Foreigner's God

      Он просыпается от того, что его настойчиво трясут за плечо. Эшли склоняется над ним, что-то тараторит, на лице — ужас. Требуется несколько мгновений, чтобы понять: — …до бежать, Луис, быстрее!       И правда, надо.       Мендес идет спокойно, ровно, и каждый его шаг выжигает под ним почву. Мендес идет, и Луису кажется, что это идет сама смерть. Какое ироничное сравнение. Он несется сломя голову, ошпаренный всеми воспоминаниями сразу. Истерически промелькивает: “Удобно, не пришлось придумывать, как вести себя с янки”. Едва сдерживается, чтобы не расхохотаться.       Мысли, кажется, слишком утяжеляют его голову, сказывается и на физических способностях: чувствует, как его с такой силой отбрасывает в сторону, приложив о дерево, что каждая кость в его бренном теле меняет свое положение. Еле-еле держит глаза открытыми, в расфокусе улавливает приближающийся почти трехметровый силуэт. Думает: так и не выбрал себе эпитафию.       Силуэт ни капли не реагирует, когда в него прилетает несколько пуль. И в воображении дорисовывать не надо, и так знает, что даже не морщится. Звук столкновения металла с деревянно-мертвым телом глухой и неприятный. Зато направление движения меняет, позабыв о почти доломанной игрушке. После Луис отправляется в блаженное небытие.       Когда приходит в себя, по солнцу понимает — дело дрянь. В отключке он пролежал приличное время, и теперь непонятно, куда бежать в принципе. Он не то чтобы и может. Голова, как и все остальное, болит нестерпимо. Когда подходит к мосту, вернее, к тому, что от него осталось, в затылке холодеет. Ну, янки не может умереть, особенно теперь, когда у него Эшли. Один шанс к бесконечности.       Срезает путь всеми существующими и несуществующими способами, забыв, заставив забыть, о том, что нужно забрать. Добирается до лекарства, потом до замка только на вере в чудо. Когда доходит до нужной точки и не обнаруживает никого, хочется сесть на землю, обхватить голову руками и завыть хором с Les Colmillos, бегающих где-то неподалеку.       Уже в который раз пытается связаться с Леоном по рации, но там — сплошные хрипящие помехи. Когда вот-вот собирается уйти (за “Янтарем” ли, в мир иной ли), видит на экране знакомое лицо.       С сердца спадают подвешенные гири. Не воскликнуть радостно-но-в-рамках-приличного не получается, получается только за. Голос у янки звучит самую малость насмешливо. Отпускает шутку в своем стиле, и — слышно — сам же ей доволен до жути. Или не ей. После этого становится чуть серьезней и спрашивает: — Ты?..       Луис расплывается в идиотской улыбке: — Mejor que nunca. Жду тебя в саду, прекрасный принц. ¡Ciao!       И только Эшли слышит вздох, который вырывается из Леона: отчетливо облегченный.       Луису все еще нужно забрать “Янтарь”. Конечно, маршрут перестроен на янки, но Ада и сама вполне может его найти. Читалось что-то такое между строк. И не только это. Трясет головой — нашел время. Искренне надеется, что успеет, пока Леон и Эшли будут добираться до сада, совершить свое кругосветное путешествие. И, конечно, ничего у него не получается.       Они сталкиваются в крошечном коридоре, в который Луис решился выйти из своих лазеек, потеряв уже всякую надежду найти, успеть, пока еще не поздно. Не совсем сталкиваются — его берут в захват. Потом, когда понимание доходит, хватка ослабевает, только чтобы скрутить горло с новой силой. — Где ты, блять, был? Тебя не было ни в саду, ни в зале. Где. Ты. Был, — голос у янки дрожит от чистейшей злости, которая входит между лопаток лезвием ножа.       Его с силой отталкивают от себя, и, развернувшись, Луис видит перед собой Леона, с рвущей и мечущей яростью в глазах, без Эшли рядом. И это плохо-плохо-плохо. — Где… — он не успевает закончить. — Забрали. Пока мы скакали по твоей указке от одного места к другому.       