Освободи меня! (18+)

Чимин был в общем-то милым и добрым омегой. Нет, правда, его почти все в замке любили. И лишь дворецкий да несколько приближённых к господам графам Пак слуг смотрели на него слегка свысока и позволяли себе насмешки за его спиной и лёгкое презрение в глаза. Чимин был незаконнорождённым. Его взяли в замок Кьёно, принадлежавший его отцу, младенцем. Отец его, граф Пак Джехён, в общем не был злым человеком, наоборот, был всегда очень щедр к своим детям. Многочисленным и не от законного супруга, который справился лишь с непосредственной своей обязанностью — родил ему сына, альфу-наследника, и больше, по слухам, на порог своей спальни не пускал, потому что боялся, что из своих любовных похождений муж принесёт дурную болезнь. Отец не унывал и попасть в супружескую постель не стремился: его замок всегда был полон молоденьких омежек, которые не были столь брезгливы, как его светлость Пак Кихён. Да и, честно говоря, сопротивляться господину, когда тот обращал внимание на слугу, было здесь как-то не принято. Потому что на самом деле отец Чимина был щедр и милостив и к своим часто сменяющимся любовникам, и к своим байстрюкам. Большинство из них получали добрые суммы на жизнь, щедрые подарки и жили тихо-мирно по деревням. Чимину повезло меньше: его папу отец встретил на охоте и сошёл с ума от ярких чёрных глаз омежки и его шелковистых кудрей. Только вот Квон Джено не был замковой шлюшкой графа, он был свободолюбивым деревенским пареньком, весёлым и смелым, и у него был жених. Он сопротивлялся. А граф Пак, не привыкший к такому обращению, загорелся идеей трахнуть упрямого несмышлёныша слишком сильно, чтобы благородно отступить. Чимину не рассказывали в подробностях, но он слышал, что отец просто приказал привести к нему в замок (кто говорит — силой, а кто — хитростью), занёс на руках вырывающегося омегу в свою комнату и не отпустил до утра. Джено выносил и родил Чимина, поцеловал его в светлый лобик и, отвернувшись к стене, умер. За всю беременность, как говорили, он не произнёс ни разу имя своего насильника, а когда тот приезжал, чтобы, как обычно, решить всё дарами да деньгами, когда просил поехать в замок, чтобы омега мог выносить ребёнка в довольстве, Джено залезал на крышу своего небогатого ладного домика, где жил с престарелым отцом, и молча стоял на ней, ожидая, когда граф Пак уедет. Люди — недобрые, готовые на многое, чтобы увидеть чужое страдание, — говорили Чимину, что дед, напиваясь с горя, всем рассказывал, что его Джено больше не жилец на свете. Он очень любил сына, дед Маджон, поэтому Чимина люто ненавидел и иначе как графским выблядком не называл. Хорошо, что не придушил в колыбели, когда понял, что любимого сына больше нет. Слуги, которых граф Пак приставил к дому Квонов, чтобы они следили за своенравным омегой, беременным его сыном, вовремя донесли графу, что Джено разродился и отправился на тот свет, и Джехён, боясь, что старик начнёт отыгрываться на малыше, тут же примчался в дом, деда избил, потому что тот, воя от горя, накинулся на него с проклятиями и ножом, а Чимина забрал. Сам Чимин иногда думал, что лучше бы его дед тогда придушил или голодом заморил ещё в колыбели. Правда, думал он так лишь в самые отчаянные свои времена, когда жизнь казалась ему совсем невыносимой. Это было, надо сказать, не так уж часто. Деда своего он видел лишь несколько раз в жизни, на ярмарке, постоянно пьяным, грязным, жившим только потому, что добрые люди подавали ему щедро и не корили за боль, заливаемую брагой. Чем старше становился Чимин, тем больше, как говорили, становился похож на своего папу. И тем чаще с тоской смотрел на него отец, когда