открылся перед ними. Оминис шагнул внутрь, оставив за порогом прежнюю версию себя. Позволил своим компаньонам исследовать помещение, сам остановился, запрокинув голову — эти стены будоражили каждый нерв в его теле. — Здесь книга! Себастьян звучал взволнованно, будто находка полностью окупала пережитые страдания. — Отдай её мне, — тон Оминиса неожиданно твёрдый, непререкаемый. И Себастьян послушался, будто круцио вбило в него толику покорности. Только, прежде чем выпустить фолиант из рук, настоял: — Обещай, что если найдешь там что-то, что сможет помочь Анне, то расскажешь, что бы там ни оказалось! Оминис лишь кивнул, принимая сделку.       …Сова снова клюнула стекло, напоминая о себе. Отложив газету в сторону, Оминис поднялся из кресла и впустил птицу внутрь, ласково поворошил перья, насыпал печенья в награду. Пальцы развернули конверт, скользнули по строкам: встреча состоится, как и планировалось, девятнадцатого декабря. Двух дней должно хватить на подготовку, чтобы ритуал состоялся как раз в день солнцестояния. Волнение охватило Оминиса — он не был готов ни к встрече, ни к ритуалу. И всё же это было приятное волнение. Легкая улыбка тронула его губы. «Никаких надежд», — одёрнул он себя. — «Не надо вести себя так, будто не всё потеряно». И всё же он чувствовал себя воодушевленным. Сама эта зима, ясная, с крупными и медленными хлопьями снега, с особенным холодным и свежим запахом порождала внутри покой и несвойственный оптимизм. Он бы сказал, что снова чувствует себя ребенком, да только в детстве никогда не ждал чудес, ни на рождество, ни вообще. «Стоит купить бутылку хорошего огневиски», — подумал Оминис. — «И, возможно, новую парадную мантию». Новый стук отвлек его — он замер в растерянности на секунду, прежде чем понял, что это не птица стучится в окно, а кто-то у двери. Оминис отложил письмо, нахмурился — он не привык принимать гостей и никого не ждал. Подхватив палочку и готовясь к тому, что, возможно, посетителя придется выдворять силой, он отправился в прихожую. — Чем могу помочь? — спросил, не скрывая недружелюбия. — Оминис Гонт? — робкий женский голос был ему незнаком. Палочка пыталась помочь, как могла, очерчивая невысокую фигуру — женщина была беременна, определил Оминис. — Собственной персоной. Чем могу быть полезен? Незнакомка шумно вздохнула. — Меня зовут Меропа Гонт.