Чёрная овца

— Все карты у нас на руках, — рассуждал Себастьян. — Отдел Тайн не хочет огласки. Это была стопроцентная самооборона. У нас даже есть документ, что верхи дали отмашку на Аваду — ты, конечно, не аврор, но это уже не важно. Я знаю кое-кого, кто устроит, чтобы слушание случилось в ближайшее время и они не мариновали тебя тут долго. Он ходил вдоль решетки, которая отделяла его и Нирмею от Оминиса. Ним молчала. Молчал и Оминис, сидя на лавке в камере предварительного заключения. — Так что не нужно сидеть с таким похоронным видом. Все схвачено. Все хорошо тебя знают. Конечно, знают. Оминису была известна его репутация: Не Такой Гонт, бедный слепой мальчик, который пошел против семьи, отрекся от нее, замаливал их грехи — лечил парочку членов Визенгамота и еще многих. Их сочувствие никогда не было ему нужно. Даже тогда, когда он соответствовал своей репутации, а не чувствовал себя волком в овечьей шкуре. — Серьезно. Заканчивай скорбеть и строить из себя темного мага. — Я был рожден темным магом, — его тихий, но холодный и отчетливый голос будто ему не принадлежал. — Использовал непростительные до того, как пошел в Хогвартс. Проводил темные ритуалы до того, как его закончил. — Это не было твоим выбором. — Было. Каждый раз, начиная со скриптория, это было моим осознанным выбором. Себастьян поморщился, не зная, чем возразить, лишь проворчал: — Ты только на заседании так не скажи. Ним стояла, привалившись плечом к решетке. Ничего не говорила, но Оминис чувствовал давящую на нее вину. Ту же вину, что много лет назад заставляла ее бежать за ним из катакомб. Из-за которой она писала кипы писем, не находивших ответа. Из-за которой приехала, чтобы вернуть ему глаза — будто это стало бы хорошим искуплением. Вина — это не любовь. — Это не твоя ошибка, — обратился к ней Оминис. — Просто стечение обстоятельств. — Ну, хватит, — не выдержал Себастьян. — Авада в этого ублюдка — не то, ради чего стоит посыпать голову пеплом. — Дело не в Аваде, — уголки губ дрогнули в кривой усмешке. — С удовольствием сделал бы это еще раз. Дело в том, что он победил. «Кровь возьмет свое. Мы ей просто немного поможем». Минакс добился своего — пусть его цели могли быть лишь прихотью безумца. Он так хотел видеть сына, использующим непростительные. И каждый раз преуспевал в том, чтобы заставить его. Оминис почти физически чувствовал трещину в своей душе. — Он кормит червей, а ты жив. Еще не факт, кто победил. Можешь назло ему жениться на магле или открыть приют для маглорожденных сирот на месте родового гнезда. Но знаешь что? Пора бы тебе прекратить строить свою личность только лишь на отрицании всего, что связано с твоим отцом. В чем-то Себастьян был прав. Оминису казалось, что он освободится от невидимого камня на шее, когда воочию убедится, что отец мертв. Но эти цепи оказались прочнее и глубже. Вросли в плоть — Оминис сам себя в них заковал. — Сложно было терпеть? — он спросил Себастьяна. — М-м? — Сдерживаться, чтобы не высказать это все мне сразу при встрече? Сдержанный низкий смех прозвучал в ответ. — Я старался проявить тактичность. — Я ценю.       