Освободи меня! (18+)

Кьёно на самом деле был похож на потревоженный улей. Всюду была суета, множество людей — и знакомых, и не знакомых Чимину, очевидно, нанятых отцом, — сновали по коридорам и лестницам, несли какие-то мешки и корзины, в комнатах велась тщательнейшая уборка, протапливались камины, перетряхивались сундуки в поисках лучших тканей, продуктов, всего, что могло поразить и порадовать высоких гостей. Ходже принёс Чимину обед в комнату и сказал, что ему не надо соваться сейчас на кухню: там бесчинствует Кихён, надоедающий Жано своими советами. Он проверяет чистоту каждого горшка и кастрюли, потому что с Принцем приедет его личный повар, который будет ему готовить. Герцог Ким, в свою очередь, пообещал прислать на кухню в помощь дюжину поварят из своего замка, чтобы Кьёно достойно смог встретить высоких гостей, а Принц — отменно повеселиться, провожая свою холостую жизнь, прежде чем заключить династический брак и навсегда забыть о забавах юности. Чимину стало лучше уже на следующий день, и он со рвением кинулся помогать в подготовке к такому важному событию. Он чистил и мыл посуду на кухне, отмывал комнаты от многолетней пыли: открыть пришлось Северное крыло, чтобы всем гостям хватило места. Весь чумазый от сажи, он тщательно раздувал угли в жаровнях, чтобы комнаты протопились: стояла ранняя весна, холодная и промозглая, дождь и снег сменяли друг друга, а ночами дикий весенний ветер рвался в окна, завывая и пугая нежных юных омежек. Чимин ветра не боялся, он его любил. Но на улицу старался всё же не соваться, так как не хотел снова заболеть. Да особо-то гулять было и некогда. Кихён, вспомнив о нём, совсем загонял его в последние два дня. А вечером, накануне приезда гостей, всех слуг-омег замка, а заодно и омежек-байстрюков собрали в большой комнате на втором этаже. — Я прошу внимания, — начал дворецкий Хо, высокий статный альфа преклонных лет, самый именитый и значимый из слуг Кьёно. — Юные омеги, прошу вас слушать внимательно, и пусть каждый, кто слышит, считает себя предупреждённым. Завтра вы работаете на своих местах лишь до обеда. Когда сюда приедут Красные кареты — их будет три — ни одного из вас не должно быть в коридорах и комнатах господских покоев, около Большой кухни, в Северном и Западном крыле и главное — около Торжественного зала. — Он сделал значительную паузу, и омежки зашушукались, переглядываясь и перемигиваясь, шёпотом обсуждая сказанное. — Юные омеги, будьте внимательнее! — слегка повысил голос дворецкий. — О том, что будет здесь завтра, все прекрасно осведомлены. Как и о том, что господа будут не в том состоянии, чтобы хорошо различать вас и тех, кто приедет к нам в Красных каретах. А правила королевской холостяцкой вечеринки неизменны и суровы. И для рассеянных и глупых омег, которые пытаются их нарушить, ведомые своим любопытством или какой иной низменной страстью, исключений делать никто не будет! Так что если что — не жалуйтесь! Помните, что основное правило гласит: любое желание господ в этот вечер и эту ночь должно быть удовлетворено тем, кого они изберут себе на ложе! Омежки, которые, конечно, всё знали — да даже Чимин слышал об этом ужасном правиле! — зашуршали и зашушукались громче, заахали, переглядываясь, перемигиваясь и подхихикивая над сурово хмурящимся на них дворецким. Хо же стукнул ладонью по столу, около которого стоял, и, когда шум испуганно стих, продолжил более жёстко: — Надеюсь, вы не будете столь же легкомысленны завтра! Вслушайтесь в это слово: любое! Любое желание! И если кто-то из вас по неосторожности, невнимательности или глупости попадётся им в руки, никто не вступится за вас, никто не станет вызволять вас! Вы — слуги, простые люди, и этим всё сказано. Если вы нарушите приказ господина графа, от имени которого я предупреждаю вас сейчас, и попадёте в беду, это будет только вашей трудностью! Только вашей виной, за которую придётся расплатиться тоже самостоятельно! Расплатиться своей честью и достоинством, чтобы не посрамить честь замка Кьёно, которую надо защищать каждому и до последнего вздоха! Скажите, что услышали, подтвердите, что поняли меня! Раздалось нестройное "Поняли... Да, услышали" — и их отпустили. В течение всего этого странного собрания Чимин сидел со скучающим