Но болит недостаточно сильно

Ребёнок, даже бывший маленьким, с повышенной спокойностью и мудрым взглядом, не плача в истерике, взирал на это скопление народа вокруг его персоны с флегматичностью, чавкнув пухлыми губами. Сначала, доброй души люди, те же Андрей с Любой, если можно их так назвать, обмыли, попытались накормить ребенка, подсунув его кормящей недавней роженице. Та, увидев его, заорала, как не кричала никогда в жизни, даже веля проваливать, будто увидела кикимору. Пришлось кормить разведенным козьим молоком этого новорожденного страшнейшей бурей, пусть в чистой пеленке, но все равно такого чужого. Все это с испуганных попустительств местных, которые уже расшептали всем в деревне о найдёныше под лещиной. Бабка Галина Целовальникова, главная сплетница, уже наплела страшных подробностей, домыслов всем, кто забегал в её пристрой с самого утра: «Орешников мальчонка-то, загробник. К Святозару его сразу надо было нести, он даже когда на обрубки глянул, сразу понял всё. Беды жди от проказы ентовой». Созвали совет. Площадь Пяти Улиц или Трапеция была забита людьми, везде шепот женщин, бубнёж мужчин, возгласы детей, желающих пробиться поближе и посмотреть, что же там, интересного у взрослых, даже первые попытки взлететь, да кто ж им даст. Пересуды, разговоры и недовольные окрики тех, кто уже устал от гомона. Наконец, свершилось. В воздухе зависло молчание, только заметив старосту Вознесения, среднего роста мужчину, с длинными седыми волосами, волевым лицом и крыльями, нетронутыми чернотой, даже серостью, в сопровождении конвоя с серыми лицами: Андрея и Любви, у которой на руках возлежал в пеленках найденыш. Они вчетвером поднялись на помост, и староста немного напряженно хлопнул крыльями, привлекая к себе внимание, только после этого начав говорить: - Здесь я, услышьте меня, и глас мой, сейчас я говорю вам, внемлите словам моим. Сегодня, в страшную ночь, найден ребёнок. Кто свидетель? Подняли руки все свидетели, то есть люди с соседних домов близ Рыбаковых, человек пять, это старая чета Заливных и семья Чумаковых с взрослой дочерью, выдвигаясь толпой вперед, под суровый взор главного во всей деревне. - Расскажите, как это было, всем собравшимся, чтобы не было небылиц и пересудов, без прикрас и с честностью в словах, - староста обвёл взглядом компанию и остановился на главе семьи Заливных, - Владимир Иванович, подойдите сюда. - Право слово, Всеволод Бессонович, я же старый человек, ничего не видал почти, - при этом ворчании, всё же, поднимаясь на импровизированную сцену. Пересказав, что он видел своими же глазами, как и велелось, без прикрас, потому что сейчас излюбленных шуток бы не поняли, его отпустили обратно к народу. Тишина закончилась, остался шум, гам, вызванный словами старого шутника, у которого, правда, ни на одно перо не прибавилось темноты в и так пожухлых крыльях. Хлопок крыльев отрезвил всех, ожидая вердикт старосты, человека мудрого и справедливого, взявшего ношу решения проблемы: - Так вот, раз мы с вами узнали суть дел, нужно решать, кому отдать ребенка на воспитание. Не сможет он на улице выжить. А Рыбаковы взять не могут к себе, у них своих двое погодок, вы это и без меня прекрасно знаете, - староста продолжал просвещать народ, наблюдая вытягивающиеся и озирающиеся в поисках путей отступления лица. Никто в суете не заметил старика, прислонившегося к стене добротного кирпичного дома, наблюдающего за этим балаганом, который перебирал деревянные лакированные четки с маленьким серебряным крестиком, привязанным на леску. - Выбирайте, кто возьмет к себе мальчика, воспитает, как подобает, не окоротит ни куском хлеба, ни чистой водой. Сейчас произойдёт обряд имянаречения, чтобы после него я видел пред собой будущую семью его, я сказал. Завыл ветер в подтверждение слов, почти сбивая крылатые статуи с ног, которые боязно отнекивались перед неизвестным, страшным и нежданным ребенком, в один миг сбиваясь в кучи, сортируясь на немощных, немогущих, многодетных, слишком юных и неоперившихся, в итоге с каждым разом оставаясь в стороне. Всеволод же открыл огромный гримуар с именами, зависший в воздухе, как и его взгляд на ребёнке, стараясь не скашивать взор на бледных Рыбаковых, на поджатую губу Андрея и трясущиеся руки Любови. Они жалели ребенка, это было видно, но мужчина рассказал только им двоим о черной тени перед окном, бесформенной и пугающей. Нет, чернокрылым ребенка точно не отдадут, его сгноят там, пусть незаметно, но это будет не личность, а только осколки, но и светлым не отдать, они все люди до костей боящиеся неизвестного, незнакомого и скорее сбегут в другое место, чем будут жить, воспитывая приемыша. Незадача. Но сперва – имя. Пробежавшись взглядом по строчкам, он сосредоточился на первой букве, обычно, когда устанавливаешь связь с миром, самой волшбой, то природа сама подсказывает, как можно назвать человека. Например, в видении у Беримира в ладонях оказался сфера воды и земли, попросту грязи, как символ планеты, а у Звениславы крепко сжатый колокольчик и радостная улыбка. Тут же ничего не происходило, сколько бы он не сосредотачивался, даже не видел самого ребенка – такое тоже было, когда он рождался нейтральным, вольным выбирать, что хочет, их называли Иванами или Настасьями. Тут он услышал женский сочетанный визг, далеко, будто сквозь толщу воды, и детский смех совсем близко, только после очнувшись и узрев будто разломанный на две части талмуд, с постоянно мельтешащими листами, а над ним имя «Михаил» огромными, пылающими огнём, буквами.