Как и говорил Себастьян, слушание прошло в ближайшие дни. Оминиса оправдали единогласно. Наверное, это было неблагодарностью с его стороны, но он даже не перекинулся ни с кем ни словом. Сразу же аппарировал домой. Разрушенное крыльцо, выбитые окна, вспаханная заклинаниями земля, которую еще не успел прикрыть снег. Привести все в порядок было бы делом нескольких минут, но он не стал этого делать. Прошел внутрь, разнося и втаптывая в ковры грязь и осколки. Поднялся в кабинет. Сквозняк гулял по комнатам. Озноб. Хотелось согреться. Хотелось что-нибудь разрушить. Адское пламя подошло бы для обеих целей — сжечь дом изнутри. Не оставить и пепла. Оминис положил палочку на стол, сел в кресло. Мысли были нечеткими и смазанными, будто он пил психотропные зелья, или набрался огневиски, или был жертвой неаккуратного легилимента, или все сразу. Оминис откинулся в кресле, закрыл глаза, надеясь, что мысли успокоятся сами собой. Они жужжали приглушенным роем на краю сознания. Трогать их было опасно. Попытаешься распутать этот клубок — наоборот, спираль закрутится туже, ни к чему хорошему не приведет. Непростительные травмировали душу. Влияли на психику, размывали самоконтроль. Это был факт, как бы не пытался кто-то вроде Себастьяна отрицать его. Нет, в чем-то он был прав — с этим вполне можно было жить. Многие жили, злоупотребляя темной магией, но так и не скатывались в психопатов и темных лордов. У каждого был свой предел прочности. Он, Оминис, оказался слишком слаб. Ним утверждала, что не использовала непростительные. Она поглотила оставленную Исидорой силу, и уж ей-то стоило воздержаться от становления темным магом — поберечь себя от искушений. Могла ли она солгать? Что произошло на пятом курсе — кто мог ручаться за достоверность версий властей, историков и действующих лиц? «Кровь возьмет свое». Чувствовал ли отец, что хватит двух заклинаний, чтобы переполнить чашу? Оминис всегда знал, что нельзя доверять этому миру. Теперь он не мог верить даже себе. «Это паника. Я не могу сейчас трезво оценить свое состояние», — он не знал, преувеличивает ли масштаб трагедии или недооценивает опасность. Попытался вспомнить кого-нибудь из знакомых, кто мог проверить его. Или спросить у Нирмеи? Невыразимцы, кажется, должны раз в полгода проходить проверку на лояльность во избежание злоупотреблений… Мысль ускользнула. Усталость, ошеломляющая, как снежная лавина, придавила тело к креслу, не давая даже поднять руку и дотянуться до палочки. Восстановить окна или хотя бы накинуть согревающие чары. Отправить записку, что все в порядке, что не надо его искать, потому что ему нужно побыть одному. Найти, из чего приготовить ужин. Чертов летучий порох закончился… Как рассказать Меропе о том, что случилось? Работа, пациенты, быт… Впереди еще десятилетия однообразного, муторного существования… Время теряло очертания. Оминис недвижимо лежал в кресле, и только ветер наметал сквозь разбитые окна снег. Он заснул. Проснулся, когда тело болезненно окоченело. Пальцы онемели, горло саднило. Дискомфорт, по крайней мере, заставил нащупать палочку, восстановить окна и согреть помещение. Оминис с трудом поднялся на ноги. Надо было найти аптечку, выпить пару зелий, а то дело могло закончиться хуже, чем просто простуда. От нечаянного сна болела голова, но мысли немного прояснились, хоть внутри все еще чувствовалась тяжелая пустота — наверное, просто замерз. Он спустился на кухню, попутно восстанавливая разрушения в доме. Чайник прыгнул на огонь, дирижируемый движением палочки. Зелья и чай мало помалу помогли отогреться. Подниматься обратно в кабинет не хотелось. Чарами Оминис призвал пергамент и перо с чернилами. Наследство, конечно же, достанется Меропе. На миг мелькнуло сомнение: не отнимут ли у нее все Марволо и Морфин, когда выйдут из тюрьмы? Может, стоит оставить все Анне и попросить ее позаботиться о ней? Оминис был уверен, что на Анну можно было положиться. «Нет», — все же решил Оминис. — «Меропа способна за себя постоять». Строчки, аккуратно выводимые на