Освободи меня! (18+)

Новое тёплое одеяло, которое принёс ему Джин, было огромной радостью, и Чимин в восторге кинулся на шею старшему. Но тот сурово нахмурился и для начала устроил ему головомойку из-за того, что он молчал о холоде в кампусе и рисковал здоровьем. А потом когда Чимин, желая перевести тему, отдал ему кошель с золотом от Кима, взбеленился ещё больше и упрекнул омежку в том, что тот не вернул герцогу это никому не нужное золото. Но Чимин-то знал, что Джин был человеком разумным, так что в конце концов он сделает всё правильно. Так и вышло: старший внял доводам Чимина о том, что золото есть золото и лишним оно никогда не бывает. И пусть себе лежит... где-нибудь у Намджуна. А если что — вот оно и есть. Вообще-то у Чимина ещё несколько лет учёбы, а Намджун собирается покупать разрешение на постройку ещё одной харчевни и пекарни — специально для Джина. И если этот кошель будет взносом от Чимина, то тот станет совладельцем, а значит, его будущее хотя бы в этом плане будет более-менее точно обеспечено. Правда, как только зашла речь об этом самом будущем, Джин начал задавать осторожные, но ужасно неудобные вопросы. — Но разве... — Он мягко погладил Чимина по волосам, явно заранее пытаясь успокоить. — Разве твоё будущее уже не обеспечено? Я думал, что после всего, что вы с... — Он замялся, ему было, кажется, страшновато произносить это имя, но он решился: — ...с герцогом Кимом не... Ну, то есть я понимаю, понимаю, — вдруг поспешно перебил он сам себя, — конечно, там будут трудности, ведь он, как ни крути, герцог, а ты, ну... — Беда не в том, что он герцог, а в том, что он — идиот, — холодно отрезал Чимин и поднялся, решив сбежать. Но Джин, несмотря на возраст, оказался, к сожалению, и ловчее, и сильнее, так что он поймал Чимина за руку и почти силой усадил рядом, наваливаясь с по-медвежьи мощными объятиями. — Стоять, — стальным тоном приказал он, — куда собрался? Разговор не окончен. — Мне надо готовиться, у меня экзамен завтра, и так еле договорились, — завозился в его руках Чимин. Но Джин в своё время уломал и завалил Намджуна, так что у него опыт был будь здоров. Он и не покачнулся, лишь крепче обхватил талию капризно дующего губы омежки и вдруг сменил тон на ласковый: — Ну, ну, малыш, ты чего? Это же я, скажи всё дяде Джину, дядя Джин выслушает, пожалеет и набьёт морду всем, кому следует. И тебе тут же станет легче. — Не станет! — невольно фыркнув на шутку, ответил Чимин. — И не о чем говорить! — Да как же не о чем-то? — добродушно проворковал Джин и стал ласково гладить его по голове. — Оме-ежка мой упрямый. Разве, коли бы нечего было говорить, у тебя бы сейчас глазки были такими мокрыми? — Ещё чего! — вскинулся было Чимин, но тут же почувствовал, как по щеке побежал предательский ручеек. Он с усилием выдернул руку из Джиновых объятий и зло стёр его, чтобы и следа не было! — Было бы из-за кого! — Он тебя обидел? — тихо спросил Джин. — Он... сделал тебе больно? И было столько участия и искренности в этом вопросе, что Чимин не выдержал характера. — Он меня выгнал! — выплюнул он. — Не захотел со мной проводить гон! Трахнул пару раз, помял, покусал — и выгнал! На лице Джина отразилось изумление, он поднял брови, потом нахмурился и как-то странно, словно у него звенело в ушах, помотал головой. — Чего? — переспросил он. — Как это... выгнал? — А вот так! — Чимин ожесточённо дёрнулся, и Джин отпустил его, но он уже не хотел бежать. Внезапно он понял, что безумно хочет высказаться, выплеснуть те чувства, что кипят в нём уже три дня — с того самого момента, как он осознал, как с ним обошлись. А ведь всё было так невероятно! Он в очередной раз заснул под сладко рычащим и обнюхивающим его Тэхёном, у которого уже начали проявляться все признаки наступившего гона. В последний раз он трахнул Чимина жёстко, вколачивался долго, доведя кончившего дважды почти подряд юношу прямо до бессознательного состояния. А один укус на плече омеги даже закровил, да и больно было так, что жуть, хотя, конечно, вообще-то Тэхён кусался просто невероятно приятно и возбуждающе. И поэтому Чимин пришёл в полное недоумение, когда проснулся в той комнате, где чёртов герцог держал его когда-то, на широкой постели, под мягким одеялом, в белоснежной шёлковой ночной