приходил в комнату, где обедали слуги и четверо его байстрюков, включая Чимина, — те, чьи папы умерли по разным причинам. Иногда Чимину грешным делом казалось, что Пак Джехён, альфа сильный, громкий и грузный, так и не смог забыть его папу. И в том, с какой печалью он смотрел на Чимина, была и нежность, и вроде как даже что-то тёплое, однако ни одного слова утешения, ничего, что выделило бы Чимина из ряда таких же убогих, как он, отец себе не позволял. И в Кьёно они все имели очень низкий и спорный статус: работой никто их не неволил, но и уважения они не получали. Одно слово — нахлебники, чья участь решится лишь тогда, когда они войдут в "годный" возраст, чтобы отдать их замуж. Все они были омегами, альф бы, как прямых конкурентов своему сыну, ни за что не потерпел бы в своём доме муж отца, его сиятельство граф Пак Кихён. И так уж, когда отчим смотрел на подросшего и расцветшего без меры Чимина, его глаза всё чаще сверкали злобой, хотя тот старался ничем не выделяться, исполнять всё порученное ему старательно и умело, без дела не сидел, обучился всему, что умели дворцовые слуги: и убрать, и сорочку пошить, а то и штаны простые рабочие тоже. Но больше всего любил готовить, и умел делать не только самые простые блюда для стола слуг, но и на господский стол мог мясо запечь с травами и овощами, а то и пирог с черникой или яблочный крем на меду — всё мог, потому что всегда был рад помогать на кухне, когда во дворце устраивались большие охоты или сезонные балы. И лишь одно у него получалось хуже, чем у его робких и пугливых братишек: смотреть в пол и выказывать особое почтение жестокому с ним отчиму, как требовал от них всех отец. Поэтому, скорее всего, Кихён именно его чаще иных третировал своими замечаниями и обидным напоминанием о его незавидном положении в Кьёно, словно тот был виноват в нём. Чимин же подозревал, что он просто слишком сильно напоминает старшему омеге своего папу. И дерзкий, вольнолюбивый папин характер тоже ему достался. Но была в замке для него беда и похуже. Отчиму как старшему он спускал свои обиды, лишь стискивал кулаки и сверкал диковатыми своими глазами, кусая губы, чтобы не надерзить и не быть наказанным. Но вот когда старший "братец", законный сын графов Пак, Чисон, задевал его, дразнил, задирая словами, а то и делом, Чимин и не пытался сдерживаться — отвечал противному альфе со всей положенной ему богом недюжинной смелостью. Однако в спорах и ссорах с Чисоном отец чаще всего был на стороне Чимина, к вящей злобе отчима, и стыдил сына, который связывался с омегой. Когда на день рождения в одиннадцать лет отец позвал к себе Чимина и спросил, чего тот хочет в качестве подарка, омежка попросил, чтобы его научили грамоте. Граф Пак удивился и переспросил, точно ли не конфет, пряников, лошадку или кошку, как просили остальные. Чимин насупился и мотнул головой. — Как же ты похож... — неожиданно тоскливо прошептал отец и показал рукой, чтобы Чимин уходил. Но просьбу выполнил, несмотря на яростное сопротивление супруга, который не желал, чтобы ублюдок получал образование наравне с его сыном. Однако Джехён оказался непреклонен в этом вопросе, они снова поссорились, а Чисон вечером избил Чимина, напав на него вместе со своими двумя миньонами. Чимин, правда, в долгу не остался, расквасил Чисону нос, а одному из его прислужников сломал палец. Омежку наказали розгами, а потом отправили в холодный подвал на день. Чисона же пожурили за то, что он подвергает себя опасности, и лишили за обедом одного из пяти блюд. Такая вот была в замке Кьёно справедливость. Так показывали нежеланным детям их место. Но это было прошлое. Теперь всё было куда