видом, потому что был полностью уверен, что его это всё никак не касается и никогда не коснётся. Во-первых, как бы ни шипел Кихён, слугой Чимин не был, а в жилах у него текла благородная, хоть и чуждая ему кровь графов Пак. Так что он был уверен: случись что, уж за него-то найдётся, кому вступиться. Во-вторых, на завтра он отпросился у Жано совсем, на целый день: собирался провести его с братом Ири, а вечером и на всю ночь забиться в библиотеку. Туда уж точно никто не попадёт из разгульной компании пьяных альф-развратников. Свечи у него уже были припасены, со всеми всё обговорено, и он даже знал, какую книгу будет читать: о приключениях рыцаря Тяна и его верного оруженосца-омеги Мина-Ю. Так что он точно не собирался шляться по коридорам и залам и искать приключений на свою распрекрасную задницу. Ах, да, ещё он собирался весь день молить Всевышнего со всем возможным пылом, чтобы тот бордель, который завтра здесь устроят, чтобы ублажить сильных мира сего, помог ему избавиться от назойливого и ужасно утомительного внимания поганого братца Чисона. Наверно, это будет первая по-настоящему искренняя молитва в его жизни. Однако всё получилось совсем не так, как ему хотелось. Брат Ири заболел и прислал служку сказать Чимину, что сегодня занятий не будет. И пришлось юному омеге весь день сидеть в комнате. Нет, скучно не было, конечно, ведь умный человек всегда найдёт, чем себя занять. Однако хотя Чимин решал примеры, которые принёс служка от брата Ири, а потом стал рисовать углём на покрытой мелом доске (недавно приобретённое увлечение), но то, что целый день был потерян для занятий, огорчало его и создавало дурное настроение. Да ещё и рисунок не получался: узор не строился и выходило криво. Так что он в досаде бросил всё, быстро сбегал в купальню — отмыться от угля и освежить мысли — и, вернувшись, улёгся на кровать, нетерпеливо ожидая вечера и думая о том, что успел увидеть, пока шёл до купальни и обратно. Замок сиял готовностью, на кухне варилось, жарилось, пеклось и парилось бессчётное количество еды, приготовленной с помощью лучших поваров королевства — без преувеличения, так как своих прислали, кроме Принца, ещё и герцоги Ким и Мин, а также маркиз Хван прислал двоих братьев-поваров, выписанных из далёкого Скорца, славящегося своей кухней и традиционным использованием самых разных трав. И хотя Жано, конечно, ворчал, что он и один бы справился, без всяких там, но желание угодить Принцу и герцогу Киму было понятно. Нужно ли говорить, что повара и их помощники были альфами и среди них были даже трое бет. Ни одного омегу в этот день на кухню не пустили. Чимину ужасно хотелось посмотреть на знаменитые красные кареты, которые возили по большому городу Ауру вызванных на дом шлюх. Он понимал, что это желание вовсе не представляет его как благочестивого и добронравного юного омегу, но ему ужасно хотелось хотя бы глазком посмотреть и на кареты, и на тех, кого они привезут. На самом деле он не был так уж невинен, по его собственному мнению. Вообще-то трудно было оставаться в полном и блаженном неведении относительно того, что происходит, когда омега ложится под альфу, если вокруг так много омег, развращаемых и хозяином, и альфами-слугами, которые следовали его примеру. Чимин держался от всего этого как можно дальше, однако кое-что всё же слышал. Это заставляло его, с одной стороны, ужасно бояться того, что будет с ним в его первую брачную ночь (а о ней он так или иначе думал, чего греха таить), а с другой стороны, он ощущал стыдное желание узнать обо всём этом... поподробнее. В течку желание его ещё не томило по понятной причине: он был невинен. По-настоящему он никогда ещё не тёк, но знал, что это такое и с чем связано. Однако иногда, смущённый каким-нибудь услышанным разговором, а то и невольно став свидетелем чьих-то неосторожных поцелуев или чего пожарче (было пару раз и такое), он убегал в свою комнату и, жмурясь от смущения и ало румянясь, опускал руку на член и пытался приласкать себя, чтобы унять жар, разливающийся внизу живота. И то, что он испытывал, кончая с зажатым своей же рукой ртом, чтобы никто, не дай бог, не услышал его стыдной стон, было странно приятно и вызывало желание испытать что-то большее. Но вот что именно — большее — он не знал и даже представлять себе не пытался. А вот те, кто ездил на красных каретах, как раз всё знали о том, что иногда жаркими летними ночами или свежими весенними вечерами тайно томило Чиминово тело, вызывая ужасное ощущение собственной греховности. И его отталкивали эти люди, он не мог не презирать их со всем высокомерием не знавшего истинного порока человека, но... Но посмотреть на них было бы любопытно. Альфы же, которые должны были пировать этим вечером в Кьёно и опорочить все комнаты, которые с таким тщанием для них готовили, его не интересовали вовсе. Они все представлялись ему сборищем Чисонов — разного вида, комплекции и достатка, но одинаково избалованных, злобных, жестоких и грубых. Так что когда к нему в комнату прибежали Ходже с их младшим братиком, четырнадцатилетним омежкой Лиханом и, тормоша его, чуть не силой повели к окнам, чтобы рассматривать прибывающие кареты, он поддался им с неохотой. Да, кареты были богатыми, наряды альф, которые выходили из них, — ещё богаче, их великолепные шляпы стоили примерно столько же, сколько стоили вместе взятые все самые лучшие наряды, что были у Чимина. Но он оставался к ним равнодушен. Что ему в их нарядах, в их горделиво расправленных по широким плечам расшитых плащах с богатым мехом, в их щегольских кафтанах, украшенных жемчугом и золотым шитьём? Он бы, может, на лица их посмотрел, но это было невозможно: по давней традиции этого сборища лучших холостяков Столицы и её окрестностей все альфы прибывали в дорожных масках, скрывавших верхнюю часть их лиц. И должны были в них и находиться до следующего утра. Традиция, как говорили, была давней, когда такие вечеринки были запрещены королевским эдиктом из-за дикого разврата, что царил на них. Иногда всё заканчивалось кровавыми драками из-за омег или смертью некоторых из пользуемых шлюх от издевательств пьяных и вошедших в раж дворян. Дело давнее и тёмное, теперь здесь царили строгие правила и никто больше не преследовал участников этих вечеринок. Однако маски остались как дань истории, видимо. Ходже и Лихан ахали, смеялись, делились своими впечатлениями, обсуждали силу и стать прибывающих молодых альф. С особым вниманием они рассматривали самого Принца Престола, который оказался высоким широкоплечим мужчиной с копной тёмных волос, небрежно перехваченных в хвост под дорожной шляпой с великолепным пером в серебре. Они сразу поняли, что это именно Его Высочество, по тому, что навстречу ему выскочил сам отец с отчимом и Чисоном, они кланялись статному альфе, красивому, хотя вроде как уже и в возрасте, чуть не до земли, под белы руки приняли его с лошади, не подпустив конюхов, и так же трепетно проводили в замок. Принц был одним из двоих, что прибыли не в карете, а верхом. Второй всадник приехал одним из последних. Тогда Чимин уже сидел на высоком подоконнике один: Ходже и Лихана разогнал по их комнатам Старший омега Минной. Он нашипел на Ходже за легкомыслие, торжественно объявил, что хотя они трое и не слуги, но осторожность должна быть превыше всего и в отношении них, строго-настрого запретил нос высовывать из комнат и, взяв крепко за руку Лихана, увёл братьев за собой. Чимину стало совсем грустно, однако он утешал себя, что, как только стемнеет, он проберётся в библиотеку и уж рыцарь Тян его точно не подведёт, развеет его грусть-тоску и странное томительное предчувствие чего-то тяжёлого. А пока... Он смотрел на постепенно тускнеющее небо, на слуг, суетящихся на широком дворе, на красивых жеребцов, которые принадлежали уже приехавшим гостям, когда ворота внезапно снова стали раскрываться и на двор въехала кавалькада, состоящая из десятка всадников. Впереди на великолепном аспидно-чёрном жеребце с богатой сбруей ехал альфа в тёмной одежде и шляпе с тремя чудной красоты чёрными перьями. Чимин с интересом приподнялся на подоконнике, пытаясь рассмотреть прибывшего всадника получше. А когда тот, не дожидаясь подбегающего к нему Чисона (брр... Чимина передёрнуло от ненависти), спрыгнул сам, ловко и красиво, Чимин невольно улыбнулся: это было очень зрелищно. Потому что альфа, несмотря на чёрную маску, которая скрывала его лицо, был очень приятен на вид: широкие плечи, статная фигура, длинные ноги и великолепный плащ, украшенный