сорочке, чистый, благоухающий драгоценным розовым мылом! Он было кинулся задавать вопросы, но никто толком не мог на них ответить ничего, кроме того что так приказал сделать господин. Его покормили вкуснейшим паштетом и янтарным куриным супом, чуть не силой надели на него новую, очень добротную и красивую одежду, усадили в карету и довезли до ворот Академии, где и отпустили на все четыре стороны. И с тех пор три дня от альфы не было ничего, кроме большой корзины драгоценных апельсинов, в которых даже записки никакой не было, чтобы хоть что-то пояснить! То есть в этот раз герцог откупился апельсинами. И Чимина это просто невероятно взбесило, он дал себе слово, что забудет, что навсегда — навсегда! — вычеркнет этого подлеца из своей жизни. Он постарался сосредоточиться на подготовке к философии, которую ему перенесли, — спасибо графу Чону, похлопотал — но никак не мог этого сделать. Потому что болело тело и ныла, ныла, ныла душа! А ещё мысли о проклятом альфе роились в голове и жалили дикими пчёлами сердце. Его опять поимели — и всё? Метка теперь будет саднить меньше, герцог сможет вполне обходиться без него? Тэхён всё же решил отомстить ему за прежнее, за отказ, за три месяца бесполезного ожидания на мосту? И хотя где-то в глубине израненной души что-то настойчиво молило очнуться и не пороть горячку, Чимин измаялся знатно. Апельсины он в тот же вечер раздал оставшимся в кампусе однокашникам, которые его за это восславили и назвали святым: всё-таки фрукт был экзотическим и очень вкусным — как убедился и сам Чимин, потихоньку за вечер от злости убрав штук пять. Но и они, конечно, не смогли хоть немного заглушить боль и отчаяние. И тогда, под взглядом таких чистых и ясных, любящих глаз Джина, он не выдержал. — Что тут непонятного? — со злой досадой спросил он. — В этот раз мне и пожаловаться не на что: я прибежал к нему сам. Сам полез в карету, сам лёг под него, раздвинул ноги и дал! Он не навязывался, не насиловал. Гнал даже в какой-то момент. Я сам не ушёл! Так что вру я всё: это не он идиот, а я. Поэтому, может, он меня и выгнал. На что ему, такому пышному, какой-то там идиот провинциал? Ему бы хотелось, чтобы это прозвучало с иронией, презрением и чистой, живительной злостью, но вышло рвано, жалко, со слезой. Он не собирался жаловаться, он хотел всего лишь рассказать — и чтобы его поняли и помогли... понять. — Подожди, — тихо сказал Джин и снова осторожно обнял его, — подожди, Чими. Так у него кончился гон? — Нет, нет! — Чимин зло усмехнулся. — Только начался, судя по всему. Он вспомнил, как, высунув язык от удовольствия, послушной сучкой отзывался на грубые толчки хрипло рычащего альфы, и щёки его залились жарким алым цветом. — Подожди, — снова помотав головой, повторил Джин, — ты хочешь сказать, что взрослый альфа посреди гона отослал от себя тебя, меченного им омегу? — Угу, — кивнул Чимин, — это насколько же надо было ему не понравиться... — Это невозможно, — вдруг убеждённо сказал Джин и, отвечая на удивлённый взгляд Чимина, повторил: — Невозможно совершенно! Я... Я о таком никогда не слышал, но я точно знаю, на что способны альфы в гон! Это не... — Он замялся. — Это не люди ведь, понимаешь? Это звери, их ведёт желание, только похоть, только омежье нутро — это всё, чего они хотят! И отказаться от столь желанного омеги — а метка делает тебя для него просто незаменимым, понимаешь? — это невозможно! Герцог не мог этого сделать! — Но он смог! — Чимин говорил уже тише: он был озадачен тем, насколько уверенно говорил Джин. — Я же вот он! Он на самом деле был словно дикий в тот... мхм... день... И снова в голове у него появились крайне непристойные картинки собственного поведения под жарко трущимся об него телом Тэхёном, под его языком на своих сосках, к которым тот явно прикипел всей душой, потому что они до сих пор побаливали — так отходил их альфа своими губами и зубами. Чимин зажмурился и потряс головой, чтобы прогнать бессовестные видения, и заговорил торопливо, обгоняя собственное воображение: — Он был уже груб, понимаешь? Сначала — гладил и мял, было безумно при... мхм... Ну, в общем, потом он на самом деле стал словно... звереть... Он всё обтирался об меня, а ещё... — Чимин снова запунцовел. — Ещё он меня тискал под собой так, что я... мм... потел, а