пергаменте, приносили покой. Это было правильно. Медальон и книга остались с его вещами у Сэллоу. Медальон Оминис попросил передать обратно Меропе. Книгу — уничтожить. «Или оставить Себастьяну на память?» Идея показалась крайне смешной. Столько времени Оминис не доверял Себастьяну опасные знания — вот что бы на это предложение сказала его пятнадцатилетняя версия? Оминис усмехнулся и исправил строку с решением. Мысль о Нирмее всколыхнула искру чего-то живого в груди. Он помедлил, замер, рассматривая пергамент в своих руках. «Чем я занимаюсь? Неужели это и правда лучший выход?» Мысли вновь заметались в голове — сомнения, страхи, опасения, сотни безнадежных сценариев. Оминис схватился за перо, пытаясь вернуть себе хоть толику покоя и уверенности, появившихся у него, когда он начал писать завещание. Его отвлек хлопок аппарации. Он замер. Шаги были такими знакомыми, но он не знал — не кажется ли ему это? В дверном проеме показался силуэт в синей мантии. — Я не знаю, что делать — дать тебе время или, наоборот, быть рядом. Решила, лучше ты меня выгонишь, чем я не приду, — призналась Нирмея. Несколько секунд Оминис молчал, рассматривая ее. — Я рад тебе. Только после этих слов, будто они были приглашением, Нирмея приблизилась и села рядом. — Что это? — её взгляд упал на пергамент. Оминис накрыл его рукой, смазывая чернила, но она успела рассмотреть. Резко отвернулась, сжав зубы. Он не мог видеть ее лицо, но слышал дыхание. — Зачем? Он не мог объяснить. Как можно было облечь в слова весь хаос внутри? Придвинулся ближе. Обнял со спины. Устроил лоб на ее плече — мягкая мантия, знакомый запах, чужое тепло. Волосы щекотали лоб. Ним положила ладонь поверх его сцепленных в замок вокруг ее плечей рук. Она дышала глубоко и мерно, будто пытаясь успокоиться. Он лишь бездумно наслаждался мягкостью ткани и расплывавшимся по телу теплом. Ним молчала, подбирала слова — извинения ли, ругательства, что-то, что смогло бы успокоить и подбодрить. Она не обладала таким красноречием, как Себастьян, но Оминис даже ценил это. Будто без слов, без всякой легилименции понимал, что творится у нее в голове. — Оминис, — она, наконец, нашла слова. — Я обещаю. Если я замечу, что ты теряешь себя, я остановлю тебя. Обещаю, если превратишься в темного мага — убью тебя собственными руками. Она всегда умела находить слова, которые он хотел услышать. Облегчение. Ему не придется делать это самому. Но, наверное, это уже случилось — он потерялся. Что это, временное помутнение? Временное. Оно пройдет. Ним развернулась к нему, обхватила его руками. Теплая искра внутри стала нулевой координатой, вокруг которой Оминис начал заново отстраивать померкнувшую, смазавшуюся, как чернила, картину мира. Отец был мертв. И Себастьян прав, Оминис не может проиграть мертвецу. В водовороте безнадежных сценариев стало прорисовываться устойчивое будущее. Ним не даст ему превратиться в то, чего хотел отец. Все продолжится, как и раньше — быт, работа. Может, теперь он будет чаще видеться с Себастьяном и Анной. Может, когда-нибудь Меропа сможет выслушать и понять его. Он соберет себя и свою жизнь заново. Укол вины — зря он заставил Ним переживать. Они затеяли все это вместе, рука об руку прошли весь путь, и вот он наконец завершился. Не размыкая объятий, Оминис ощущал, как движется при дыхании ее грудная клетка. Внутри поднялась приносящая покой нежность. Хотелось что-то сказать, выразить ее, утешить Ним в ответ, рассказать, что он не жалеет — рад, что она приехала, рад, что пришла сейчас. Не заботясь о словах, Оминис шепнул: — Я тебя тоже.