мехом и расшитый серебром. Он быстро поправил маску на лице, снял шляпу и провёл по чёрным густым волосам, блеснувшим в свете заходящего солнца. А потом повернулся и кивнул своим спутникам, которые тут же развернулись и уехали. "Наверно, это и есть тот самый герцог Ким Тэхён" — подумал Чимин, вытягиваясь на коленях во весь рост, чтобы разглядеть альфу получше. Тот в это время неторопливо оглядел двор, не спеша надевать шляпу обратно. Он слушал Чисона, который, судя по всему, разливался перед ним в приветствиях, и вроде как кивал. А когда младший граф Пак стал показывать на лестницу, явно приглашая драгоценного гостя в дом, тот запрокинул голову, чтобы надеть на неё шляпу — не как все, с затылка на лоб, а наоборот, и замер с заведённой рукой. Нет... Чимин не видел, куда смотрит гость, но его вдруг пронзило острым страхом: ему показалось, что глаза альфы прожгли его насквозь, так что он замер, невольно отвечая ему перепуганным взглядом широко раскрытых глаз, и лишь несколько мгновений спустя, пискнув от дикого смущения, он отпрянул от окна и чуть не упал навзничь, неграциозно завалившись назад. Однако успел развернуться и приземлиться на корточки. А потом зачем-то спрятался за стоявшее у окна кресло, словно пристальный взгляд альфы мог подняться на уровень второго этажа, где было окно Чиминовой комнатушки, и заглянуть в это окно, чтобы найти дерзкого омегу, пялившегося на гостя так бесстыдно. У него колотилось сердце, во рту пересохло, не удержавшись на корточках, он шлёпнулся на задницу, прижимая к груди руки, а потом натужно расхохотался. Что за дурь? Кому он там нахрен нужен? Кем бы ни был чудный гость, он явно приехал сюда не за тем, чтобы искать по окнам дерзких омежек. У него сегодня вечером будут самые отборные шлюхи, самые услужливые и умелые. Что ему несчастный Пак Чимин, который с бешено бьющимся сердцем упал на свою постель, отчаянно смеясь над своей глупостью. Кому он вообще нужен — бедный, бедный Пак Чимин? На всём свете не было ни одного человека, кому было бы до него дело! Разве что Чисон — так будь проклято такое внимание! Он не вставал с постели, пока не услышал, как начали играть приглашённые из Аура музыканты, развлекая гостей. Это значило, что ужин начался, что сейчас никому не будет до него дела, что все альфы в обеденном зале и никто не станет бегать по замку в поисках глупых омег, которые нарушают приказы и не слушаются, когда им говорят сидеть, запершись в своей комнате. Чимин горько ухмыльнулся. Уж это-то он может себе позволить? Он добрался до библиотеки без приключений, хотя и слышал шаги и покрикивания слуг, шум многочисленных гостей и всю ту суету, которая неизбежна, когда в замке собирается этакое количество народа. А вот в библиотеке, среди благословенного аромата старых книг, среди любимых, отличного красного дерева полок, на которых расположились его лучшие друзья, — здесь было тихо. Толстая дверь не пускала в это святилище мудрости и света людскую суету и помогала забыть о том, для чего именно собрались на эту стыдную ночь здесь все эти мужчины. Их запах — тяжёлый, смешанный запах нескольких десятков разгорячённых альф — Чимин своим тонким нюхом уловил по дороге сюда, и теперь, жадно дыша над прекрасными страницами, он старался избавиться от него. И у него это получалось. Рыцарь Тян раскрыл ему свои страждущие объятия, благородный и весёлый оруженосец Мин-Ю смешил его и нежил его мечты и надежды своими красивыми словами о любви, верности и чистоте. Чимин несколько раз ловил себя на том, что он, сидя в любимом огромном кресле около окна, просто застывал над книгой и думал уже о чём-то своём. Мысли его уходили далеко, как корабли от пристани, в море мечтаний и трепетных желаний, неясных и странных, но так часто тревоживших его юное чистое сердце. Он, видимо, задремал. Неудивительно: время было позднее, да он и не собирался никуда отсюда уходить. В кресле было тепло и уютно, а в обнимку с книгой — спокойно, словно около доброго товарища, что будет преданно стеречь твой сон. Увы, книга его не спасла. И очнулся он в объятиях Пак Чисона. Тот, видимо, пробрался в библиотеку, сбежав с пира, и уж точно не чтобы читать. Просто привычки Чимина он слишком хорошо знал. Найдя омегу спящим, наглый альфа