Луис моргает, наблюдая, как по-живому пульсируют вены на руках у Леона, переводит взгляд к лицу, уставшему, как обычно; под глазами лежат темные тени, но далеко не только от экскурсии по замку ужасов. Достает из кармана жестяную коробку, обмотанную желтым скотчем, который вспыхивает в полутьме маленьким солнцем, трясет ей в воздухе. Нагло врет: — Это. Янки, я не сверхчеловек, как ты, заняло чуть дольше ожидаемого и оказалось чуть сложнее, чем думал. Мне тоже пришлось побегать.       Леон хмурится, но плечи его опускаются. Расслабился, сработало. Стыдно, но только немного, сейчас главное — не дать ему сорваться. Кидает коробку в руки, и он ловит ее как-то…неуверенно. Что с ними успело случиться, пока Луиса не было? Ни на секунду нельзя оставить. — Много с тебя не возьму.       Янки садится на большой деревянный сундук, молча достает шприц, молча вкалывает лекарство, после сжимает и разжимает ладонь, будто приноравливаясь к ощущениям. Ядовито-черное откатывается, как в обратной перемотке, от рук и лица. — Опять сбежишь?       Луис вздрагивает, отклеивая взгляд от предплечья и спазмически перекатывающихся мышц. — Могу не сбегать.       Сбрасывает ответственность: то самое “ну, если захочешь, приезжай”.       Он хмыкает, поднимается и идет вперед. Когда почти кладет ладонь на отполированную до блеска дверную ручку, поворачивается и смотрит вопросительно. Неозвученное “мы”, только теперь яснее. И Луис хватается за него, как за протянутую руку, почти бежит вдогонку. Amigo, можно быть хоть немного не таким очевидным.       Очень непривычно идти, не скрываясь в тенях, не сливаясь со стенками и не пробираясь по сырым, темным и узким тайным проходам, но янки на его предложения быть чуть менее заметными только отмахивается. Хотя Луису почти не приходится тратить патроны, Леон делает всю грязную работу, пока он прячется за колоннами, скамейками, шкафами и черт знает чем еще, очевидно, больше отбиваясь, чем нападая.       Когда стоит — на этот раз — за рыцарем, боковым зрением засекает приближающегося к Леону сбоку огромного, располосованного урода, держащего в руках топор. Который также неумолимо приближается к его шее, а тот так не вовремя отвлекается на подошедшую с другой стороны излишне благодарную публику.       Про себя начинает читать “Отче наш” и стреляет в тот самый момент, когда лезвие вот-вот достигнет рельефно выступающей вены. Пуля со звоном рикошетит (молитва помогла, не в Леона), и, повернувшись на звук, янки перебрасывает с нечеловеческой скоростью нож в левую, рывком всаживая его прямо в центр груди. Бросает взгляд на Луиса, и так и хочется заботливо прошептать “не отвлекайся”, но в мгновение, когда он уже открывает рот, чтобы озвучить, конечно, нарочито саркастично, его прибивает к земле всей ее же тяжестью, потому что Леон подмигивает. И продолжает раскидывать бесноватых и одержимых направо и налево.       "Туше".       То, что он не ловит пулю или стрелу в область сердца, чтоб то уже наконец перестало, видится статистической оплошностью. Потому что думать получается только о по-смешному довольном лице янки, а не о том, что танцуешь в обнимку со смертью, где одно неверное движение, одно непопадание в такт непременно приведет к заранее вырытой специально для тебя могиле.       Когда оба подползают друг к другу после боя, Леон все еще выглядит как сытый кот, как будто это не ему пять минут назад чуть не отрубили голову к херам. Луис одергивает себя: во-первых, сколько раз не то что за жизнь, а за этот день янки такое пережил, а во-вторых, он, банально, чувствует себя лучше из-за ингибиторов. От осознания последнего Луис тоже довольно мурчит, ухмыляется в ответ: — Хорошая работа, Санчо, как и подобает верному оруженосцу.       Радостные искры у себя в глазах чувствует физически; они перепрыгивают на губы, заставляя их растянуться в полноценную улыбку, поджигают зрачки напротив. — Думал, их задача — это защищать оружие, а не хозяина.       