хуже. Чимин вырос ладным невысоким омежкой с привлекательным ароматом нежного жасмина — весеннего, мокрого от утреннего дождя, с лёгким призвуком свежести весеннего ветра. Он был очень красив, все ему об этом говорили! Но не той вызывающей, яркой красотой, какой славились омеги из богатых и знатных семей, что были гостями в замке на Большой охоте или Зимнем балу, где каждый хотел показать себя лучшим, где блистал нарядами и великолепием Высший свет. Нет. У Чимина была нежная, волшебная красота, пламенеющая внутри, где-то в глубине ясных, тёмно-карамельных глаз. Она, эта красота, пряталась в ласковой улыбке, от которой глаза превращались в два сияющих полумесяца, а круглые щёчки, покрытые лёгким, нежным, словно у персика, юношеским пухом, зарумянивались и становились просто невозможно милыми. И все говорили, что это богатство у него тоже от папы. Может, именно поэтому отец старался встречаться с ним всё реже и больше не смотрел ему в лицо. Однако продолжал исправно на каждый день рождения дарить ему исполнение одного желания. И Чимин получил доступ к большой библиотеке, а потом и к его личному собранию драгоценных старинных фолиантов, научился читать и писать, а потом с помощью нанятого специально для него учителя изучил латынь. Кихён был, конечно, в бешенстве, но Джехён был твёрд: он пообещал Чимину — он исполнит его желание. Впрочем, отчиму Чимин был ненавистен не только и не столько как явно более умный и талантливый к учению сын семейства Пак, чем его собственный лоботряс, у которого на уме были лишь охота да омежьи задницы чуть ли не с тринадцати. Однажды Кихён невольно увидел, как Чимин ловко и с большой силой оттолкнул его драгоценного сынка, когда тот попытался зажать омежку в углу и облапать, а потом, когда тот снова кинулся на непокорного, ударил его с такой силой, что Чисон отлетел в угол и собрал дворцовую пыль с пола носом. И с тех пор отчим уже открыто и откровенно возненавидел Чимина. — Что ещё за фифу ты вырастил, граф! — разорялся он, жалуясь отцу. — Подумаешь, благородный альфа его пощупать захотел! Да кем он себя возомнил! А всё ты! Ты! Дал ему волю! Вон, Ходже и Миндже, радуются, если Джехён им внимание уделит, а этот твой... — Они же братья, Кихён! — не выдержал тогда отец, которому уже не раз, видимо, доносили о "шалостях" его законного наследничка в отношении своих сводных родственников. — Что ты говоришь?! Ты хоть понимаешь, что Чисон лезет к своим братьям! — Они ему не братья! — взвизгнул Кихён. — Нельзя их так называть! Они ублюдки! Они не ровня ему! Немедленно выкинь поганца Чимина, это сучье отродье из замка! Не могу смотреть на него! Он задницей своей крутит, альф соблазняет, а потом смеет кидаться на них! На конюшню и выпороть до полусмерти — вот, как надо поступать с такими! Он здесь слуга, слуга! А он думает, что раз читать-писать выучился, раз ты по слабости духа позволяешь ему твоей библиотекой пользоваться, так он теперь благородный? Он так и думает! И ты ему тем самым плохую услугу оказываешь! Ты знаешь, что он пойдёт в лучшем случае за бедного какого-нибудь дворянина, а то и за купчишку какого! Но разве он для этого себя готовит? Посмотри на него! Платки с другими вышивать на подарки благородным господам — не его, видите ли! В саду за цветами ходить — это нам не интересно! Слушать наставления мудрые и молиться, замаливая грехи свои и родителей, — это нас не заставишь делать! Посмотри на него! Он зазнался! Он нос дерёт! Он смеет смеяться над Чисоном, над твоим наследником, Пак Джехён! Гнать его поганой метлой! Пусть убирается в домишко своего папаши! Пусть там ищет себе развлечений! Небось, как придётся гнуться на