Но болит недостаточно сильно

- Получи, уродец. На, на… - Хахахахаха, так его, смотри какой, дурной, ты что думал? - Мы водиться с уродами не хотим, у тебя-то такого нет, толстяк. Возгласы и крики из-за угла, казалось, то утихали, сопровождаемые глухими звуками, то взрывались смехом, злым и безжалостным. В глухой тишине закутка за древним капищем, у самого алтаря, слышалась возня. Разрушая, разбивая её, будто предупреждение в жаркий летний день, набатом звучал громкоголосый Колокол, далекий, но в то же время оглушающий до безумия, обещая кару тому, кто не явится на его зов. Вновь осталась только пустота в ушах, внутри, почти без сил, только слабая надежда издать хоть один звук. Походка стремительная, но тяжелая, привела за сыплющийся угол, обшарпанный, как и вся заброшенная часть деревни. Остановившись, ничего нельзя было заметить из-за клубящейся в душном воздухе пыли, но, если опустить взгляд вниз, можно было разглядеть в ней темноволосого пухлого мальчишку, лежащего лицом в землю, неподвижно скрючившегося, тем ярче демонстрировавшего из-под обрывков ткани спину с торчащими лопатками, на которых некрасиво инородно смотрелись вязи рубцов-рун. - Миша, Мишенька! Вставай, родимый, - бросился к ребенку суховатый мужчина, взволнованно поднимая в воздух ещё больше пыли, поворачивая лицом к себе тело непослушными руками, - Ну же, Мишенька, - голос его предательски дрогнул, увидев круглое чужое лицо в потёках золота слёз. - Дядя Сефа… - протянул Мишенька, наконец-то открывая глаза, а потом судорожно начиная моргать, чтобы пыль не попала. Или это от того, что он снова сейчас расплачется от этой великой несправедливости. Но черноволосый ребенок только крепче вцепился в белоснежное одеяние старца, заглядывая прямо в чужие очи своим не по-детски больным взглядом: - Они ушли? Скажите, что ушли, пожалуйста? Серафим растерялся, понимая, что не слышал топот ног, и то, что людей вокруг не было видно, да каких там людей, сплюнуть бы на пол, да не при Мише, по кустам бы сидели эти черти малолетние. А паренек всё продолжал: - Колокол был, я слышал, сам слышал! Громкий, как будто прямо надо мной, и совсем не так, как дядя Пётр звонит. Может это из-за меня, я в чем-то провинился? – голубые, как две далекие ледяные звезды, глаза снова грозились наполниться позолотой слёз, искренних и раскаивающихся в том, что даже не совершал, хотя от предыдущих, болезненных и совершенно ненужных, не высохло лицо и до сих пор пиками торчали намокшие ресницы. - Мишенька, - мужчина прижал к себе ребенка, как великую ценность, закутывая в свою верхнюю тогу. То, что было надето на мальчике, пришло в негодность, будто его стаей драли собаки, бешеные и черные, как душа последнего грешника, - Все хорошо, - с трудом подбирая слова, Серафим наконец-то поднялся с пыльного закоулка, утаскивая на руках свою ношу из этого поганого места, - Ты уж точно не виноват ни в чем, посмотри на… - и тут он оступился, вспоминая, - небо, все такое же ясное над нами. - А облака? – поднял кудрявую голову уже успокоившийся, но напряженный Миша, обнимая своего спасителя маленькими руками, и даже поглаживая немного по спине старика, будто успокаивая, как будто не его самого сейчас колотили за заброшенным алтарем. - А облака, Миш, без них никуда, облака белые, не черные смольные тучи, значит, никто не гневается, а бегут они, чтобы принести на наши поля живой воды, - задумчиво объяснял Серафим, чувствуя переход, и в мгновение ока оказавшись на другой стороне, близ к его дому. Тихо на улице, можно только услышать стрекотание кузнечиков, но до того редкое, будто все время остановилось в эту тягучую жару, и старик вспоминал, как в почти такой же день, повязывал хмурому отекшему Мише на шею крестик из серебра, с наказом, чтобы не снимал. Он и не снял, поэтому Серафим так быстро успел, хотя скорость даже с переходом была совсем никакой. Мельком взглянув на мягкую, короткую, как у всех пухлых детей, шею, понял, что пропал оберег-то. И снова осмотрелся, заходя в резную деревянную калитку, как вспыхивает контур рун, а потом уже натыкаясь на глаза соседки напротив, бабки, в широкой плотной шали узором «в огурчик», покрывающей спину от плеч до самых ног, уже открывшей рот: - Неужто опять, Серафим? - Василиса Петровна, здравствуйте! – показал лицо Миша из-под под мышки старика, улыбаясь, правда, забыв, что