не стал терять времени даром: он сграбастал его в объятия и, приподняв, уселся на кресло, а Чимина — сонного, не понимающего, что происходит, — усадил на свои колени боком и, развернув его лицо к себе, стал жадно целовать. Проснулся Чимин быстро. Даже ещё не до конца поняв, что произошло, совершенно не осознавая того, в какую передрягу попал, он уловил его — этот безумно противный ему с давних пор запах красного вина — кисловато-горький, удушающий сильным алкогольным послевкусием. Он зарычал диким злобным зверем, сжался под жаркими поцелуями ненавистного альфы и, распрямившись пружинкой, смог выскочить из его рук. Чисон был пьян, не то чтобы вусмерть, но серьёзно, так что соображал туго. Однако то, что добыча — такая мирная и доступная только что — уходит, он понял быстро. И Чимин успел лишь тяжёлую дубовую дверь открыть, как снова оказался в его объятиях. — Не уйдёшь, глупышка, попался! — выдохнул ему в затылок Чисон. — Сегодня не уйдёшь! Мой! Чимин сделал титаническое усилие, развернулся в его руках и в отчаянии прошипел: — Пусти! Пусти меня! Иначе я тебя... Но Чисон сдавил его в объятиях, и он, задыхаясь, не смог продолжить угрозы, лишь захрипел, в ужасе понимая, что ему не вырваться. — Ты меня — что, маленький омега? — проговорил чуть заплетающимися языком Чисон и грубо хохотнул. — Тебе сказали сидеть в комнате? Тебе сказали: кто попадётся, будет законной добычей! Думаешь, что шутки? Я покажу тебе, как нарушать правила, сучка! Я тебе покажу, ублюдок, как со мной шутить. — И он оттолкнул омегу на стену, а потом с размаху дал ему пощёчину. Чимину показалось, что у него в голове ударил колокол, на мгновение он, кажется, вообще потерял сознание и очнулся лишь потому, что почувствовал, как Чисон рванул на нём жилет. Стук покатившихся по полу пуговиц показался Чимину стуком гвоздей, которые забивали в его гроб. Чисон ухватил его за плечи, примериваясь, куда сунуться с поцелуями, и Чимин изо всех сил, не глядя, пнул альфу пониже пояса коленом, а потом, когда тот, глухо ахнув, невольно подался вниз, ударил кулаком в скулу. Кажется, хруст и боль в сжатых в кулак пальцах привела его в чувства окончательно. Он ужом протиснулся между заходящимся в мучительном хрипе альфой и стеной и нырнул в дверной проём. Но Чисон был очень сильным, так что его рёв "Убью! Сучий омега! Стой, убью!" Чимин услышал за спиной почти сразу. Он в ужасе оглянулся и увидел, как альфа вывалился из дверей библиотеки и, пошатываясь, пошёл на него. От ужаса Чимин вскрикнул подстреленной птицей и побежал так, как никогда в жизни не бегал. Ему надо было спуститься с лестницы и преодолеть длинную галерею, чтобы добраться до своей комнаты, а там — замок, шкаф, тьма — спасение! Он летел, не оглядываясь, не хуже кнута его подстёгивал почти не отстающий от него рёв Чисона, выбешенного, очевидно, до последней степени и поэтому, несмотря на повреждения от ударов Чимина, почти не отстававшего от него. Но юный омега бегал очень неплохо, так что лестницу он преодолел в мгновение ока, а через галерею летел, как на крыльях, в сладком предчувствии близкого спасения. Внезапно рёв и злобные крики Чисона стали ближе, Чимин растерянно оглянулся, чтобы понять, как получилось, что альфа снова его нагоняет, и на полном ходу, заворачивая из галереи в коридорчик к своей комнате, врезался в чью-то грудь. Его подхватили крепкие руки, а потом властно окутал невероятно приятный, свежий и сильный запах, напоминавший аромат предгрозового ветра поздней весной, когда небо, только что сиявшее ласковым солнцем, внезапно темнеет, откуда-то наносит тучи — и ветер, вестник грядущего буйства природы, развевает волосы, перекрывает дыхание и делает счастливым, даря безумное и страстное желание жить... О, да, Чимин обожал ветер, просто обожал! Наверно, поэтому он и замер, прижатый к тугому альфьему телу, приподнятый на руки, окутанный объятиями, которые... которых... в которых... Увы, эти секунды нерешительности его и погубили. Альфа, что поймал его, перехватил покрепче и стиснул так, что вырваться не осталось никакой возможности. — Попался, луноглазый, — проурчал у него над ухом низкий, мягкий, обволакивающий жидким бархатом голос. — Дьявол, неужели... Удача сегодня на моей стороне, да, малыш? Попался!