Луис давится воздухом от сразу двух врезавших ему по лицу мыслей: глупейше пошлой “он сказал: хозяина” и предательски теплой “он сказал: я тебя защищал”. Отвечает невпопад: — Вообще-то, еще и коня, — и с ужасом наблюдает за тем, как лицо Леона становится еще довольней.              Куда еще. — Спасибо, — вот так просто, без закрытых глаз, без испанского, без трескучего ужаса под ребрами. — Обращайся, — подкрутить настройки и вернуть голос к нормальному звучанию.       А потом янки наклоняется вперед. У Луиса в последнее время дежавю на дежавю, но в этот раз он заставляет себя не двигаться, замереть, заглушить все мысли, на полной громкости оставив только стук казавшегося давно ненужным органа. Заходится и правда так, как будто сейчас выйдет из строя уже навсегда.       С очень спокойным, скорее, отсутствующим (или потерянным в секунду?) лицом протягивает руку и проводит ему по волосам. Запоздало дергается, как Луис в ту ночь, с грохотом вернувшись в сейчас, и произносит оправдательное: — У тебя там куски… — (чего? разбитых в сантиметре от лица ваз? чужих, прогрызенных паразитом мозгов? как же все равно) и собирается отвернуться.       Луис знает, что никогда не отличался особой рассудочностью, холодным умом, если в омут — то с головой, но тут — видел Бог, видели все его ангелы — он старался, как только мог. Выправлял словами жесты, а жестами слова, чтобы, не дай вышеупомянутый, никто ничего не заподозрил, не увидел даже краем глаза, не проанализировал краем мысли, и можно было бы выскользнуть через приоткрытое окно спальни, как вор, но с пустыми руками (да, закатал, застелил и закутал искусно, конечно, только руки-то дырявые, как и голова с сердцем, все просочилось).              Потому что знал, догадывался, блять, куда захотел постучаться, с какой вероятностью откроют, и как самому уже давно привычно стало шататься без места жительства. Так что эту схему он вдоль и поперек изучил, не сработает.       С ужасающей уверенностью смертника перехватывает руку, ту самую, с его отпечатком (надо будет перевязать), и произносит: — Si quieres tocarme, puedes hacerlo, sin más preámbulos, — и мысленно продолжает незаконченную молитву.       Леон напрягается и тоже смотрит, как на камень, к которому привязан веревкой и который вот-вот сбросят в море. Медленно и ломанно перемещает взгляд на свою руку в его руке, такой же тернистый путь прокладывает обратно.       Практикуем испанский.       “…y líbranos del mal. Amen”. Молитва заканчивается, другие он к чертям уже забыл, так что сейчас начнет на память читать стихи. Может, Лорку? Его любимое — "Muerto de amor".       Леон оживает, высвобождает руку и… возвращает ее к волосам. Аккуратно вытаскивает — все-таки — осколки, отряхивает от фарфоровой крошки механически, сконцентрированный на этом занятии в той же степени, как и на любом другом приказе, который исполняет, пока Луис смотрит на него во все глаза. Последнее движение, которое расходится по телу, как круги на воде, ладонь, немного запутавшаяся в жестких прядях, и очередное перебитое: — Теперь порядок.       Никакого порядка и близко нет.       Луис не может ни выдохнуть нормально, ни вдохнуть, так что предпочитает обойтись языком жестов, глупо и коротко кивая. Надеется: если Рамон сейчас за ними следил, ему все понравилось. И оказывается прав. — Мистер Кеннеди, вы, кажется, решили зачем-то подобрать снующую по замку крысу. Возьму на себя смелость сказать вам, что ваш выбор союзников оставляет желать лучшего. На сцене он, может быть, и старается играть Don Quijote, но реплики, которые он помнит, скорее принадлежат Yago, — слова противно и склизко льются из динамиков.       Леон ни на секунду не меняется в лице, только шепчет: “Опять этот урод”, — и Луиса подмывает спросить, как янки относится к Шекспиру. И к тому, что сейчас услышал.       