потом... мм... ну... Он обтирал меня простынями, понимаешь? Валял по ним, сам об меня тёрся в робе и спальной сорочке. А в последний раз, когда он это... уже... — Он окончательно смутился, но договорил: — В общем, так укусил, что... вот. И он осторожно расстегнул застёжку мантии и приспустил с плеча нижнюю сорочку, показывая всё ещё очень явный след укуса на плече. Джин ахнул и невольно коротко проскулил от жалости, погладил пораненную кожу пальцами, а потом, чуть склонив голову, внимательно посмотрел на Чимина. — И это у него гон ещё не начался, да? — негромко спросил он. — Вот именно! — раздражённо отозвался Чимин. — Поигрался, а потом выбросил, не понравился я ему, видимо, Джин. И всё, что ты там говорил... — А ты не думал, что он просто бережёт тебя, Чими? — тихо спросил Джин. Чимин замер, а потом нахмурился. Джин же вздохнул и, снова погладив след от укуса, бережно натянул на плечо омежки сорочку и сам застегнул мантию. Мягко провёл ему по щеке, а потом щёлкнул по носу. Чимин фыркнул от неожиданности и недовольно надул губы. И Джин легонько стукнул пальцами и по ним. — Не дуйся, омежка, — с улыбкой сказал он. — Сколько тебе лет? — Восемнадцать, а что? — Ты ещё совсем маленький, милый. — Джин снова вздохнул и нежно улыбнулся. — А герцог Ким Тэхён заслужил корзину моих лучших булочек со сливочным кремом. Чимин разинул рот и отчаянно заморгал, пытаясь понять, что он только что услышал. Джин же, продолжая тепло улыбаться, прижал его к своему плечу и уткнулся ему в макушку носом, явно с удовольствием вдыхая. — А ничего так вы смешались, — промурчал он и поводил носом, ероша волосы смущённо всхрапнувшего Чимина. — Что ты... Что ты такое говоришь, — растерянно пробормотал тот. — Я говорю, что твой жасминчик сейчас так сладко мешается со свежестью грозы, что я начал скучать по весне. Знаешь, вы вместе ощущаетесь именно как весна — с теплом и внезапными дождями, с первыми грозами и цветением садов... — Джин, — смущённо пролепетал Чимин, — ну, чего ты это... говоришь? — Я говорю, маленький мой омежка, что нельзя путать заботу с пренебрежением, понимаешь? — Чимин помотал головой, и Джин снова заговорил: — Раз твой герцог из нуждающихся, то гон у него тяжёлый, жёсткий, он на самом деле теряет себя, ему в это время совершенно наплевать на то, кто будет под ним: опытный шлюха, который прошёл и повидал в жизни всякое и умеет себя защитить от альфьего бешенства в гон, или ты — нежный мой жасминчик, который покорится ему полностью и даст себя затрахать до смерти. — Как... как это? — растерянно спросил Чимин. — Такого же не может быть! — Ну, не до смерти, конечно, — вздохнул Джин, — но ты же видишь, как он укусил тебя. Он мягко погладил плечо Чимина, и тот невольно поёжился, вспоминая, как больно ему было и как довольно урчал Тэхён, посасывая место укуса. — Ты же не думаешь, что он мог бы так поступить, если бы был трезв и понимал, что делает? Даже тогда, в твоём замке... — Джин вздохнул. — Даже пьяным он не позволил себе оставить на тебе таких следов, а ведь ты был ему совсем чужим и думал он о тебе... всякое. — Я и сейчас ему чужой, — пробурчал Чимин, и тут же сам почувствовал, насколько большой неправдой было то, что он сказал. Джин лишь вздохнул и сказал тихо: — Чужих не ждут на холоде три месяца, Чимин. Чужим не дарят исполнение мечты, даже чтобы загладить вину. Чужим не приходят на помощь, едва держась на ногах от слабости после собственных печалей. И... — Он обнял Чимина крепче и склонился к самому его уху. — Чужих не называют драгоценными жемчужинками и не признаются в любви, когда думают, что омега спит. — Джин смущённо хмыкнул и пояснил: — Просто ночью в доме Намджуна так тихо, а стены такие тонкие... Чимин закрыл глаза. Значит, это не приснилось, не почудилось ему. Тэхён сказал, что любит его. А потом спас от себя гонного, чтобы не навредить... Приказал, пересиливая в себе зверя, который уже рвал его изнутри, унести омежку сонным, обмыть, уложить спать отдельно, чтобы выспался, накормить и увезти от греха подальше. Подальше от исходящего на него слюной яростного зверя, который мог... Слёзы полились из глаз Чимина, он всхлипнул и, уткнувшись в плечо Сокджина, в голос заревел. "Дурак! Какой же ты дурак, Пак Чимин! — билось в его голове. — Какой же ты дурак!"