все лицо у него бликовало на солнце и светилось ярче всех куполов новеньких церквей в центре. - Здравствуй, Мишенька, как ты себя чувствуешь? Прибегай ко мне, как умоешься, я тут тебе насобирала малины, всё жду, когда залетишь. Серафим, - обратилась она уже к мужчине, понимая, что именно сказала ребенку, - может ко мне пойдете, я хоть вас накормлю, переход много сил отнимает, а я знаю, что ты только сам недавно вернулся. Серафим прочистил горло, пока мальчишка уверял старушку, что все хорошо, что он просто бегал и упал в переход, испугался жуть как, когда его выкинуло у края Вознесения, поэтому такой заплаканный. - Зайдём сейчас мы, Василиса, только ему рубашонку найду какую, та изорвалась, да пусть лицо обмоет, а то слиплось уже все, - старик спустил ребенка в тоге, из которой тот выпутался и побежал сразу к колодцу, у которого уже с самого утра грелось ведро с водой, умываться, пока двое взрослых с разрывающимся сердцем смотрели ему в след. - Как же так, Серафим, он же такой хороший растет, семь сотен всего, малыш совсем, как так можно, никого не обидит, пущай что нет у него… - Молчи ты, все всё понимают, у каждого своя ноша, сколько бы мы не обсуждали это, не поможешь, дети, даже наши, всегда жестоки, особенно к другим. - Но как же, на цепь не посадишь, ни их, ни его. Бесенята. Серафим молчал, наблюдая, как обратно бежит Миша, и резко спросил: - Слышала Колокол? Василиса ахнула, раскрывая глаза: - Не говори, что над ними, - и получив утвердительный легкий кивок седой головой, продолжила - Вот же, значит траур будет, хоть и посмотрим, кто… - тут ей пришлось замолчать и щелчком открыть калитку, чтобы пригласить своих двух гостей, бежать в дом, чтобы шаль не поднялась, обнажив то, что показывать нельзя, и доставать всё, что она успела наготовить, только увидев несколько часов назад чёрного от злости Серафима, сразу все поняв и молилась, когда готовила, и за него, и за Мишку, и за обидчиков, чтобы все живы были. Трапеза надолго не затянулась. Осоловевший ребенок из упрямства разговаривал, улыбался, но от всего пережитого спать хотелось неимоверно, в четыре руки его обмыли от пыли, уложили на еще теплые полати, задернув шторки. А взрослые вышли в сад, под тень яблонь, и молчали, думая каждый о своём. Первой тишину нарушила Василиса, всё ещё сомневаясь в правильности своих слов: - А я считаю, что так и надо. Что как с прокаженным? Хороший, правильный, наш ангелочек. Колокола так просто не звонят, плохо воспитывали, значит. Ни словом, ни делом же. - Да, Петровна, но они тоже дети, на сотню-две старше будут, но все равно – дети. Сейчас-то время спокойное, как вспомню наше, мы уже в четыреста… Эх, но детство-то, на то и детство. Не враждовать, зла потом хватает, Мишка добрый такой, должен дружить, на гулянки ходить в соседнее Поднебесное, весь в грязи возвращаться, чтобы даже вычесывать еще два дня пришлось, но с улыбкой. А не золотом незаслуженным реветь, копаться в книгах и в школу наотрез отказываться идти. Да и мне уже… - Серафим замолчал, глядя на белую орлицу, что кружила наверху, выглядывая что-то, как будто вслушиваясь в их диалог, как и еще один, надежно спрятанный за кустами разросшегося ревеня, присутствующий в разговоре. - Помню я, как все в деревне всполошились. Кто ж в своём уме от ребенка откажется, да буквально на дорогу выкинет. Под кустом, ещё бы подожгли. Хотели себе забрать, мол, благодать, а как узнали, так чуть ли не сами под тот куст снова и не бросили. Не дело это. Все в деревне обсуждают, что мы с тобой на пару свихнулись на старости веков. А я и не отрицаю, раз мне не дали ни мужа, ни ребенка, так будет моим, хотя бы, племянником, если не внуком. Ты же не думал, что все тебе одному, - хитро улыбнулась старушка. Двое взрослых людей обсуждали, что уже давно думали, опасаясь друг друга: седовласый мужчина в огромной белой тоге сверху, спадающей на траву и как-то странно лежащую поверх спины, женщина в платье и в длинной-длинной шали, тонкая и худая, с остро-торчащими лопатками даже сквозь ткань, между которыми лежала тугая коса, черная, как смоль. И мальчик, в широкой рубашке с красным вышитым воротом, подслушивающий их, очнувшись только от крика орлицы на синем-синем с розовыми закатными прожилками небе, поджимая губы, и убегая обратно в избу, чтобы растянуться на полатях, засыпая мгновенно.