Голос продолжает, и хочется закатить глаза: Рамона никогда нельзя было заткнуть в его высокопарно-образных речах. Мерзкий, занудный, поехавший карлик. — Но, мистер Кеннеди, вы и сами не дотягиваете до образа рыцаря. Где же ваша прекрасная дама? — и заходится хриплым хохотом.       Брови янки сводятся к переносице, он начинает перезаряжать дробовик, а после поворачивается к Луису и бросает: — Пойдем, нужно торопиться.       Он бездумно кивает — невероятно, но факт: разучился разговаривать — и плетется следом. Леон, ты же не будешь вдаваться в литературоведческий анализ, не будешь уточня… — Ты же работал на них?       Joder.       Мир, и без того потрескавшийся, мелкой крошкой рассыпается по полу вместе с фарфоровыми вазами. “На кого?”, “Не понимаю, о чем ты”, “На что это ты намекаешь, а, янки?”: — Да.       Он прижимается спиной к холодной стене. Ждет громким, пищащим от радости голоском произнесенного “пли” через динамики. Но Леон опять, опять не стреляет. Ни взглядом, ни жестом, ни словом, ни пулей. Не задает ни одного вопроса, просто кивает головой. Зачем-то выбрал его — в каком смысле, за каким чертом — и теперь приходится терпеть все новые и новые всплывающие на поверхность ужасы.       Луису тоже приходится терпеть — делить себя с кем-то еще. И ладно бы что-то хорошее, а так — сплошная гниль. Все разложившиеся, разорванные в кишки и мясо трупы, которые успел оставить после себя Леон, теперь — на блюдечке с голубой каемочкой, обвязаны красивой лентой.       Вот мой настоящий подарок тебе. Нравится? — Не сложно понять. Ученый, Амбрелла, разработка лекарств, вирусология, “мне так легче”, — кто сейчас должен оправдываться и почему это делает Леон? — не в отпуск же ты сюда приехал. — Может и в отпуск. Повидаться с родными, — слова глухо, будто из них вытрясли весь звук, отскакивают от стен.       Леон усмехается. Ничего смешного. — Ничего смешного, — эхом дублирует собственные мысли, — я родился здесь, — потянул клубок за нитку, теперь гляди, как разматывается, — дед воспитал. Потом я сбежал в пятнадцать. Мотался по всей Испании года три, на какую только отвратительную дрянь не насмотрелся. И какую только не попробовал. Даже в приют успел загреметь, тоже сбежал. Так — пока не заметили крупные дяди на одной конференции, куда я пробрался. Смешная история, расскажу позже. Грант, университет. Дальше ты знаешь. После…после пиздеца в Раккун-Сити пришлось уйти. Иногда кажется, что смерти просто нравится идти на один шаг впереди меня, — от этой фразы Леон ощутимо дергается, а Луис продолжает — письма от деда перестали приходить. Думал из-за того, что постоянно переезжаю. Решил — почему бы не вернуться. Оказалось, он умер на охоте, напали зараженные волки, а дом чудесным образом сгорел. Мендес явно приложил к этому руку. Я как…как лучше хотел, помочь избавиться, только получилось — как всегда. Банально: увлекся. Теперь вот — с тобой стою.       Вот, блять, и дошел до исповеди. Серьезно, увлекся? Да, многое решил опустить и слишком многое сказал не теми словами. Nada nuevo bajo el sol.       Может быть, еще расскажешь, как хотел изначально воспользоваться им, как более удобным вариантом? Что связался с кое-кем сам. Что сделал это до того, как тут появилась Эшли, поэтому вот так — сглупил. Не подумал, а теперь под сердцем несешь образец доминантного Плаги, который должен был передать через одну очаровательную, знакомую вам обоим, шпионку в руки, возможно, еще более поехавшего фанатика, чем Сэддлер.       “О, точно, ты наверняка знаешь его — Альберт Вескер, ну, тот самый. Но я честно думал, что смогу как-нибудь выкрутиться. На импровизации. И с тобой у меня все — на ней же.”       Нет, это мы оставим для другого визита в исповедальню.       Такими короткими предложениями, так безэмоционально думал, будет говорить, только если лоботомию сделают. Хотя здесь, как чувствует, выскоблили сразу все: и мозг, и сердце, и душу. И если Леон сейчас ответит “спасибо” или “мне жаль” — Луис собственноручно пустит себе пулю в лоб.       