***

Письмо жгло ему карман, но он терпел. Профессор Ян церемонно пожал ему руку и сказал, что такого вдумчивого, полного и ясного ответа от первокурсника он и не слышал никогда. И может, конечно, старик лгал, чтобы поддержать юного омежку, но Чимину было до ужаса приятно. Он краснел, кланялся, кидал счастливые взгляды на профессоров Хуна и Со, которые присутствовали на экзамене как помощники и тоже, одобрительно улыбаясь, кивали ему, поздравляя с наконец-то закрытым семестром, желали хорошенько отдохнуть в каникулярный месяц и вернуться на лекции бодрым, здоровым и полным сил. А он мог думать лишь о нём — о том самом письме, которое ему вручил дежурный староста, когда он утром собирался на экзамен. — Оставил какой-то слуга, — деловито сказал он побледневшему Чимину, который держал письмо двумя пальцами, боясь рассмотреть печать, хотя уже и узнал её, как только увидел. — Но видно, что из дома богатого, одет солидно. — Он поиграл бровями и, посмеиваясь, спросил: — А не от того ли альфы, с которым ты основной экзамен пропустил? А, Пак? — Иди уже, — пробормотал в ответ Чимин, заливаясь краской. Староста, будучи весёлым и простодушным альфой, снисходительно усмехнулся и покровительственно похлопал его по плечу: — Не тушуйся, Пак, если те вкуснющие апельсины были от этого альфы... — Он кивнул на письмо, которое Чимин всё ещё не решался взять всеми пальцами. — ...так я тебе скажу, что этот альфа от тебя без ума. Ты хоть знаешь, каких денег они стоят? Чимин досадливо поморщился и промямлил: — У меня сейчас экзамен, До, спасибо, что принёс, но... — Ухожу, ухожу, — улыбчиво откликнулся тот, — кстати, профессор Ян сказал, что ждёт тебя в пятом аудиториуме, так что не заблудись. Удачи! Чимин благодарно кивнул и, когда за настырным старостой закрылась дверь, выдохнул. Он положил письмо на небольшой столик и присел рядом на свою узкую жёсткую постель. Да, несомненно, это была печать герцога Кима. И его изящный почерк. Сам Чимин почерк имел круглый, аккуратный, а Ким явно ни чернил, ни размаха не жалел, но омеге это нравилось: буквы были похожи на птиц, которые мостились рядом, но каждая была очень красива и рассматривать их хотелось отдельно. "Не буду открывать, — решил он. — Не буду, не буду. И не возьму. Оставлю здесь, а после экзамена уже... Да, так и сделаю". Но, надев мантию и поправив складочки, он сунул руку в карман и внезапно подумал о том, что карман этот большой, в него много чего поместится, например... письмо. И как оно оказалось в кармане, Чимин, честно, не очень помнит. Только помнит, как трогал его, пока шёл на экзамен. Как трогал карман, когда отвечал на каверзные вопросы профессора Яна, который решил, видимо, похвастаться перед своими помощниками и стал гонять Чимина по всему курсу. И отчего-то из-за этого письма Чимину становилось легче — дышать, отвечать, смотреть вперёд. Приняв все поздравления, он опрометью кинулся в свою комнату, зачем-то накинул петельку задвижки и уселся на кровать. Пальцы чуть дрожали, но он открыл письмо очень аккуратно, поднёс его ближе к окошку, чтобы было светлее, и принялся читать. "Здравствуй, жемчужинка моя. Надеюсь, что это моё письмо ты не станешь откладывать и прочтёшь, как только сдашь на высший балл свой экзамен. Уверен, что так и будет, ведь профессор Ян уверил меня, что твои успехи в философических изысканиях весьма велики. Не удивляйся, мы с господином профессором остались неплохими друзьями с той поры, как я учился в Академии. Это было не так чтобы давно, поэтому иногда я пользуюсь этой связью с ним, чтобы узнавать об омеге, который греет моё сердце надеждой вот уже почти полгода. Потому что я не