огородах да за кусок хлеба в работники наниматься, так не до гонору будет! Выгони его! В шею! — Нет, забудь, моё слово твёрдо, — угрюмо ответил отец. — Мы не станем это обсуждать. У меня и без ваших склок полно забот. Не смей его трогать, гнать из его комнаты или морить голодом. Я всё знаю, Хён, если ещё раз посмеешь, я тебя накажу. Но если он, по-твоему, зазнался, если места своего не знает, так накажи трудом: дай чёрной работы побольше. — Он устало потёр глаза. — Чимин давно просится у меня в Столицу, в Академию. Может, отпустить надо, раз он так тебе глаза мозолит, а? — Ни за что! — рявкнул Кихён. — Да кто он такой? Туда только благородных учиться отсылают, а этот вонючий смерд... — Он из моего рода, Пак Кихён, — ледяным тоном оборвал его отец. — Ты говори, да не заговаривайся, иначе я начну прислушиваться к жалобам слуг-омег на то, что делает с ними твой сын! Ты знаешь, что он снискал ненависть всех молодых омег в замке? Что он берёт их на ложе, а там трахает со своими миньонам, они рвут невинных, они устраивают оргии! Куда ты смотришь? Может, его воспитанием займёшься? Если бы Чисон не полез к Чимину, тот не тронул бы его! — Подумаешь, мальчики развлекаются, — сердито пожал плечами Кихён, но пыл умерил: ему тоже уже очень настойчиво и не раз говорили о том, что Чисона несёт и он ведёт себя всё более и более непростительно. — Не слушай всего, что болтают. Слугам лишь бы языком чесать. — Это ты всё мне врёшь! — зло отрезал граф. — Я знаю, что ты к лекарю уже двоих после таких развлечений отправлял! И одного еле выходили! Если Чисон ещё раз сунется к Чимину, Ходже или Миндже, если, не дай боже, тронет хоть пальцем малыша Лихана, будет иметь дело со мной. Это инцест, Кихён, и что подумает об этом твой духовник, если до него дойдут эти слухи? Кихён сник, так как был напоказ ужасно боголюбив. Те, кто жесток, часто прикрывают отсутствие сердца наличием большого почтения к церковным учениям. Он был зол, безумно зол после этого разговора. Поэтому и приказал Чимину работать на кухне по самым трудным и муторным делам: чистка овощей, мытьё посуды, разбор отходов, которые потом шли на корм животным. — Ты уже достаточно взрослый и сильный, чтобы отстаивать свои права кулаками, дорогой, а значит, ты вполне можешь начать приносить настоящую пользу тому дому, который так добр к тебе, — ехидно сказал отчим. Чимин насупился, но промолчал: его слегка потряхивало, так как в холодном подвале, куда его упекли за разбитый нос Чисона, он немного простудился. Кихён, удовлетворённый его молчанием, продолжил: — На кухне много твоих нынешних друзей, там и Миндже работает, пора и тебе. Он широко и ласково улыбнулся, и Чимин подумал, что никогда больше не сможет поверить ни одной ласковой улыбке, потому что все самые большие жестокости Кихён творил вот с этой самой поганой ласковой улыбкой. — А в свободное время, дорогой, — разливался Кихён, — ты по-прежнему можешь развлекаться чтением, отец не запрещает тебе ходить в его библиотеку. Если, конечно, — добавил он, на миг замолчав и окинув омегу многозначительным взглядом, — у тебя будет хватать на это времени и сил. Чимин не спорил. Что же, он не против. Может, если отец увидит его послушание и то, что он может работать ещё лучше, то передумает и исполнит его мечту — отправит в Столичную Академию. Чимин о ней прочитал в одной из новых книг, которые привёз отец из последней своей поездки в Столицу. А потом Чимин подслушал ссору отца с братцем Чисоном: старший альфа настаивал, чтобы сын начал готовится к поступлению туда, так как хотел, чтобы род Паков обогатился учёным или государственным служащим, хотя в нём из поколения в