Только он подходит ближе, долго смотрит на него, после говорит, таким же спокойным и тихим голосом, как будто они тут, блять, погоду обсуждают, как будто где-то там Эшли не выкрикивает раз за разом имя, в надежде на спасение из слишком-для-кого-угодно (кроме имени, конечно) кошмара: — Я тоже…То есть, я вырос в приюте. Родителей убили, они…были преступниками. Я поступил в академию. В первый рабочий день приехал в Раккун-Сити. Этот день — тот самый, — Леон делает большие паузы, долго подбирает слова, морщит лоб, должно быть разучившись говорить с живыми существами о себе и о том, что режет по больному, — потом тоже много “пиздеца” было. Ты не один тут такой особенный.       На последнюю фразу можно было бы обидеться, если бы “особенный” не было неправильным звуковый переложением “поломанный”, и, хоть он и догадывался, что янки движет не только безраздельная любовь к родине, не понимал — насколько все херово.       И…Раккун-Сити. Луис и правда удивлен, что в их вторую встречу Леон ограничился только фразой “оставил бы догнивать”, а не нашел новый мешок, не засунул его туда и не выкинул в толпу зараженных. Или в озеро с еще живым Del Lago.       Бесы на обоих плечах так и подначивают всхохотнуть — это их самый долгий и самый осмысленный диалог за все время знакомства. От своей прямоты тянет блевать, а Леона — схватить за ворот его футболки и спросить: что за хуйня? По-хорошему, мог бы выбить всю нужную информацию, или, опять же, без церемоний, заставить довести до объекта А и до объекта Б. Претит прекрасной, незапятнанной даже в облепивших ужасах прошлого душе? — Почему не сказал ничего или, не знаю, не пригрозил пристрелить, если не помогу?       Господи, наконец-то озвучил самый важный вопрос. Аттракцион невиданной честности продолжается, а стоило бы попридержать свой язык без костей. — Ты сам все время лез с этим, — Леон смотрит на него немного удивленно.       Луис морщится от формулировки. — А поверил мне с чего вдруг? — Тебе же нужно отсюда выбраться.       Бинго. Только от слов Леона одновременно становится и легче, и хуже.       Но в голове у Луиса пазл так до конца и не складывается. Тем, кому доверяешь факультативно, не даешь себе зализывать раны, не вытряхиваешь у них из волос остатки прошедшей битвы. Не рассказываешь им о своей жизни.       Он подходит к янки чуть ли не вплотную. Чувствует себя как на иголках — впиваются в каждую клетку тела. Они и так стояли близко к друг другу, теперь до лица — сантиметров десять. Новый рекорд. Луис смотрит на Леона с такого расстояния, при хорошем освещении, не при обстоятельствах между жизнью и смертью (хотя тут он бы поспорил) впервые: видит синяки под глазами, тонкие полоски морщин, особенно выделяется та, что между бровями: конечно, он часто хмурится.       Вот и сейчас: они сначала взлетают вверх, а потом сбегаются практически в одной точке. Очень хочется разгладить легким движением. Он карт-бланш Леону уже предоставил, сам же собирается без пропуска. Поднимает руку медленно, как перед диким животным: чтобы не спугнуть и не разозлить — ведет к лицу, проводит средним и указательным пальцем по линии, немного надавливая, заставляя расслабиться. Произносит, подписывая ставший привычным смертный приговор: — No es solo eso.       Отходит на несколько шагов, улыбается зависшему янки и идет вперед, целомудренно его огибая. Не сбегает, нет. У этой фразы миллион и одно значение, у жеста, хоть и меньше, но тоже присутствуют, так что он оставляет за Леоном право выбрать то, которое ему нужно больше.       Когда они врываются в зал под леденящий душу аккомпанемент криков Эшли, янки одним движением заводит его за спину, закрывая собой, но этот героический жест никого не спасает. Пока Луис летит в бездну, думает о своей так и не сочиненной эпитафии, и о том, что никому уже ничего выбирать не придется.