перестаю надеяться, что ты меня всё же простишь и примешь. Я знаю, что повторяться — дурной тон, что надо быть изобретательным и хитроумным, чтобы завоевать умного и гордого омегу, но... Я просто не в силах больше ничего придумать сейчас, когда меня томит только одно желание: снова увидеть тебя, моя жемчужинка, услышать твой звонкий голос и, может, узнать, что ты не передумал и всё же дашь мне шанс попробовать завоевать твоё доверие и расположение. Поэтому я снова буду ждать тебя на том же месте в то же время. Ждать столько, сколько тебе будет нужно. Твой Ким Тэхён". Осторожно, словно боясь навредить тонкой белой бумаге с драгоценными чёрными чернилами, Чимин положил письмо на стол и замер, улыбаясь. Хорошо... Хорошо, что он не стал читать это письмо раньше, до экзамена. Потому что оно стало самой желанной и доброй наградой за всё. Не только за высший балл, но и вообще — за всё. Он встал и подошёл к тяжёлому гардеробу. Переоделся быстро, накинул на плечи манто и пошёл к выходу. Было рано, но ему надо было выйти на улицу, вдохнуть зимний воздух и улыбнуться солнцу — очень надо! Сторожевой, увидев его, неожиданно улыбнулся и подмигнул: — Куда это ты такой сияющий, первокурсник Пак Чимин? Чимин засмеялся и потупил глаза, как и проложено скромному омежке, когда он слышит приятные слова. Сторожевой хохотнул и галантно раскрыл перед ним ворота. — Хорошо погуляй, но не забывай, что по темноте опасно гулять такому красивому омеге! — Да, господин Чи, я знаю, — улыбнулся Чимин и, выйдя за ворота, остановился. Солнце — низкое, звонкое, зимнее — сияло сегодня особенно ярко. За ночь нападало нового свежего снегу, так что улицы, обрядившиеся им, стояли смущёнными омежками на выданье, а солнечные лучи хитро оглаживали их золотистым сиянием. Народу было не так много, все спешили по своим делам, так что на застывшего с приоткрытым ртом у ворот Академии Чимина никто не обратил внимания. И он ещё какое-то время стоял и просто улыбался — солнцу, снегу, озабоченным лицам прохожих — всему, что было в этом мире рядом с ним. — Как экзамен, жемчужинка? Чимин вздрогнул и выронил из рук небольшую сумку, в которой носил кошелёчек и платок. Он тут же стремительно присел, чтобы подобрать её, и наткнулся взглядом на высокие чёрные сапоги отличной телячьей кожи с золотыми пряжками. На одной из этих пряжек — с изображением цветка вишни — он и остановился испуганным взглядом. Сердце его колотилось бешено, потому что он уже понял, кто стоит над ним — в этих самых сапогах. "Как?! — металось в голове. — Что он здесь... Как?!" Внезапно человек, что склонился над ним, присел — и взял в руки сумку, которую Чимин так и не поднял. Его руки в чёрных перчатках ловко отряхнули с сумки снег и протянули её испуганно моргающему омеге. — Я напугал тебя, — тихо сказал он. — Прости меня, жем... Чими. И Чимин поднял на него глаза. Прекрасное лицо герцога Ким Тэхёна было всё ещё бледно, но огромные тёмные глаза сияли мягкой нежностью, и это делало это лицо оживлённым и вдохновенным. Чёрные кудри, небрежно выбивающиеся из-под берета с пером, были чуть запорошены снегом. "Значит, он здесь стоит... какое-то время, — чуть отстранённо подумал Чимин, вспомнив, что, когда он возвратился с экзамена в комнату, за окном ещё шёл легкий снежок. — Ждал... Он меня ждал здесь". — Почему?.. — тихо спросил он. Губы Тэхёна тронула лёгкая светлая улыбка, и он, помедлив, снова протянул Чимину его сумку. — Не смог ждать, — так же тихо ответил он. — Там ждать. Пяти ждать. Просто... Понадеялся на удачу. — Апельсины — Вы прислали? Тэхён улыбнулся шире, и внезапно Чимин узнал её — эту квадратную улыбку. Когда-то — кажется, сто