поколение были лишь воины. Учение было роскошью, стоило дорого, а графство Пак не было слишком уж богатым. Но отец с жаром рассказывал сидящему с кислой рожей Чисону, что в этом году Их Величества выделили деньги Академии, чтобы она набрала талантливых молодых людей и обучала их для государственной службы и науки на благо и во славу Империи. А значит, у графа Пак есть шанс... Вот только Чисон был тупым, Чимин это хорошо знал. Письмо — и то давалось альфе с трудом. Всё своё время, свободное от домогательств, от невыносимо глупых и грубых капризов и необъяснимо злобных выходок по отношению ко всем домашним, кроме родителей, Чисон проводил на охоте и в праздных развлечениях со своими товарищами — дворянами пониже классом, сыновьями более бедных соседей, желавших заручиться покровительством наследника графства Пак. Они бедокурили по соседним деревням, портя омежек и встревая в драки с альфами, чтобы выплеснуть силу и дикий, нехороший задор, они соревновались в стрельбе из лука и скачках, топча порой копытами горячих коней поля крестьян. Они ездили в бордель в соседнем городе Аур, славящийся своими свободными нравами и тем, что там можно было заказать не только омегу, но и альфу, и даже — за большие деньги — бету. И всё это Чимин слышал от самого Чисона, которому нравилось смущать младшего братишку такими разговорами. Он ловил омегу в коридорах или библиотеке, а то и на балконах, где тот прятался с книгой, и, нехорошо блестя своими наглыми глазами, начинал говорить, пресекая каждую попытку Чимина вырваться и уйти грубыми объятиями. — Нет, нет, постой ещё со мной, Чимини, — хрипло смеялся он, пытаясь потрогать алые от злости и смущения щёчки омеги и получая в очередной раз по пальцам. — Айщ! Дикий зверёныш! Дикий — но такой красивый, да, Чими? Там, среди шлюх, опытных, разряженных, размалёванных, нет ни одного, кто смог хотя бы рядом с тобою встать! И в подмётки там никто не годится моему сладкому братишке, моему Чимини! — Чисон снова и снова пытался коснуться лица Чимина, но тот ловко отбивал его руку и скалил белые зубки. — Дикий и прекрасный... Слушай, ты ведь знаешь, что только потому, что ты такой невинный, ты можешь быть рядом со мной таким непокорным? Я сильный альфа, и однажды я сделаю тебя своим, хочешь ты того или нет, клянусь! О, если бы не отец! Я бы тебя скрутил и приручил уже сейчас, Чими! Он зло глядел на Чимина, который смотрел на него исподлобья и старательно сдерживался, чтобы не вцепиться в его поганую глотку, потому что помнил про холодный подвал и противные вопли Кихёна. Слова мерзкого альфы его не задевали, лишь бы своих вонючих рук не протягивал. Чимина всегда подташнивало от его тяжёлого запаха красного вина, которым так гордился Чисон. И однажды "братец", кроме всего прочего, признался: — Не могу я тебя взять прямо сейчас, иначе этот старый хрен лишит меня наследства — так он сказал! — В его голосе звучала ненависть. — Только из-за него я вынужден страдать и, трахая шлюх, лишь представлять твою задницу в своих руках! Чимин яростно фыркнул и прошипел: — Будь ты проклят, похотливый хряк! Да я лучше первому каличному на перекрёстке отдамся, чем тебе! — О, нет, Чими, не советую! — хохотнул Чисон и вдруг силой прижал его за плечи к стене и, склонившись к его лицу, прошипел: — Только посмей, сучка... Нет, ты слишком хорош для простого слуги или даже дворянчика из низов! Чимин в ярости всхрипнул и так толкнул поганого альфу, что тот отлетел к стене, стукнулся об неё плечом, но уйти омеге не дал — поймал за руку, дёрнул, разворачивая, и впечатал его грудью в стену, наваливаясь сзади. И тут же задышал в ухо выдирающемуся из его рук с хрипом