Но болит недостаточно сильно

Тихая деревня Вознесение была прямой дорогой к главному городу, столице всей страны. Она находилась в сени первородных лесов, обступающих её со всех сторон, из которых тянулись давно проложенные дороги, поэтому машины и повозки здесь были не редкостью, как и постоянно новые лица, вальяжно прогуливающиеся по поселению, осматривая резные дома, добротные, сделанные своими руками, а значит – надолго. Деревня, которая больше напоминала небольшой разрастающийся городок, славилась своими мастерами, коих было не так уж и много, но достаточно, все с говорящими фамилиями испокон веков передающие знания в роду: Гончаровы, Кузнецовы, Кравцовы, Мельниковы и перечислять всех поимённо можно было бы долго и упорно. Жили все умельцы на улочках под стать их профессии, поэтому заплутать можно было редко. Сыромятниковы на улице Шорной, Бронниковы на Кольчужном переулке, а Земцовы на площади Пасечников. Конечно, деревня непроста. Все как у всех, не считая, что у самой кромки черного леса был домик местного знахаря и духоведа. А вблизь к великому Дубу располагался Колдовской закуток. Да, волшба тут была. На этой улочке располагалось немного домов, всего пять-шесть, если шестой мог кто-то увидеть, скрытый под рунными знаками по всему периметру, как и вся улочка. О ней знали лишь потому, что арка, ведущая внутрь, была на территории деревни и сквозь неё было абсолютно видно всё обеим сторонам. Через всю территорию тянулась река, глубокая в середине, где даже ногами до водорослей не достать и якорь с лодки с трёхметровой цепью не достигнет дна. Звалась она Белянка, за то, что в полнолуние светилась вся неземным светом, тянула и звала к себе всех, кто хоть немного заглядится в её глубину, пытаясь рассмотреть своё отражение даже с высоты птичьего полёта. Помимо домов и реки были поля. Дикость, правда? Кто же добровольно пойдёт работать в поле, в полуденную жару, в самый сенокос. Были и такие в деревне, работали, окрылённые успехом прошлых лет, хорошим урожаем и поддержкой соседей. Поля и зерновые, и картофельные, даже кукурузные, с большими волосатыми початками, которые часто сыпались от зрелости на зазевавшихся ворон и прохожих. И зелёные налитые луга с выпасом стада коров, овец и коз. Тишь да благодать. Орут радостно дети, мчатся на ультразвуковой скорости подростки по своим взрослым важным делам, неспешно работают старшие и отдыхает пожилое поколение. Малышню и свою, и чужую, все знают в лицо, по именам и фамилии – они драгоценны, это нерушимая истина. В любой дом можно постучать с просьбой напиться от долгой игры в догонялки, так еще и с собой поесть завернут, в каждом огороде можно спрятаться за сараем, когда играете в прятки, никто не будет прогонять и кричать, чтобы убирались с их участка. За проступки могут ругать только родители, да и на ругань это не похоже – если есть вина, то ребенку идёт объяснение ситуации, почему так делать нельзя и как всё исправить. Сломал ветку у свежевысаженной соседской вишни – извинись и помоги подвязать, опрокинула таз с бельём – подними, признайся и помоги донести до бани. Никаких скандалов в тихой деревне не происходило. До одного момента. Тёмная чёрная ночь, густая, как деготь, из которой пробиваются вспышки молний и грохот такой, будто на небе в полной тишине бьют алюминиевые тазы и ведра, увеличенные в тысячу крат, заглушаемый только ливнем и разбивающимися о стекла домов каплями, норовящими их пробить. - Андрей, а Андрюш, ты спишь? – шепчет женский голос, шурша одеялами, по звукам, приподнимаясь на постели. - Нет, Люба. Не на шутку взбесновалась погода, никогда такого не видел, - мужской голос хоть и пытался тихо говорить, но, как известно, бас ничем не заглушить, - Василий говорил, что при въезде в город Его слышал. - Кого – его? Степаныча, что ли? Ну да, тот так кричит… - Не глупи, Люб, Колокол он слышал. Далекий, со стороны