лет назад — герцог так улыбнулся ему в Кьёно, отказываясь отпустить его. Тогда эта улыбка поразила Чимина тем, что была до странности искренней и открытой, милой, хотя обстоятельства, в которых они тогда встретились, были ужасными, как и сам герцог, его поведение и то, что он говорил и собирался сделать. Но эта улыбка на миг выбила Чимина из колеи, околдовала его, показалась до ужаса притягательной. И вот сейчас она снова была на этих притягательных губах, и во власти Чимина было стереть её с этих губ, если не навсегда, то надолго. Но... Вот беда: обладая этой властью, он не хотел её использовать во вред тому, кто умел так улыбаться. Может, это было глупо. Наверно, это было слабостью. Но ведь Чимин — омега... Он так долго держался в стороне от глупостей, свойственных омегам, так старательно избегал слабостей, что, может... сейчас он мог и... поддаться? А Тэхён между тем засмеялся и сказал: — Я не был уверен, что тебе понравится, но это должно было тебя развлечь. Я знаю, что в Академии кормёжка не славится разнообразием. Тебе понравилось? Чимин смутился, вспомнив, с какой яростью он чуть не выкинул эти самые апельсины в окно, а потом большую часть драгоценных фруктов вообще раздал всем, кому ни попадя, злобно шипя, что ему ничего не нужно от всяких там наглецов. Он скупо кивнул, поднялся и стал отряхивать от снега манто. — Спасибо, — сказал он, выпрямляясь и замирая перед герцогом. — Спасибо за всё. Я ведь так и не поблагодарил Вас по-хорошему за то, что вы были так добры ко мне и так... Он несмело поднял глаза на Тэхёна и почти захлебнулся тем теплом, той нежностью, которыми ласкал его взгляд альфы. Чимин осторожно кашлянул и сказал чуть твёрже: — ...так заботились обо мне. Он смутился, но взгляда всё же не отвёл. Глаза Тэхёна заискрились, и снова его губы растянулись в дурацкую, невозможно очаровательную улыбку. Он кивнул и негромко сказал: — Я боялся, что ты не поймёшь, почему я тебя не оставил... — Я понял, — поспешно проговорил Чимин, чувствуя, как краснеет, — и очень благодарен вам за это. Но ведь вы написали, что... — Он замялся и робко закончил: — А если бы я не вышел? Откуда вы могли знать? — Не мог, — покачал головой Тэхён, — откуда? Но я ведь мог надеяться? Надеяться-то мне никто не мог запретить, верно? "Верно, — подумал Чимин. — Кто же может запретить надежду? Особенно — тебе..." Он кивнул, а герцог вдруг взял его руку и осторожно поднёс к губам. Чимин забыл надеть перчатки, так что пальцы у него замёрзли. До этого момента он, правда, этого не почувствовал, и только сейчас увидел, как они покраснели. Смутившись, он хотел было отдёрнуть руку, но Тэхён не дал, поднёс его пальцы к своим губами и дохнул на них теплом. — Что вы... делаете? — смущённо пробормотал Чимин. — Тут же люди... — Я всего лишь грею твои пальчики, — тихо ответил Тэхён. — Холодно, Чими. Нельзя без перчаток. Он снова дохнул на пальцы, а потом, не выпуская из одной руки руку Чимина, снял с помощью зубов перчатку со второй и сжал уже этой рукой холодные пальцы омеги. Поднёс его ладонь к своему лицу и прижал её к нему, уткнувшись в неё своим холодным носом. И Чимин открыл уже было рот, чтобы снова упрекнуть его за слишком откровенный жест на глазах у всех, но... Зачем? Ведь Его Светлости герцогу Ким Тэхёну было всё равно, что на них уже стали коситься прохожие. И в глазах некоторых было осуждение, но другие лишь улыбались — настолько им казались милыми эти двое: высокий красавец-альфа в богатом плаще, доверчиво уткнувшийся лицом в ладонь одетого как простой горожанин милахи-омежки, алого от смущения и с сияющими счастьем глазами, сузившимися в чудные полумесяцы.