омеге: — Не дёргайся, а то руку сломаю и плевать на папашу! Просто поверь, Чими, я терпеливый, как и подобает настоящему охотнику. Я дождусь, чтобы ты кому-нибудь дал, чтобы тебя распечатали, чтобы ты понял, каково это — под альфой стонать. Я верю, что твоя поганая гордыня не позволит отдаться кому-то низкородному, так что насчёт этого я спокоен. А потом... Ммм, поверь, сладость, я буду рядом, когда придёт твоя первая взрослая течка. Ни один пользованный омега не может устоять перед моим альфьим голосом и хваткой! Я сильный альфа, и тебе меня не избежать. Видимо, устав держать злобно выдирающегося омегу в руках, он выпустил Чимина, но встал у него на пути, не пуская. — Убирайся, Пак Чисон! — с ненавистью крикнул Чимин. — Убирайся, мерзавец! Бесчестный, бесстыдный похотливый хряк! Да будь ты хоть последним альфой на этой земле, а у меня самая дикая течка, я лучше сдохну, чем к тебе обращусь. — О, сладенький, это ты сейчас так говоришь, — откровенно рассмеялся Чисон, — это тебе сейчас в течку только больно, а как альфу попробуешь — будешь сам ко мне приползать. Жаль... — Он снова склонился над растерянным Чимином, и тот вынужден был снова толкнуть его, чтобы противный альфа хоть немного отстранился. — Жаль, что отец так против. Я бы, знаешь, даже замуж тебя взял. Какой ты мне брат, если я так тебя хочу! — Ты чудовище, — невольно дрогнувшим голосом ответил ему Чимин. И, как обычно, чтобы всё же сбежать, ударил кулаком Чисона в живот, но тот, видимо, слишком хорошо его уже знал, увернулся, так что полностью выразить свои чувства у омеги не получилось. Однако тогда Чисон Чимина отпустил, не стал пытаться даже поцеловать. И вот такому, этому мерзкому альфе всё было можно и всё позволено, просто по праву рождения! Потому что он — сын графа Пак! Законный сын, признанный, ему все права переданы, ему все владения перейдут! Он пропьёт их, прогуляет, растащит по борделям, он всё погубит — развратный, жестокий, не способный ни на что хорошее. Но того мало! Чисон может учиться в Академии, куда так мечтал попасть Чимин, но он не хочет! Да и не справится он, Чимин точно это знал. Ужасная горечь оставалась после вот таких столкновений с братом у омеги. Почему всё так в этом мире устроено? Почему он, кто так любит учиться, не имеет такой возможности, а этот злобный мерзавец имеет? Где она — ваша справедливость, небеса? А в последнее время Чисона срывало всё чаще, его домогательства становились всё настойчивее, всё увереннее. И Чимин всё с большим ужасом думал о его словах о течке лишившегося невинности омеги. Ему не хотелось верить в это — насчёт поведения взрослого течного омеги, но увы, он уже расспросил об этом у старшего брата Миндже, с которым у него была нежная и светлая дружба. И тот страшно покраснел, но всё подтвердил. У Миндже к тому времени был уже жених, небогатый дворянин Мин Джехёк, один из тех, кто прибыл у Кьёно, чтобы попробовать стать другом молодого графа Пак, но не выдержал его жестоких забав, оказавшихся противными его благородной натуре. Зато он встретил Миндже, и робкий ласковый омежка пришёлся ему по вкусу, так что они быстро сошлись. Кихён, правда, хотел им помешать: Миндже был искусным вышивальщиком, и старший омега Пак не хотел терять того, кто бесплатно и так хорошо украшал его наряды. Но, к его вящей досаде, Джехёк нашёл общий язык с графом Паком, заверил его, что происхождение прекрасного Миндже не имеет никакого значения, и вытребовал разрешение на брак. Увы, это была удача такой силы, о которой можно было только мечтать. А Чимину с его характером и мечтать-то не стоило. Но жизнь становилась всё сложнее, и страх за свою судьбу начинал