леса. - Да послышалось может, опять Кузнецовы балуются. Разговор стих, беспокойный сон пришёл к Андрею, уснувшему на левом боку. Смазанные, неясные обрывки кошмаров, чувство безнадежности и чего-то неправильного. Опять этот сон. Встрепенувшись, он открыл глаза в полную темноту, и понял, что весь в холодном поту. Вслушивается, как сопит его Любовь, а сам задерживает дыхание, чтобы успокоить глухо бухающее в груди сердце. За окном будто булькает вода, ещё немного и польётся через ставни, стёкла треснут под давлением и весь дом утопит в мутной, неопределённого цвета, жидкости, мало чем напоминающей кристальную воду реки. Тяжелый вздох раздался в напряженной тишине комнаты, скрип кровати и шаги, до тех пор, пока не зажгли свечу, все же, электричеством пока пользоваться рано, шаровые молнии, они, говорят, стекла проплавить могут. Высокий мужчина поставил подсвечник рядом с изголовьем и придвинулся вплотную к окну, силясь рассмотреть хоть что-нибудь в непроглядной темени. Вспышка молнии осветила всю улицу Водников. Фигуру за окном, черную, впитывающую остаток света, стоящую неподвижно под ветвистой лещиной напротив дороги. Сердце Андрея зашлось в панике, он отшатнулся от ставней, нервно взмахивая и туша тем самым свечу. - Дрюш, ты чего, - бросилась к нему через всю кровать жена, дергая на себя и на ощупь усаживая в постель, - Что случилось? Дыши, давай, дыши, сокол мой. Супруг же крепко обнял её, зажмурившись, а потом вновь поднялся к окну, мысленно коря себя за слабость. Испугался, тоже мне, было бы от чего. - Что там, под орешником? Ты что-то забыл, когда рыбачил? – подняла свои светлые, даже в такой темени, глаза Люба, нахмуривая брови, вновь пытаясь разглядеть, что же это. Тучи медленно расступались, гонимые ветром, уносящим их в сторону леса за рекой, давая солнцу пробиться первыми лучами в небо. - Рассветет скоро, спать уж не лягу, а ты ложись, краса моя. Схожу посмотрю, что там лежит, может и правда, забыл чего, - Андрей судорожно вспоминал, не новенькая ли это кожаная куртка, или плащовка на лодку, пока собирался, натягивая на все ещё скованные страхом конечности рабочую робу. - Ну уж нет, с тобой пойду, - зашипела не хуже спущенной шины Любовь Алексеевна, зыркнув серыми стальными зенками, - даже не думай один ходить, я твоё лицо видела, ты так, даже когда на нас с девками в малиннике медведь вышел, не пугался, а перья распушил и чуть первый не кинулся. Любу уже ничем не отговоришь, если она решила, то так и будет. То, что теперь у нее фамилия Рыбакова, она не перестала нутром быть Яровой, такой же настойчивой и эмоциональной. Вдвоём они вышли на мокрое крыльцо, вдыхая запах озона, и направляясь к воротам. Несмотря на раннее утро, по ощущению, вся деревня не спала, окромя детей, соседи высыпали на улицу, выглядывая друг друга из-за калиток. Первой скрипнула зеленая дверца Рыбаковых, которые сразу потянулись к реке, к орешнику, а за ними и все остальные, будто что-то зная. Андрей сглотнул, прогоняя из головы память о силуэте, и ступил в густую траву ногой в калоше, чуть не проваливаясь в лужу. Сверток ткани, на вид грязноватый, весь неясно измазанный странными разводами, выделялся из общей зеленой картины, и по виду, чуть подрагивал, Люба, внимательно следившая за этим, ужаснулась – кто ж так щенков умерщвить захотел? Будто не знают, что все на свете не замолишь. Русый мужчина потянулся опасливо за клубком ткани, беря увесистое нечто в большие руки и почти летел, возвращаясь обратно на холм, к своим, чтобы его обступили любопытно со всех сторон, открывая свёрток. Тишина была не хуже звука выстрела. Кто-то осел на грязную дорогу, вперившись глазами в ребенка. Залитого кровью, золотыми слезами, еще с мягкой, перевязанной, и будто отгрызенной с одного конца, пуповиной, темноволосого и голубоглазого. А ещё он был другой. У него не было того, что было у каждого жителя деревни.

Крыльев.