подкрадываться к нему всерьёз, несмотря на то что он всегда себе старался твердить, что всё будет хорошо, надо лишь быть сильным и ждать подходящего случая. Но Кихён становился всё более требовательным и злым, а Чисон всё чаще ловил его в разных уголках замка и всё сильнее выводил из себя, доводя до бешенства. "Бежать, — думал Чимин, — срочно бежать отсюда! Ничем хорошим это не закончится!" Многие книги говорили ему, что если не защитить себя самому, никто не защитит. И лишь сказки обещали прекрасного альфу, который придёт и спасёт. Но Чимин не верил сказкам. Нихрена никто не спасёт, если сам не будешь задницей шевелить. Только вот если бежать, то куда? Он тяжело вздыхал, вспоминая свои разговоры с отцом насчёт Академии. Да, он понимал, что тот бы и не против, наверно, был, но вступать в такой откровенный конфликт из-за байстрюка с мужем альфе явно не хотелось. О разговоре отца с Кихёном насчёт Академии, кстати, омеге рассказали: в замке такие крупные ссоры было скрыть практически невозможно, и всегда были те, кто слышал, а то и видел. И тот, кто рассказал Чимину, тогда тяжело вздохнул и сочувственно покачал головой: — Я бы на твоём месте забыл об этой Академии, милый, господин-омега никогда не допустит, чтобы ты попал туда, куда не может поступить молодой господин. — Но он и не поступал! — в сердцах воскликнул Чимин. — Этот болван и не поступил бы, конечно, но он и не пытался! Его погладили по голове и посоветовали найти себе жениха поскорее и забыть обо всяких глупостях, негодных для честного молодого омеги. Какое учение? Какая Академия? К его увлечению книгами все относились как к блажи, почти никто его не понимал и не поддерживал, но так как он многим очень нравился, то люди снисходительно пожимали плечами и особо не лезли с осуждением. А Чимин обожал читать, узнавать о новых странах и народах, продираться сквозь премудрости в трактатах античных философов, думать над их словами, делать выводы из их притч и историй, которые должны были научить его жизни. Он очень любил и романы, и новеллы, которых было меньше в отцовской библиотеке, но они дарили ему мечты и немного тревожили его хрупкую и нежную душу, овевая её дыханием романтики и светом далёкой мечты о счастье. Он неплохо писал, почерк у него был чётким и ровным, а большое число прочитанных книг давали ему возможность писать почти без ошибок. И вот уже год он вечерами бегал в домашнюю церковку к капеллану, брату Ири, очень знающему и мудрому человеку, который учил его математике и астрономии. Как же Чимин любил звёзды! Он знал почти все созвездия, он многое мог рассказать — если бы кто спросил, подняв голову в ночь, — об этих серебряных точках, что украшают ткань небесного свода. Он так хотел узнать о них ещё больше! Математика шла хуже, но Чимин был усердным и корпел над ней со всей старательностью, заслуживая негромкую, но такую драгоценную похвалу своего учителя и с удовольствием думая, что этим, возможно, приближает свою мечту об учёбе в Академии. Брат Ири, слушая его восторженные речи, тихо вздыхал и гладил юношу по голове, мягко приговаривая: — Всё в руках божьих, сын мой. Всё в них. Он всё видит, Он всё знает, милый. Наберись терпения, научись смирению и молись. Чимин молиться не очень любил, да и получалось у него не очень искренне, от чего становилось грустно и немного страшно. Но он продолжал стараться, набравшись терпения. И, бегая от поганого Чисона и исполняя все свои обязанности со рвением, он всегда находил время для чтения и занятий в церковке. Конечно, когда Кихён услал его на кухню, времени стало ощутимо меньше. Впрочем, жаловаться было грешно: своим милым нравом, улыбчивостью, безукоризненной вежливостью и искренней добротой по отношению к тем, кто не задирал его в замке, Чимин заслужил такое отношение, которое давало ему возможность продолжать заниматься чтением и учёбой. Когда это было только возможно, и повар Жано, и его помощники, и другие слуги прикрывали его отсутствие и защищали его от гневного и ревнивого взгляда отчима. Но время шло, и мечта об Академии медленно таяла. Прошло уже полгода, а всё не двинулось с места ни на дюйм. И будет ли набор на бесплатные места туда в следующем году, Чимин не знал, увы.

***

О том, что замок Кьёно станет прибежищем холостяцкой вечеринки в преддверии свадьбы Принца Престола, Его Высочества Хотодже, Чимину с радостным и заговорщическим видом сообщил Ходже, второй его старший брат. Чимин вяло улыбнулся и поёжился. Ему слегка нездоровилось: он слишком сильно толкнул три дня назад Чисона, когда тот откровенно попытался его поцеловать, и нечаянно разбил ему губу и нос. Кихён был неизменен в своих наказаниях, и три дня Чимин провёл в холодном подвале. Ему, конечно, притащили туда и одеяло, и меховую накидку, пока не видел злобный отчим, горяченькое туда спускали поздно вечером, когда господа ложились спать, но Чимин — из-за тоски, наверно, — всё равно простыл. Так что радость Ходже он не разделил, лишь удивился тому, что тот выглядит таким взбудораженным. — А ты не знаешь? — блестя глазами почти шёпотом сказал брат. — На эту вечеринку пригласят... из борделя из Аура. — Он умолк и значительно посмотрел на Чимина, но тот лишь растерянно похлопал глазами. — Ну, — нетрепливо хмыкнул Ходже, — шлюх! Для господ, что будут развлекаться на холостой вечеринке! Они и будут подавать этим бесстыжим альфам еду и напитки, а потом... — Ходже склонился ниже к уху Чимина. — ...каждый из них выберет себе омегу на ночь, и они будут ублажать... — Фу, боже, Ходже! — возмутился Чимин. — Ты мне зачем это всё рассказываешь? Что за ерунда? И почему ты такой весь из себя странный? Мы-то с тобой тут при чём? — А при том, что если эта вечеринка удастся, то мы сможем избавиться от проклятого Пак Чисона! Ага-а, теперь тебе интересно? — довольно ухмыльнулся он, видя, как встрепенулся Чимин. — Вот то-то! Граф Пак говорил дворецкому Хо, что если мы здесь примем герцога Ким Тэхёна так, что ему понравится, если мы сможем заслужить его благосклонность, то он окажет высокое покровительство Чисону и тот получит место в дворцовой гвардии! Граф Пак подавал прошение несколько раз, но всё шло мимо, были другие, более высокородные дворяне, однако на эту вечернику он возлагает особые надежды! Он заказал вино из Армье, а окорока — из Столицы, у самого лучшего мясника! В комнаты для герцога Кима и Его Высочества уже привезли простыни из самого лучшего Иризского шёлка, а покрывала там расшиты мастерами Кхарны! То есть герцогу оказывают такие же почести и встречают его с не меньшим блеском, как и Его Высочество! Чимин стиснул руки на груди в замок и поднял глаза к каменному своду дворца: — Боже, прошу! Пусть у них всё получится! Пусть всё получится! Ходже засмеялся и ласково погладил младшего брата по волосам. — Что, совсем он тебя... а? — тихо спросил он. Чимин закусил губу и кивнул. Да, совсем. Ходже же вздохнул и спросил ещё тише: — И как ты держишься? Я бы не смог, наверно... Я бы уступил. Мы омеги, что мы можем? А он всё равно станет однажды хозяином этих мест. И кто нас тогда от него защитит? Чимин вздохнул в ответ и опустил глаза. "Никто не защитит, — подумал он. — Только мы сами можем. Или не можем. Но очень будем стараться". А от мысли об "уступить" его сильнее зазнобило, и он, попрощавшись с братом, пошёл к своей комнате.